Broken Rose

                  По номеру отеля раздаётся звонкий и надрывный, почти истерический смех. Колокольчиком резонирует от стен и хрустальных ваз со свежими цветами, которые сюда приносят каждое утро. Тэхён терпеливо ждёт. А смех всё не прекращается. Стоит только Чимину судорожно выдохнуть, переводя дыхание, он заливается новой порцией хохота, а Тэхён всё ещё ждет. — Успокоился? — холодно отрезает Ким, втыкая в друга свой колючий взгляд. Тот поджимает губы, кривит лицо в смешной гримасе, стараясь не провоцировать новую волну, и кивает несколько раз. Успокоился. — Прости-прости, но я не могу в это поверить. Когда Хосок узнает, он просто… — Хосок не узнает, — отрезает Тэхён, разглаживая пальцами тканевую маску на чужом лице, потому что та сморщилась и съехала из-за долгого смеха. И когда Чимин уже хочет открыть рот, чтобы вставить недовольное «но», Тэхён прикладывает палец в сыворотке к его губам. — Хосок. Не. Узнает. Ты меня понял?       Чимин отплёвывается, вытирая губы тыльной стороной ладони, и хмурится. Тэхён тихо смеётся, перекатывая между губ сигарету. Тоненькая струйка дыма рассеивается с лёгким морским бризом из распахнутой настежь двери на террасу. Хосоку знать не нужно, потому что ничего нет. Между Тэхёном и Чонгуком лишь одно нелепое свидание и такое же нелепое предложение о «курортном романе». Это не больше, чем дурная минутная мысль, как когда в пьяном бреду приходят идеи перекрасить волосы или, например, махнуть в другую страну за чужие деньги. Теперь хмурится Тэхён. А чем он отличается от Чонгука? Такой же импульсивный. Он уже согласился на одну глупую идею, почему вдруг не может согласиться на ещё одну? Мнимое представление о собственной непоколебимой гордости и железных принципах трещит по швам. В сердце оседает поганое чувство собственной безвольности. Чимин бы, наверное, назвал это похуизмом. Или открытостью. Так звучит куда приятнее. Быть открытым миру, новым ощущениям, не стесняясь вести себя временами глупо и безрассудно. Не стесняться собственных желаний и идти у них на поводу, не осуждая себя за это. Тэхён завидует, что не может быть таким же, как Чимин. Кажется, что тому вообще до лампочки, что о нём подумают другие. Скажут: шлюха. Ну и что? Какая разница, если это не так? Главное, что он сам знает правду, а остальным не обязательно что-то доказывать. — И что думаешь? Согласишься? — Чимин нагло вырывает сигарету из чужих губ и делает глубокую затяжку. Они сидят на полу, словно в номере мало мягкой мебели, но так почему-то всегда интимнее, ближе. Разговоры откровеннее, хотя они даже не достают вино из мини бара. — Нет, конечно, — отвечает так, словно и не задумывается, а в голове мириады мыслей спутываются паутинами. Чужой низкий и горячий шёпот резонирует в ушах, отдавая мелкой дрожью по всему телу. Тэхён соврал бы, если бы сказал, что Чонгук ему не нравится. Он, безусловно, привлекателен, но настолько же и заносчив, груб, бестактен, а еще, на минуточку, в первую же их встречу назвал Тэхёна шлюхой. Пусть завуалированно, но омега же понял. Услышал. — А я бы согласился, — пожимает плечами Пак и тушит сигарету в пепельнице на журнальном столике. Он поднимается на ноги и аккуратно стягивает с лица кусочек влажной ткани, тут же выкидывая его в урну. — Красивый, богатый мужик предлагает тебе классно провести твой коротенький отпуск. Никаких обязательств, никакой мозгоебли. Поебались — разбежались. И даже в глаза потом не стыдно будет смотреть, потому что вы, скорее всего, больше и не увидитесь никогда. — Слышал бы тебя сейчас Хосок, — усмехается Тэхён, подтягивая голые коленки к груди. Он задумчиво вырисовывает что-то на них пальцем и нарочно не поднимает глаза на Пака. Тот, возможно, и прав, но Тэхён так