В Свете Голубых Огней.

Жар вокруг не был похож на привычное летнее пекло. Лето всегда было приятно горячим, с прохладным ветром и счастьем на лицах детей, что могут покупаться в реке. Сейчас же пространство вокруг ощущалось печью, адским котлом на земле. Повсюду слышались крики взрослых и детей, а треск горящего дерева отдавался звоном. Алые отблески сияли на траве, покрытой утренней росой, как кровавые пятна. Не было тех улыбок и девчачьих визгов от того, что мелкие проказники плескались в них ещё прохладной водой. Лишь ужас. Лишь боль. Деревня горела. Будь это простая картина, Чуя бы восхитился её прекрасным ужасом, вызывающим дрожь. Но это не картина. Это ужасная реальность, где горящие крыши из слишком сухого и плохого дерева падают и раздавливают людей, оставляя отвратительные и непоправимые ранения с ожогами, но чаще перекидываясь на ткани и сжигая заживо жителей и старинные свитки с картинами и письменами. Детский плач казался во всём этом воем сирены, предупреждающий о гибели. Но если сирена создана, чтобы предупредить, эта сирена — предвестник ещё больших смертей. Чем громче вой, тем страшнее реальность. А если вой затихает, то слышится душераздирающий крик убитой горем матери. Мужья теряли своих жён и детей. Они не могли рыдать, а лишь до крови стирать руки о поваленные балки, лишь бы спасти хоть кого-то. Все дома полыхали так ярко, что могли бы соперничать с самим солнцем, а старые колонны падали с ужасными звуками, затягивая остальные дома в свой огненный танец, как фишки домино. Ни одно здание не оказывается не охваченным. Лишь библиотека, стоящая вдали от всех зданий, оказалась нетронутой. Многие уже стоят на коленях перед домами, молясь богам. Многие уже не откроют глаза. Чуя бежит вперёд, с ужасом замечая кровь практически везде вокруг себя. Она заливает лепестки белых цветов, траву и впитывается в ткани штор, колонны, даже в глиняную посуду впитывается, оставляя пятна. Множество раненых стараются уйти, но есть те, кому суждено остаться здесь на века. Сегодня умрёт слишком много людей. Их кровь застелет некогда райские земли, а крики навеки застынут в утренней росе, пока хладные тела не сгорят дотла. Пока ледяной ветер не унесёт с собой запах смерти, а дождь не смоет кровь и слёзы. Парень осматривается и по пути старается помочь, кому как может. Он тащит ведра воды, как дурак, надеясь этим исправить ситуацию. Он забегает в полуразрушенные дома и ищет застрявших под обломками… Но его сердце всё сильнее заходится в груди тревожным стуком, а глаза слезиться от едкого дыма. И впервые в такую жару он мёрзнет. Холод бежит вдоль позвоночника, сковывая и разрывая на части. Всё тело словно окунули в первый снег, что укрыл землю покрывалом. Это… Ужас, что он видит вызывает лишь боль. Лишь слёзы и гнев. Гнев, сливающийся со страхом, неприсущему господину. Накахара бежит к зданию, где в самый первый день своего приезда слышал разговор молодых девиц. Это кажется таким давним и далёким. Словно не он буквально неделю назад вернулся домой, а кто-то другой. Он помнит смех, предположения о его возвращении… Он помнит тех девушек и даже эти глупые имена: Ана-сан, Юна, Кириша… И до него доходят мольбы, на которые не может не ответить. Он не может игнорировать ужас, скрывающийся под ними. Он не может не обернуться. — Прошу, помогите! — звучат жалобные стенания. Подбежав к зданию ближе, Чуя заметил повалившуюся с той стороны крышу, под которой лежала девушка. Внешне она была неприглядна, но в голове вновь всплыл женский разговор. Её, кажется, звали Кириша, и именно она говорила о том рыбаке, что выловил их слугу из реки. Именно она порвала в тот день юбку, что вызвало смех у её подруг. Ох, как весело они смеялись тогда. Их взгляды горели, а громкие разговоры лились до вечера. Но теперь она кричит и рыдает, стараясь выбраться из-под обломков собственного дома. Её лицо покрыто волдырями от ожогов, а волосы были залиты кровью, от чего чёлка прилипла ко лбу, повторяя его неприглядную форму. Под её ногтями грязь и кровь от того, как она старалась выбраться из-под обломков. Она видит господина, что обсуждала с подругами и вновь тянется к шансу выжить, как росток к солнцу. Кровавые пальцы тянуться к ноге, пока взгляд Кириши заливают слёзы. — Прошу… Я прошу Вас, успокойтесь! — прикрикнул Накахара подхватывая обгоревшие обломки, стараясь просто не смотреть на измотанную девицу. Их возможно было поднять. Он