не умеет. Не умеет без обязательств, не умеет прятать принципы. Где-то в сердце застывает клишированное «Хочу раз и навсегда», а потом реальность возвращает его на землю вместе с осознанием, что Тэхён, все-таки, не принц, а стриптизёр. И никто с таким, как он, церемониться не станет. Любой бы посмеялся. Омега голый крутится на шесте, просит за это деньги и хочет, чтобы за ним ухаживали, клялись в любви, носили на руках. Так не бывает. В реальном мире всегда приходится выбирать между деньгами и любовью, и только наивные подростки свято верят, что эти два пункта можно совмещать. Может быть секс, страсть, влечение можно, но точно не любовь.       В дверь номера раздаётся негромкий стук, и Тэхён недоверчиво тянет «войдите», потому что обычно горничные не заявляются так поздно. На часах уже глубокая ночь, а на пороге появляется Хосок. Он счастливо улыбается, держа в руках бутылку коньяка. Его волосы влажные, а рубашка расстёгнута. Кожа уже тронута золотистым загаром. А в глазах искрится восторг. — Я не понял. А чего мы сидим в номере? Вы что, забыли, куда приехали? — хохочет он и без разрешения (а зачем оно ему?) проходит в гостиную, целует в щеку Чимина, который на глазах переключился в «рабочий» режим: строит глазки, дует пухлые губы и виснет на сильной шее, радостно что-то бормоча в чужие губы. Тэхёну очень хочется отвесить тому самые громкие аплодисменты. — А где мы должны быть? — аккуратно интересуется Тэхён, так и не удосужившись встать с пола. Хосок смотрит на него, как на самого глупого человека на свете. Тэхёну даже не обидно. В последнее время он тоже так про себя думает. — На пляже, конечно. Море — парное молоко, и ни души рядом. Быстро натягивайте плавки на свои попки и за мной, — Чон для достоверности шлёпает Чимина по заднице и уходит, насвистывая что-то себе под нос. От него в комнате остаётся тяжелый алкогольный аромат. Даже Тэхёну становится тяжелее дышать.       А на пляже действительно прекрасно. Тэхён полной грудью вдыхает морской воздух. Из-за черноты неба кромки воды практически не видно, можно только найти ее по звуку, потому что ночью море бушует сильнее. Волны большие и шумные, обдают ноги пышной пеной, а вода и правда теплая — нагрелась за целый день. Чимин с Хосоком о чём-то весело щебечут, пьют, веселятся и танцуют босиком по остывшему песку. Тэхёну нравится находиться здесь. Он бесстрашно ступает дальше в воду, чувствуя, как медленно тело погружается в солёную пропасть. Вода блестит в лучах луны, подсвечивает белую кожу, а мысли идут ко дну, позволяя пустому и лёгкому сознанию парить на поверхности, как пёрышку. Омега старается не думать о себе плохо. Он прикрывает глаза, опускается спиной на водную гладь и парит. Открывает глаза, устремляет взгляд в чёрное-чёрное небо с россыпью мелких бриллиантов и улыбается. Что такого плохого в том, чтобы хорошо проводить время? Сейчас, например, он замечательно проводит его и не чувствует себя за это виноватым. Что должно измениться, если он позволит себе чуть больше? Ничего не изменится, — думает Тэхён. Чонгук тоже в этом должен убедиться.       Внезапно и голоса на заднем фоне затихают. Тэхён, возможно, просто заплыл слишком далеко, но его мир погружается в тишину. В ней живётся легче, думается приятнее, ощущается лучше. Просто вот так, когда волны сами несут, укачивают заботливо, катают на себе верхом. И даже если большие, Тэхёну все равно кажется, что покладистые, слушаются его — не ранят, не пугают. Он впервые за последние два дня чувствует себя по настоящему счастливым. Может быть, это ненадолго. Может, скоро штиль сменится штормом, но пока есть возможность выдохнуть, Тэхён попытается за нее ухватиться.       