собирается их поднять. Он поднимет их. — Мне нужно лишь мгновение! — голос почти срывается от накатившего ужаса. Он почти слышит, как под весом навалившихся балок хрустят её кости. Чуя почти сам ощущает, как плоть разрывается от давления, и тошнота подкатывает к горлу. — Прекрати! — раздаётся над ухом, когда деревенский кузнец подбегает со спины. Его руки плотно обхватывают плечи, когда он встряхивает молодого господина. Что он чёрт возьми должен видеть? Огонь? Смерти? Развалины? Кровь?! Кровь. Вот оно что. Её ненормально много. Зрачки сужаются на месте, где здание придавило девушку. Кровь лилась рекой, а из-под особенно тяжёлой балки виднелась разорванная плоть и то, что она скрывала — внутренние органы. Её тело было почти разорвано на две части крышей собственного дома, когда она убегала. Теперь она лишь ещё одно имя, что будет в списке погибших. Но девица всё ещё стонет и рыдает так громко, что начинает звенеть в ушах. Она всё ещё надеется на жизнь, на спасение и жизнь, которая может её ждать. Позади где-то падает ещё одно здание, поднимая пыль и вызывая ещё больше криков. Всё просто начинает сливаться в один громкий звон. Огонь, что медленно разгорался на обломках, наконец, загорелся ярче, касаясь одежды раздавленной девушки. Чуя не слышит адского крика, что срывается с розовых губ. Он, как умалишённый стоит и смотрит, как прекрасные одежды сгорают, а человек под ними превращается в кусок жареного мяса. Почему-то именно сейчас слёзы заволакивают глаза, заставляя адское зрелище расплываться и сливаться в одно алое пятно. Множество раз до этого Чуя видел смерть. Его заставляли смотреть. Учили, что смерть — не конец и все способны переродиться. Смерть — естественная часть жизни. Но каждый урок был полон ужаса, а Чуя не плакал. Кэнсукэ был горд и всегда ласково гладил сына по плечам, пока перед ними медленно вспарывал себе живот кто-то из бывших послов деда. И молодой господин верил, что он молодец. Что смерть — это лишь начало большего. Что он может смотреть на это. Он верил в это всем сердцем. Но именно сейчас он готов разрыдаться, как ребёнок. Готов закрываться руками и кричать, чтобы его отпустили и не показывали этого. Но он не ребёнок. Чёртов Чуя Накахара, ты не ребёнок. А даже будь им, ты должен смотреть и терпеть. Это позор. Он наблюдает, как горят дома, как умирают люди, и ничего не делает. Ему стоило бы вспороть себе живот за то, что он позорит свою семью. Он позорит всех, кто, как и он, называют себя самураями. Всё же честь должна быть превыше всего остального. Умереть с честью — то, как должна заканчиваться жизнь. Когда-то давно, за уроками стрельбы, отец со всей строгость вдалбливал сыну в голову, что страх смерти — это лишь глупость. Он говорил, что все умрут, и Чуя тоже. Что его тело когда-нибудь сгниет в толще земли, и о нём лишь вспомнят, читая свитки. Но совсем маленький ребёнок, держащий натянутую тетиву, лишь громче плакал, не в силах застрелить белого кролика, мирно поедающего зелень. Тогда старший Накахара называл его позором. Его и без того суровый взгляд приобретал страшные нотки холода, а голос наливался свинцом. Он не мог тогда. Он был позором. И сейчас не может. Сейчас он тоже позор? Отец преподал сыну много уроков за время обучения. Он ни в коем случае не был плохим человеком. Кэнсукэ был любящим отцом и мужем, но строгим наставником и опасным противником. Были ужасные уроки, при вспоминании которых тело немеет. А были такие, что ты не ожидаешь получить от такого человека, как Чуин отец. Этот человек всегда был странным для Молодого Господина. Он и был, и его не было. Отец был тенью облаков, что изредка закрывали солнечный свет, а иногда вторым солнцем, появившемся на небосводе в ясную погоду. Возможно, он чем-то похож на этот пожар. Его не было, никто не думал о нём, и он возник из ниоткуда и заполнил собой всё пространство. А после он исчезнет, так же как и начался. В никуда. Но мужчина забрался даже туда, где его быть не должно было, и сжёг то, что когда-то играло важную в детстве роль. Он сам сжёг остатки того ребёнка в своём сыне, чтобы увидеть в нём своё отражение. Но мёртвое не цветёт. Матушка права. Это было так много лет назад… И вспоминать это сейчас, у врат Ада, открывшихся на юге Японского материка? Зачем он это вспоминает, чувствуя прохладные дорожки на щеках? Ветер с завыванием поднимает огонь к небу, что меркнет на фоне алых горящих языков. Они извиваются, а дым горькой завесой накрывает деревню. Если бы сейчас пошёл дождь, то они бы могли спастись? Ах, если бы только пошёл дождь. Кстати, Ацуши никогда не любил огонь и дождь. В этом он был похож на домашнего кота. Мылся всегда один, в тёплой воде или в одиночной купальне. А в детстве так вообще тянул до последнего. В дождь сидел дома и, даже будучи совсем юным не поддавался на уговоры господина выйти побегать под дождём. А как он грелся у костра? То отсядет подальше, то от холода придвигается к Накахаре, поджимая к себе одежду и дрожа как осиновый лист. Но он ведь однажды спас людей из горящего дома. Вот уж точно, люди — удивительные существа. Сам огня боится, а ради жизни других готов пойти на такой шаг. А дом Чуи, наверное, тоже горит? Его родители уже мертвы или же с присущей им гордостью пробираются сквозь горящие доски? А Ацуши? Конечно, их пагода не рухнет, ведь части её выполнены из камня, а другие — из крепкого дерева, что вряд ли прогорит на столько сильно, чтобы рухнуть. Но её прежний вид не вернёшь. Все сёдзи явно сгорят дотла. Дерево сильно обуглиться. А может, некоторые старые балки не выдержат и всё же рухнут. Вероятно, комната Молодого Господина тоже в огне. Любимые истории, старые свитки с первыми иероглифами — всё пропадёт в пучинах ада. Собираешь вещи много лет, а они просто исчезают. Стоя перед горящим человеком, такие мысли, возможно, являются осквернением. Слёзы, что текли по щекам, высохли, но тело всё ещё ощущается слишком слабым. Ноги подгибаются и колени болят, когда Чуя падает, согнувшись в три погибели. Но он не смеет плакать. Он господин и выше чувств. Он должен беречь честь своей семьи. — Простите меня. — голос звучит тихо, когда собственное дыхание отдаётся острой болью в боку. — Простите! — срывается крик, угасая в какофонии звуков. Это извинение не мёртвой девушке. Вероятно, оно не имеет получателя. Земля уходит из-под ног, когда господин вскакивает. В глазах темнеет, а звон в ушах отдается болью во всём теле. Он не Ками-сама, не ему спасать жизни. В будущем Чуя сходит в храм и отобьёт поклон каждому умершему. Всё же в этой деревне все были знакомы. Каждый торговец, ранее улыбающийся из-за прилавка, теперь либо незрячим взглядом смотрит в дымное небо, либо со слезами старается спасти хотя бы свою собаку. А те музыканты с праздника? Их инструменты сломаны, а тела обуглились, пока те спали крепким сном. Но сейчас, несмотря на боль всех вокруг, Накахара должен спасти свою семью. Тех, кого он любит. Смерть — части жизни. Но почему она должна быть так ужасна? Почему высшие силы посылают на землю страдания, а не мирно забирают души в загробный мир для последующего перерождения? Что с этим миром, чёрт возьми, не так? Да всё не так! Кричащие, видящие смерть дети, раздающие матери над трупами младенцев, изнемогающие старцы — всё это делает мир неправильным. Сама мысль о том, что это называется миром, вызывает тошноту и боль в груди, от которой время, кажется, движется лишь медленнее. Мир полон страданий, и кто-то ищет в них философию. Но Чуе проще принять это как то, с чем стоит мириться. Он должен мириться с тем, что его родную деревню захватила в объятия смерть. Что её ледяные руки и поцелуи касаются каждого в городе, но не его самого. Хотя был ли у них выбор? А был ли он у Накахары? Огонь — медленный убийца. Он сжигает кислород и заставляет тебя задохнуться, даже не подозревая о невидимом убийце, горящим на первом этаже твоего дома. Или же пламя обхватывает твоё тело и заставляет чувствовать такие мучения, которые никому нельзя желать. И сейчас он в каждом доме. Обволакивает здания снаружи и пробирается внутрь, уничтожая признаки былой жизни, всё, что было когда-то дорого жителям. И до пагоды он добрался, обхватывая её пламенем, превращая в что-то наподобие спички. И ведь огонь горел прекрасно. Эта картина, написанная кровью, странным громким звуком стрельбы и слезами. Картина, заставляющая чувствовать жар напротив своего лица и ледяной пот, стекающей по спине и груди под одеждами. Вот бы пошёл дождь. Огонь поглотил уже всю крышу. А младший Накахара лишь может надеяться, что матушка не сидит за сёдзи второго этажа, что отец не сидит рядом и с тяжёлым взглядом смотрит в пол, пока жена отлаживает его плечи. Чуя хочет верить, что Ацуши не стоит за их комнатой, мысленно ругая своего глупого друга, бросившего их. Хочется, чтобы они все убежали. Чтобы они были в безопасности. Чуя