На берег он возвращается не скоро — плавал, пока подушечки пальцев не сморщились, — а сейчас уверенной походкой направляется к расстеленному на песке пледу, где уже обжимаются Чимин с Хосоком, и выхватывает из рук мужчины полупустую бутылку с коньяком. Делает несколько глотков из горла. Пара капель пронырливо соскальзывают с губ и катятся по мокрой шее к груди. Алкоголь обжигает рот и сознание, на губы просится расслабленная улыбка. Он будет отдыхать, не чувствуя вины за это. Он пользуется возможностью, хватает улыбнувшуюся ему фортуну за хвост, смакует на языке не дающееся ему на трезвую «я свободен» и даже не замечает удивленных взглядов в его сторону. — Вот, молодец, а то весь какой-то зажатый, — подбадривает Хосок, — расслабься и получай удовольствие.       И Тэхён получает. Альфа поднимается с пледа, утягивая за собой и Чимина, подходит к Тэхёну и тянет тому сигарету. Толстую, с белым сладким фильтром, который на языке оставляет вкус ванили. В лёгкие тянется сладкая горечь, непривычная ему. Он никогда не курит не свои сигареты, но всё бывает в первый раз. Запивает табачный вкус алкоголем и неуверенно пошатывается под тихую мелодию, доносящуюся с кальянного шатра. Поодаль от них стоит белоснежный навес в гирляндах, из которого струится сладкий густой дым и восточные мотивы. Под них хочется танцевать, и Тэхён танцует, а Чимин охотно подхватывает его инициативу. Они топчут босыми ногами бархатистый песок, утопают в нём, но неуверенно изображают движения, которых не знают. Просто развлекаются. Тэхён двигает бедрами и стягивает с Пака его парео, накидывает ему на шею и притягивает ближе к себе. Чимин не против, он играет, он соблазняет. Тэхён — нет. Это чистый эмоциональный порыв, не для кого-то, а для самого себя. Он аккуратно надевает парео на голову омеге и заворачивает так, что виднеются только глаза. Когда остального лица не видно, глаза и вправду очень выгодно выделяются, сверкают как два драгоценных камня, создают какую-то загадку. Хочется заглянуть под платок и увидеть настоящие эмоции, но остаётся только гадать по чужому прищуру, додумывать в голове. Фантазировать. Красиво. Интересно, а Чонгук тоже додумывал? Тоже фантазировал? — Вау, — смеется Чимин, а его смех тонет в недрах складок тоненького платка, — это типа хиджаб? — Никаб, — поправляет его Тэхён с какой-то печальной улыбкой, замечая на себе заинтересованный взгляд Хосока. Альфа, благо, ничего не говорит, только смотрит. — Тебе, я смотрю, стало получше? — интересуется Хосок, забирая у омеги бутылку спиртного, пригубляет её сам и подходит почти вплотную. — Выглядишь уже не таким колючим. — Это всё алкоголь, — безразлично пожимает плечами Тэхён, стойко выдерживая нарушение собственного личного пространства. Хосок тоже пьян, и напрягает это не только Кима.       Альфа словно и не замечает на себе сверлящий его пристальный взгляд и нагло сгребает в объятия двух юношей сразу. Просто придерживает за талии, но Тэхёну дурно. По телу бегут неприятные мурашки, а к горлу подкатывает тошнота. Эта близость его не будоражит. Наоборот, от неё хочется поскорее избавиться. — Может допьём у меня в номере? — предлагает мужчина, взмахивая в воздухе бутылкой, в которой едва ли накопится на три бокала, а Тэхён аккуратно отцепляет от себя его руку, отходя на безопасное расстояние. Он виновато смотрит на Чимина, который уже снял платок с головы и нервно комкает его между пальцев. — Идите вдвоём, мне нехорошо после алкоголя, я еще посижу тут, — Ким отмахивается от «помощи», натянуто улыбается и машет рукой вслед уходящей парочке, а затем задумчиво кусает губу.       