не хочет слышать треска и чувствовать дрожь земли. Он не хочет крови. И он вбегает в здание, где дым заполнил всё пространство. Слуги бегают от колодца к дому с вёдрами, кто-то топчет огонь, а те, что поумнее, кричат, чтобы огонь засыпали землёй. Все суетятся, но никто не бежит на второй этаж, ведь лестницу охватило сильнейшее пламя. Нигде, чёрт их дери, нет родителей и Ацуши! Лестница под ногами впервые так громко скрипит. Огонь обжигает слегка загорелую кожу, а стены источают жар и запах, от которого Молодому Господину приходится прикрывать рот и нос рукавом. Пару ступеней с хрустом ломаются под ногами при быстрых и достаточно тяжелых отталкиваний от них. Резные перила покрылись тёмной коркой, блестящий в свету как масло. Но поднявшись картина выглядит ни капли не лучше. Все расшитые драгоценными нитями сёдзи сгорели. Колонны стенают от огня, а на некоторых уже появляются трещины. Стоит пробежать глубже в комнаты и видно, что все татами прогорели и наполнили этаж дымом. Футон в комнате родителей уже почти догорел, а две чарки с недопитым травяным настоем стоят рядом с ним. Но родителей просто нет. Чуя бегает по этажу, избегая огня и всё плотнее прижимая к лицу ткань рукава, что успел подпалиться. Да даже его волосы пострадали! Ноги болят, а дышать всё тяжелее и тяжелее. Но он заходит в последнюю комнату… И ничего. Пусто. Просто очередные сгоревшие вещи и единственная кисть для каллиграфии, оказавшаяся нетронутой. Забавно, что в этом адском котле уцелела такая простая вещь. Вероятно, это кисть отца. Она изящная и покрыта какой-то краской, что сделало древесину алой как кровь. Чуя берёт её и улыбается, рассматривая герб семьи, что отпечатан на ней. Прекрасный цветок камелии алого в цвет дерева оттенка. Эта комната ведь кабинет отца? В огне не разобрать, но когда-то здесь были сотни пустых и заполненных свитков. Однажды малыш Накахара нашёл отцовские письмена и не смог его прочитать, плохо понимая иероглифы. Но с возрастом он понял, что отец писал стихи, а тот, что он видел, был посвящён его матери. Он как сейчас помнит иероглифы с именем матери и цветов, с которыми он её сравнивал. Строгий самурай на деле был романтиком. Но одна из колонн, о которой когда-то говорил Ацуши, неприятно скрипнула, и раздался страшный хруст. С улицы сквозь сожжённые сёдзи донёсся взрыв, от которого вся пагода сотряслась. Это ощущалось, как шторм на корабле. Заносит вперёд, а после отталкивает назад, заставляя больно хвататься свободной правой рукой за горящую доску. И крик срывается с губ, а капли слёз собираются в уголках глаз от вздоха, что он сделал после. На ладони сразу же появляется покраснение, а маленькие волдыри появляются буквально на глазах. Пол под ногами начинает больше дрожать, угрожая прямо сейчас провалиться. И Накахаре нет времени думать. Он прячет кисть за пазухой и, прижимая больную руку к груди, выбираясь из комнаты, стараясь не спалить себя. И всё же огонь запускает эффект домино. Стоило одной балке сломаться, и за ней начали трещать следующие. Пол под ногами тоже начинает проваливаться, и господин постоянно до крови кусает губы, когда падает на покрасневшую руку. Но, добежав до лестницы, он с ужасом вспоминает о комнатке, в которой остановилась сестрица Кёка. Она была в самом отдалённом крыле дома, на втором этаже, и сейчас, оглядываясь по сторонам, он видит, что вход сломан. Сёдзи поставлены наискось, и лишь сильный мужчина бы сдвинул её, но не слабая девица с изящными светлыми руками. — Кёка! — кричит Накахара и бежит обратно от лестницы, подбегая к перекошенному проходу. Сердце замирает, стоит ему увидеть кровь на деревянной раме. Алые следы пальцев ещё не поглощены пламенем, а прямо за ними на полу лежит девушка с тёмными волосами, закрытыми подкрашенными глазами, в хададзюбане и с алыми следами на стёртых руках. Дым полностью поглотил комнату, а её кимоно, лежащее неподалёку, горит, ярко освещая тонкие губы. Всегда холодная, лёгкая на подъём Кёка без сознания на полу в горящей комнате. А на улице сквозь деревянные рамы видно луну. И в правду распустившаяся хризантема в лунном свете. Жалобный вздох вырывается из груди при виде сестры. Он знает, что она ещё дышит, судя по тяжело вздымающейся груди. И он хватается за покосившуюся раму, терпя боль, сжимает её и тянет, прилагая все усилия. Та со скрежетом поддаётся и отодвигается, позволяя, наконец, убрать руку, что начинает кровоточить. Боль заставляет сделать более глубокий вздох, с которым дым просачивается в лёгкие, после чего тяжёлый кашель застревает в груди. В ушах начинает звенеть, а сквозь пелену слезинок сестрица выглядит лишь пятном. Но эффект домино не перестанет действовать так просто. Раздаётся ещё один взрыв с улицы и дом вновь дрожит, а балки трещат. Одна из несущих опор ломается, а кусок горящей крыши с тяжёлым звуком падает на комнату. Падает прямо на место, где лежала сестрица. И раздаётся громкий хруст, с которым пол поспешно проваливается вместе с Кёкой. Чуя не слышит треск огня. Он чувствует боль, что пронзает всё тело как стрела. Глаза не видят чётко, а дрожь бежит по коже, сжимаясь в клубок в самом сердце. И он просто смотрит. Просто смотрит. Накахара и раньше видел смерть. Но никто не говорил, что он должен смотреть на смерть своей сестры. Только не такой… Отвратительной. Как человек должен реагировать на смерть? Рыдать? Кричать? Молить о своей смерти? Всё что угодно, но не просто смотреть. Не подойти ближе к краю, чтобы через силу разглядеть полыхающие доски, под которыми… Крови не видно… Она же могла…? Пожалуйста, скажите, что это всё сон. Пожалуйста, пусть пойдёт дождь и смоет все краски адской картины. Пожалуйста. Дерево разгорается всё больше, балки издают всё больше звуков. И господин знает, что ему надо… Ему нужно уйти. Он должен бежать вниз, пока не оказался погребён под обломками. Но тело ощущается налитым свинцом. Он должен жить. И эта жизнь медленно поглощается адскими красками. Словно на когда-то светлую палитру вылили стакан с ало-чёрной водой. Светлая краска никогда не будет такой же светлой. Уже нет. Рождён в знатном роде. Выращенный прекрасными людьми. Обученный грамоте и умению любить. Чуя Накахара впервые жалеет о своём рождении. Впервые он желает, чтобы его убили. Тело с тяжестью двигается меж горящих обломков, а голова кажется пустой. Он идёт к лестнице, пока его дом рушиться. Пока в дальнем крыле вновь с треском ломаются балки, а огонь всё больше охватывает комнаты. Жар окружает тело. Слёзы всё ещё наворачиваются на глаза, а сердце ощущается самым больным органом в теле. Ожог на руке уже не имеет смысла, а тяжёлое дыхание кажется простым шансом задохнуться и погибнуть, как герой, спасая семью. Накахра — слабак. Просто слабак. Лестница скрипит громче. Ступени всё ещё не горят, но вот перила начинают прогорать совсем медленно. Но стоит ещё одному взрыву прогреметь, как ступень под ногой издаёт прощальный стон и ломается. Треск буквально застывает в ушах, а мгновение длиться вечность. Но, кажется, ломается не только ступень. Весь лестничный пролёт ломается, и Чуя летит вниз с криком. Один этаж — это мало, и господин легко отделывается, слыша хруст. Он лишь разбивает лоб и лежит под огромным куском лестницы, что болезненно давит на его ногу. Больно. Как же, мать вашу, больно. Самурай не смеет кричать. Его горло болит, и лишь хрип вырывается из горла, когда взгляд фокусируется на ноге. Кровь растекается по полу, а дорогая ткань порвана и измазана в саже. И нет смысла жалеть одежду. Это лишь кусок ткани. Пусть она дорога, но это не бесценная жизнь его прекрасной хризантемы, увядшей в огне. Губы кровоточат, и привкус железа на языке вместе с запахом гари ощущается тошнотворным. Кажется, ещё немного и он потеряет сознание и сгорит, как Кириша. Но смерть — это страшно. Он один и будет страдать за всё, что сделал в своей жизни не так. Есть свои плюсы в том, чтобы быть воспитанником самурая и его приемником: хороший слух и внимательность. Он слышит рыдания, так знакомые с детства. И голос, что когда-то отчитывал его за неправильное положение рук на рукояти. Голос всё такой же гордый, а рыдания жалобные, похожие на вой подбитого животного. — Убей меня. — звучат тяжёлые слова, в ответ на которые плачь становится громче, а с ласковых губ слетают мольбы. — Что же ты говоришь! Дорогой мой, милый… Мы справимся. Прошу тебя, — молит женщина. В глазах слезиться от едкого дыма. Но дым ли тому виной? Чуя знает, что его отец просит смерти, и знает, что матушка не смеет не уйти за мужем. Он знает, что отец слишком горд. Что такая смерть станет позором, но он просит. А если он это делает, то есть нечто хуже, чем смерть не на поле боя, а вот так. Чуя не видит чётко. Вокруг жар, от которого голова начинает трещать, а боль во всём теле переходит за грань терпения господина. Из последних сил он с ползёт из-под