Может быть, наоборот, Тэхёну стоит дать Хосоку правильный намек, чтобы успокоить и его, и Чимина в том числе? Что изменится, если мужчина потешит себя ложным чувством собственного превосходства, и при этом не испортит остаток уикенда Паку? За его чувства, почему-то, Тэхён переживает. Не хочет больше видеть этот жалостливый и не свойственный ему взгляд. Он ему не идет, не красит. А у самого Кима ведь не убудет? Ну, подумают про него не так, и что с того? Он и так уже сделал все для этого. — Хосок! — окликает Тэхён, превозмогая собственную гордость, и альфа ожидаемо оборачивается через плечо, вопросительно выгибая бровь. — Ты можешь скинуть мне… номер Чонгука?       На лице мужчины расцветает азарт. Остротой его взгляда можно было проделать дыру где-нибудь в животе. Тэхён именно так это и чувствует: как тот скручивает в непонятном волнении, и даже прикасаться не нужно, чтобы почувствовать, как в нем зияет дыра. Ровная, круглая, сочащаяся горячей кровью на прохладный ночной песок. Тэхёну не по себе, но он стойко выдерживает эти пытливые секунды, пока Хосок, наконец, не отвечает: — Скину СМС-кой через Чимин-и, — и подмигивает. В темноте плохо видно, но Тэхён разглядел. Дал мужчине то, чего тот хотел. Позволил почувствовать победу, а сам неловко переминается с ноги на ногу, смотря двум уходящим силуэтам вслед. И вот. Теперь пути назад нет.       Тэхён плюхается пятой точкой на бежевый плед, который уже весь в песке, опрокидывается мокрой спиной на него и смотрит в небо. Всё такое же чёрное, в такой же россыпи звезд. И всё ещё оно тысячекратно лучше Сеульского, затянутого сизыми тучами. Если для Тэхёна ночь — это работа, то он непременно выбрал бы эту ночь. Яркую, тёплую, звёздную и беззаботную, которая не отравляет его сознание, не оседает тяжёлым пеплом на душе, который, вроде серый, но если растереть, то превратится в едкое чёрное пятно. Омега чувствует, что вся его душа сейчас в едких чёрных пятнах, а винить даже некого — это обиднее всего. Он сам самозабвенно тушил об неё сигареты каждой ночью, уповая на мнимую независимость. Мнимую. Может быть, Чонгук прав? Нет, не так. Чонгук точно прав, но завязать с этим не легче, чем с любой другой зависимостью. Ты один раз вкушаешь грязный плод, за который получаешь такое же грязное вознаграждение, а потом просто не можешь остановиться. Глотаешь слезы перед зеркалом, мажешь губы блеском, давишь улыбку, получаешь то, чего хочешь, а потом снова глотаешь слезы, потому что стоит ли это того? Так уж ли приятно это «вознаграждение», когда приходит осознание того, каким путём оно тебе досталось?       Усиливающийся шум прибоя разбавляет пиликанье мобильного, и Тэхён вздрагивает от неожиданности. На экране высвечивается сообщение от Чимина с заветными цифрами, и омега смотрит на них непростительно долго, про себя произносит, как мантру, сверлит взглядом, а набрать и записать номер в телефонную книжку не решается. Боится сам не знает чего. Наверное, неизведанности. Или, может, перемен. Сейчас они настолько резкие, что с каждой новой приносят омеге всё больше потрясений. Он сверлит взглядом экран телефона ещё несколько секунд и яростно захлопывает его, убирая в поясную сумку. Цепляется за висящий на ней брелок и давит из себя усмешку. Это беспросветная глупость, но сколько таких он уже сделал за последние несколько дней? Достаточно, чтобы перестать оправдывать их другими глупостями. — К чёрту.       Тэхён комкает в руках плед, а когда понимает, что его даже некуда сложить, бросает на рядом лежащий шезлонг. Это работа персонала отеля, а плед даже не из его номера. У Хосока не убудет. Омега яростно топает босыми ногами по песку и достаёт телефон обратно, на скорости набирая цифры, которые уже запомнил. Гудки идут долго, и только в этот момент Тэхён вспоминает, что на улице уже глубокая ночь, и альфа, наверняка уже видит десятый сон. Хочет, было, сбросить, но гудки обрываются сами, а вместо них в трубке хриплый, сонный и недовольный голос: — Слушаю, — загробно, словно там должно было быть «Убью». — Я согласен, — Тэхён, отчего то наивно полагает, что посреди ночи Чонгук сразу поймет, кто ему звонит и о чем говорит.       