обломков, чувствуя, что не может двинуть ногой. Он всё равно встаёт, шатаясь и дрожа. Его вторая нога невредима, но усталость наваливается как снежный ком. Впереди, за развалинами лестнице виднеются тела, за которыми столбом горит пламя. Оно колышется от ветра, но не становиться слабее. Не слышно ни птиц, ни слуг, ни тех взрывов, что сотрясали здание. Есть лишь треск огня, женские рыдания и мысли, заполняющие голову своей трелью. — Угомонись, — резко говорит мужчина и прижимает к своей шее плачущую жену. — Пригрел гадюку на груди. Или же, как говорят, большое предательство похоже на преданность? — низко смеётся самурай, гордо смотря на фигуру в чёрном напротив них. Мужская фигура, скрытая за толстой тканью плаща, стояла неподвижно. Капюшон полностью скрывал лицо, но даже так казалось, что тот не радуется. Его руки плотно сжаты, и в одной из рук он держит длинную катану, блестящую на свет. Холод словно окружает парня, а сами тени скрывают его от плывущего взора. Но большим вниманием Чуя удостоил оружие. Знакомый рельеф, алое плетение на рукояти и длина лезвия. Старые потёртости не видны с такого расстояния, но Накахара знает, что их там нет. Тот демон сломал древнюю реликвию, и её починка была возможна только с помощью переплавки и последующей полировки. — Ну же! Убей! —кричит мужчина на земле. В свете огня лучше видно седину, что всегда смущала отца. Лицо издалека кажется размытым, но Молодой господин знает, что тот улыбается. И он знает, что отец не боится смерти. Но прямо сейчас он хотел бы врезать ему и умолять, чтобы тот встал. Чтобы не смел говорить и слова. — Милый, я молю тебя, — судорожно шепчет жена, сдерживая громкие всхлипы, — мы не можем так! — Любовь моя, — его грубые руки совсем мягко обхватывают руки жены, а после тянут к своим губам, чтобы поцеловать, — нет ничего на свете на чтобы я променял твою любовь и жизнь с тобой. Ты подарила мне прекрасных дочерей и сына, которым я горжусь. И если нам суждено умереть вместе от рук— Мужчине не дали права договорить. Он издаёт сдавленный стон и улыбается уголками губ смотря в лицо своей любимой женщины. Кровь начинает собираться в пятно там, где орудие прошло сквозь тело, так и не задев сердце, но нанеся смертельное ранение. Она, как прекрасная камелия, распускается на его груди, пока дыхание Кэнсукэ становиться тяжелее. — Я горжусь, что был твоим мужем. И я горжусь нашим сыном, ведь он полностью твой сын. Он лучше, чем я. Голос звучит сдавленно, а улыбка медленно теряет отголосок той радости, что никогда не появлялась на чужом лице, так привыкшему к недовольству. А женщина на против сидит бездвижно. Её дорогие одежды порваны, ткань совсем почернела в некоторых местах, а на накрашенном лице виднеется сажа и пару волдырей от ожогов. Она всё ещё прекрасна. Но она не может не зарыдать громче, крича так, что начинает хрипнуть. Через страх она смотрит на лезвие и её глаза всё краснее, а голос полон боли. А сын Кэнсукэ просто дрожит. Он хватает ртом горячий воздух, а слёзы так и не текут. Что он мать вашу должен делать? Что он должен чувствовать? Гнев? Спокойствие? Грусть? Что!? Отец — самая неоднозначная и непостоянная личность в его жизни. Но он тот, кто его воспитал и… Он просто так проткнут оружием, что когда-то отдал сыну. Тем, что дарил ему со словами похвалы и наставлениями. Тем, что стало первым подарком только отца. И именно оно с ужасными звуками двигается в его теле, когда человек в чёрном вынимает его и с размаху сносит голову. Мягкая, усталая улыбка так и застыла на губах. На бледных щеках мелькают капли. Значит ли это, что отец тоже плачет? — За что?! — вопрошает жена, крича во весь голос. — Мы приняли тебя с теплом и заботой! Ты был нам сыном! — рыдает она и боится отпустить руки, что на пороге смерти подарили ей ласку. — А— Она так и застыла с раскрытым ртом, когда катана протыкает сердце. Кровь течёт по лезвию, сияющему в свете огня. Она похожа на рубины в виде капель, которыми когда-то были украшены серьги матери. Чуя помнит, как они переливались на свету и как когда-то мать отдала их Коё. Но сейчас боль в груди разрастается, как побеги бамбука. Они прорастают сквозь плоть, заставляя мучиться от боли. И младший Накахара это заслужил. Он правда заслужил! Кто, как не он, обязан смотреть на это сейчас? Кто же, как не он, должен был совершить непоправимые ошибки, что привели к сегодняшнему дню? Матушка медленно опускает голову, смотря