На том конце трубки воцаряется тишина, слышно только тяжёлое сопение, поэтому Тэхён идет до конца: — Мне терять нечего, тебе тоже. Лишний раз убедишься, что ничего не изменится, поэтому я согласен на твоё дурацкое предложение. — Тэхён? — неуверенно интересуется Чонгук, а по голосу и шороху ткани понятно, что тот может и нехотя, но просыпается. — Я бы сказал, что рад тебя слышать, но не в три часа ночи.       Тэхён нервно смеётся в трубку и медленно идёт вдоль территории отеля. Желания возвращаться в номер, почему-то, нет, а тихое недовольное дыхание в трубке даже успокаивает. Есть в этом что-то интимное, что заставляет всё нутро клокотать от волнения, словно Чонгук сейчас рассмеётся и скажет, что все это было глупой шуткой. Этого не случается и спустя минуту их взаимного молчания. Тэхён уже подходит к розарию и невольно вспоминает вчерашний вечер. На лицо лезет мягкая улыбка. — Я, честно говоря, думал, ты не согласишься. Почему вдруг? — А почему вдруг ты предложил мне? — вопросом на вопрос отвечает Ким, гуляя между зелёных изгородей и теребя между пальцев склянку с песком на брелке. — Наверное, я просто сумасшедший, — устало вздыхает мужчина. — В таком случае мой ответ такой же.       Ночь кутает в своих прохладных ветреных объятиях куцые голые плечи, заставляя хрупкое тело подрагивать. Еще влажную спину обдает воздухом, отчего кожа покрывается мурашками. А возможно, что она покрывается ими из-за томного сопения в ухе. Никто не спешит сбрасывать звонок, хотя молчание длится дольше положенного. Тэхён просто как придурок держит мобильник у уха и слушает, ждёт чего-то и медленно поднимается по брусчатой лестнице из розария во внутренний двор ко входу в вестибюль. — Ты на улице? — внезапно раздается голос в ухе. Тэхён согласно мычит, разглядывая пальцы на ногах, к которым прилип песок. — Был на пляже. Ночью вода такая тёплая. — Страшно было? — Было, но страх заставляет людей размышлять, — минует стеклянные двери и плетется усталой грузной походкой к лифту. Чонгук молчит: вслушивается в каждый шорох, тихие разговоры на фоне, ненавязчивую мелодию в лифте и звонкий «динь», оповещающий о нужном этаже. — И о чём ты размышлял?       Ответа не следует. Тэхён только улыбается сам себе. Открывает дверь в номер, скидывает с себя грязные шлёпки и плетется к окну, сквозь которое видна только беспросветная темнота. Чонгук не торопит, не переспрашивает — терпеливо молчит, возможно борется со сном, потому что его нагло разбудили, а Ким всё ещё не отвечает, и отвечать не собирается. По крайней мере не сейчас. Возможно, это не то, о чём он готов говорить. — Доброй ночи, Чонгук, — нежно, даже почти ласково. Усталость накатывает пенной большой волной и накрывает с головой. Веки безбожно тянет к полу, голова тяжелая, а ноги ватные. Хочется поскорее упасть в ворох простыней и отпустить этот день. На языке вертится «хочу, чтобы каждый день был таким», но так и остается не озвученным. — Увидимся уже сегодня, розочка, — хмыкает Чон, а Тэхён даже не возмущается на дурацкое прозвище. Он сделает это позже: позлится, поругается, повозмущается. А сейчас только мычит что-то невнятное и бросает трубку.       Короткие гудки нервируют слух и тонут в тишине номера. Телефон летит на диван между подушек, а омега плетётся в ванную, чтобы смыть с себя песок. Сделал глупость, но почему-то радуется. Его не волнует, что завтра на свежую голову он пожалеет обо всём. Ночью мысли всегда глубже, а слова откровеннее, но это проблема завтрашнего его.