на ранение. Тело падает с глухим стуком, а за ним и второе. Родители держаться за руки так, словно это мог бы быть обычный день. Словно они могли бы прям сейчас встать и пойти в беседку, где наблюдали бы за прекрасными цветами. Но один из них лишён головы, а вторая уже не сможет сама закрыть глаз. Ветер дует, раздувая огонь. Шелест листвы звучит, как прощальная мелодия. Простите. И только сейчас мужчина в чёрном что-то шепчет. Его одежды мягко колышутся, а катана со звоном падает на землю, пачкая раздавленные лепестки цветков и траву алыми каплями. Мужчина стоит и смотрит на тела. Его лица не видно, но нет радости и лёгкости в его образе, словно он жалеет о чём-то. Через боль и ужас, Чуя встаёт. Стоит набрать в лёгкие побольше воздуха, и он, наконец, кричит, вновь падая на колени и сжимая руки вокруг своего торса. В глазах мелькают капли, но они не спешат катиться по порозовевшим щекам. Это просто больно. Простите. Простите. Простите. Простите. Простите. Простите. Простите. Простите. Простите. Простите. Простите. Простите. Простите. Простите. Простите. Простите. Это моя вина. Ты никогда не готов к смерти. Смерть — это часть жизни. Но когда она приходит и дарит свой ледяной поцелуй твоим близким, дорогим тебе, ты просто не готов. Это не то, к чему можно просто подготовиться. Оно приходит и бьёт тебя со всей силы, не надеясь, что ты подставишь руки и мягко приземлишься. Возможно, сначала ты не чувствуешь ничего. Просто видишь, что того, кого ты любишь нет. И не понимаешь, как реагировать. А может, ты кричишь, срывая голос. Рыдаешь, моля вернуть того, кто важен. Не обращаешь внимание. Терпишь. Но боль приходит всегда. Боль тяжёлым камнем давит на тебя, не давая вздохнуть. А ты просто терпишь. Ведь есть ли выбор? Со временем просто понимаешь, что это конечная. Нету никаких «может быть» или «если бы». Есть только «это случилось». Тело трясёт, нога болит так сильно, что кажется, прямо сейчас проще её отрубить. Но Накахара встаёт, сжимая руки в кулаки и хмурясь, пока с неба начинает моросить. — Как ты посмел?! — с болью кричит Чуя, кашляя и хромая в сторону человека в чёрном. — Я ненавижу тебя! Кто ты?! Раскройся, если ты мужчина! — всё тело сковывает боль, когда он правой рукой вновь опирается об поваленные обломки лестницы. Но тот стоит и просто смотрит на господина, что сейчас выглядит ужасно. Волосы растрёпаны, подгорелые на концах. Одежда вся в пятнах и дырах, покрытых сажей, а ужасные ожоги видны даже издалека. Он, вероятно, выглядит как побитый щенок. А может, как смертник. — Мне жаль. — тихо говорит голос, что сливается с треском огня. И он просто уходит. Чёрная фигура исчезает за языками пламени, оставляя лишь запах крови, жара и леса. Дождь усиливается, омывая тела от крови и сажи, на что огонь шипит и постепенно затухает. За бывшим столбом пламени не видно людей. Там, где раньше была деревня, одни развалины кратеры и трупы. И только сейчас звуки взрывов всплывают в затуманенном болью разуме. Именно в тот момент. Именно тогда… Все умерли? Все? Почему пошёл дождь? Почему пламя не сожгло главного виновного, что на кой-то чёрт полез в лес к твари, поджидающей его? Почему дождь омывает живого виновника всех смертей? Рухнув на землю у мёртвых тел, Накахара молча смотрит на наполненное ужасом лицо матери и невидящий взор, направленный в небо. Он не смеет смотреть на отца выше груди. Ему просто страшно. Он лишь ребёнок, желающий вновь обнять таких дорогих ему людей. Он лишь ребёнок, что рыдает, не в силах застрелить кролика. Слабак. Чёртов слабак. Слёзы начинают течь по щекам в тишине, полной лишь звуков дождя, что всё прибывает и прибывает, заставляя промокнуть одежду и неприятно прилипнуть к телу. Вся боль выходит в это краткое мгновение, и все те слова, что не достигали родителей, виснут в воздухе. «Это мне жаль, — звучит в Чуиной голове, пока всхлипы заставляют тело содрогаться. — Мне так чертовски жаль. Я погубил всех.» Говорят, есть 5 стадий принятия. Первое: отрицание. Чуя не верит, что эти двое — его родители. Это не могут быть они. Матушка всегда мило улыбалась, стараясь скрыть, как же это криво выходило. Кажется, по её рассказам, когда-то над ней смеялись из-за улыбки. Но она всегда была такой жизнерадостной и тёплой, что сейчас невозможно смотреть на приоткрытые губ и туманный взгляд. Это не она. А рядом не всегда хмурый отец, что лишь изредка улыбался и чаще ворчал, чем хвалил. Это не