🥀

8 лет назад

      Дождь барабанит по земле, смешивая её с пылью и чужой скорбью. Гремучая смесь липнет кусками к подошве лакированных туфель — те увязают в ней, оставляя после себя смазанные следы. Юный альфа чуть наклоняет зонт, позволяя нескольким крупным каплям упасть на его светло-мятную макушку. Он делает последние пару затяжек, стряхивая пепел прямо в грязную лужу, и окурок следом летит туда же. На периферии слышится тихий плач и молитвы, пока гроб опускают под землю. Кто-то бросается к нему, беспечно хочет прыгнуть в грязную сырую яму. Юноша на это только недовольно кривит губы. Никто из этих людей не был рядом, когда это было нужно. Что имеем не храним, потерявши — плачем. Правильно говорят. Юнги переводит взгляд на омегу, которого успокаивают другие родственники. Мин не видел папу несколько месяцев, а сейчас тот самозабвенно захлебывается слезами в объятиях чужого мужчины. Имел совесть притащить сюда своего альфу. Безумие. Разумеется, Юнги уже не ребенок, он понимает, что каждый имеет право на свою личную жизнь, поэтому он не злится на папу за то, что он обрел счастье в другой семье, но детская обида ещё колет под сердцем потому, что недолюбили, не обласкали, не согрели в теплых родительских объятиях. Плевать. Он справится сам, как привык справляться всегда.       На надгробье аккуратная надпись: «Мин Гоун 06.09.1951 — 13.09.1999». Умереть во сне, наверняка, не так страшно, если, конечно, перед этим сном нет долгих месяцев страшных мук, пожирающей тебя заживо болезни. Отец увядал на глазах, а сейчас его просто нет. Он там, в гробу, на который уже сыплются первые куски мокрой земли, а под ребрами у Юнги зияющая своей ослепительной пустотой дыра. Больно, но слёз совсем нет. Есть только бесконечное ничего, и от этого только хуже. Не так он видел будущее. Не думал, что в свои двадцать один будет вынужден стоять над могилой отца.       Похороны остаются в памяти и спустя неделю, и спустя месяц. Отец и его нравоучения остаются в голове и вместе с приходом нового века. Очень хочется отпустить и забыть, но собственная гордость не позволяет. Юнги отчислился из медицинского ровно на начале третьего курса. Облегчение не пришло. Папа в трубку плакал и твердил, чтобы сын подумал и исполнил хотя бы последнее отцовское желание — продолжил спасать людей. Альфа только хмуро и саркастично посмеивался в ответ. Отец спасал людей, а себя не спас. Что может быть прозаичнее? Альфе думалось, что он сможет оставить прошлое в прошлом и, наконец, заняться музыкой, как того всегда хотел, но реальность сурова. Всегда такой была. — Опять? — устало вздыхает худенький омега с нежно-розовыми волосами. Он развалился на узеньком диване в пустующей обшарпанной гостиной. Лежит, болтая ножками в воздухе, пока языком толкает чупа-чупс глубже за щёку.       Юнги кивает, понуро опустив голову, и проходит в квартиру, кидая полупустой рюкзак на пол. Под его глазами красуются тёмно-синие омуты безграничной усталости и отчаяния. Уже четвёртый бар выгоняет его за ненадобностью. После кризиса в девяносто седьмом никому не нужны музыканты в барах. Дорого, неоправданно. Большая конкуренция. Всё заканчивается единичными выступлениями за копейки. И вот опять, ничего. — Может быть, вернуться на учебу? — обречённо вздыхает альфа и садится на пол, закидывая голову на диван. Омега подбадривающе теребит его сухие, выкрашенные в мятный, волосы и протягивает свой до зубного скрежета сладкий клубничный