тот гордый самурай, мечтающий умереть с честью в бою. Не ему так легко отрубили голову. Это не может быть реально. Этот пожар, охватывающий всю деревню, тёмный лес и страшилка про «Хранителя Голубых Огней». Всё просто выдумка, просто неудачная шутка, закончившаяся представлением. И ведь всё было хорошо! Приезд домой, праздник, подарок от брата Ацуши и поход в лес. Всё было так. Но этот лес, тот демон стали началом конца. Дождь барабанит по согнутой спине, пока дрожь сотрясает тело. Капли омывают лица и смешивается с кровью, окрашиваясь в алый. А может, это сам дождь приобрёл такой цвет? Говорят, есть 5 стадий принятия. Вторая: гнев. Злость течёт по венам с кровью, заполняя собой каждую клетку организма. С каждой каплей дождя кожа становится словно горячее, а мысли путаются меж собой, всё больше и больше разгораясь внутри огнём ярости. Он не смог спасти любимых, не смог одолеть демона и навлёк ад на столь тихое место. И всё из-за твари, что выжидала в лесу все эти годы. Так значит, он озлобился? Убил себя и смеет злиться нахал? Да на что вообще может обижаться самоубийца? Он сам погубил своего ребёнка! Он разрушил всё сам! А виноваты теперь Накахары? Виноваты жители деревни? Чуя сжимает губы, рукой касаясь оружия, брошенного самой смертью. Металл привычно ледяной под пальцами, а рукоять всё так же идеально ложиться в руке. Привычная тяжесть, наклон и кровь, стекающая по лезвию, напоминает о днях, когда они с отцом охотились на всякую живность в лесу. И Накахара встаёт с оружием, одним быстрым движением смахивая капли. Он убьёт Дазая Осаму. Он сдержит слово. Но стоит встать и направиться через деревню в лес, как гнев новыми волнами накатывает, заставляя глаза слезиться. Все мертвы. На дорогах кратеры, дома рухнули, а лица знакомых застыли с безмолвным выражением лица. Они все мертвы. Вся деревня. Он видит лица девушек, изуродованных от падения или огня. Он видит тех торговцев, что когда-то в детстве дарили ему игрушки, просто спокойно улыбаясь. Он видит ту самую Ану-сан, что застыла на земле, смотря в небо, пока её грудь раздавлена большим камнем. Юну, что предпочитала молча сидеть в стороне, пока подружки сплетничают, пронзённую сломанной балкой. Он видит собственных слуг или то, что от них осталось. И это больно. Чуя знал каждого, хоть и не лично. Знал и не смог им помочь. Он просто… Слишком слаб? Но он отомстит. Лес всё такой же тёмный, как и в прошлый раз. Дождь делает его лишь мрачнее и холоднее. Наполняет холодом даже сердце, пылающее огнём, что погубил всех. Вся одежда промокла насквозь, а катана в обожжённой руке дрожит, пока движения всё так же слишком медленные из-за раненой ноги. Но есть то, что отличается больше всего. Голубые огни. Тысячи парят меж веток, не боясь капель усиливающегося ливня. Они слегка качаются, а их пламя не такое яркое. Но при взгляде на них Чуя всё больше и больше теряется в своих мыслях о том, зачем он пришёл. Всё больше хочет стать ребёнком и разрыдаться. — Выходи тварь! — кричит он, начиная кашлять и смахивая мокрую чёлку с глаз. — Весело было убивать, да?! Голос срывается, а рука болезненно сжимается на рукояти, заставляя мелкие волдыри лопаться. Ноги ужасно ноют и просто отказываются двигаться. В лесу всё ещё холодно, но это не чувствуется. Единственное, чем лес хорош сейчас — отсутствие яркого запаха крови. — Выходи и я убью тебя! А если нет… Так лучше умру в схватке с отвратительной тварью вроде тебя! Вокруг лишь звуки дождя и тяжёлого дыхания. Нет ничего, кроме света огней и холода. — Убьёшь? — раздаётся голос со спины. Он всё так же бархатист, но уже не имеет в себе тот задорный тон. Он полон сожаления. Этот голос сковывает движения, как тугой верёвкой. Накахара чувствует дрожь в теле, то, как все мысли пропадают, а боль нарастает с каждой секундой. — Не пора ли остановиться малыш? Мне нет смысла убивать того, кого не убил в самый первый раз. Дождь нарастает, ветер заставляет капли бить в лицо, а голубые огни тухнут, обращаясь белым дымом. И тогда Чуя чувствует крепкие руки, сжимающие его… В объятиях? Почему объятия? — Ягнёнок, тебе пора остыть. — ласка в голосе демона кажется убаюкивающей и родной. Слишком родной. Такой похожей на тон того, кто в детстве звал его «ягнёнком» и дарил то, чего не мог отец. Любовь. Почему же сейчас слёзы так легко наворачиваются на глаза, а тело падает в объятия, медленно расслабляясь? Ягнёнок. Так это он? Почему Чуя забыл?