леденец. Юнги не брезгует, засовывает сладость в рот. Морщится, но не жалуется. Такая поддержка для них свойственна. И приторная сладость оседает на языке привкусом облегчения. Совсем легкого, но нужного. Мин молчаливо благодарит омегу. — А деньги? — интересуется юноша, листая модный глянец. Сам он одет в неприлично короткие джинсовые шорты, из-под которых призывно торчит резинка трусов. Порванная футболка с какой-то рок-группой вульгарно спадает с плеча, а в крыле носа красуется какой-то дешёвый розовый камушек.       Хёнсу Юнги нашёл в одном из баров. Его голос очаровал альфу сразу же. Сладкий, мелодичный и при том какой-то непозволительно пошлый. То, какие тексты он пел своим нежным голосочком отзывалось огнём не только в сердце, но и в паху. Они переспали тем же вечером в том же баре, но присвоить себе юношу альфа не мог, как, впрочем, не мог и никто другой. Его сердце свободно от людей, а голова от предрассудков. Зато они остались хорошими друзьями. Просто с небольшими привилегиями. — Кредит? — взмаливается Юнги. В его глазах угасающая надежда. Он сам знает ответ на свой глупый вопрос. Никто ему не одобрит столько денег. Он и на один платёж не наскребёт со своих «гонораров». — Смешно, — бесцветно отвечает Хёнсу и отбирает свой чупа-чупс обратно, засовывая себе в рот, — живая музыка уже не актуальна, Юнги.       Яркие и безбашенные нулевые врываются в индустрию музыки нововведениями. Сумасшедшие ночные клубы и электронная музыка поглотили собой всех уличных музыкантов. Им нечем удивлять, потому что люди хотят драйва. Юнги и сам это прекрасно понимает. Он устало вздыхает, молча соглашаясь с Хёнсу. — А может мне поговорить с нашим директором? — подскакивает омега на диване, резко воодушевившись собственной идеей. Юнги аж вздрагивает от неожиданности и переводит недоумевающий взгляд на юношу. У того глаза блестят какой-то, Юнги уверен, безумной идеей. — А что? Хорошая же мысль, будешь работать вместе со мной. — На кой ляд нужны музыканты в стрип-клубе? — альфа снисходительно усмехается, словно Хёнсу сказал безнадежную глупость. Однако омега в ответ смотрит с таким же укором. Теперь Юнги чувствует себя наивным дурачком. — Диджеем, Юнги, не тупи, — закатывает глаза юноша и плюхается спиной на подлокотник, закидывая ногу на ногу. На его лице ни тени сомнения, он абсолютно уверен в собственной правоте.       Альфа морщится с неприкрытым презрением. Лицо искажается в кислой гримасе, а в душе скребут кошки от несправедливости. Он всю свою жизнь потратил на пререкания с отцом за собственное будущее: из кожи вон лез, сдирая пальцы в кровь о струны, крича о «призвании», о «признании», а сейчас сидит и давится собственным поражением и даже не перед отцом, а перед самим собой. Надрывался, чтобы доказать собственную значимость, а на деле горазд только глотать пыль из-под колес фургонов гастролирующих музыкантов. Диджей — вот его удел? Ставить популярную попсу, нажимать на кнопочку. Проиграл. Оступился. Да просто по-человечески проебался. — Диджеем, — горько усмехается Мин и ныряет лицом в сухие натруженные ладони, — просто ахуенно. — Ну, как будто у тебя много выбора, — по комнате раздается тихий треск раскусанного леденца. Хёнсу громко разгрызает остатки сладкой карамели во рту и пуляет палочку от нее в копну чужих волос. — На самом деле вариант неплохой. Диджеи же тоже по-своему творят музыку: делают разные ремиксы, оригинальные аранжировки. Есть куда разгуляться, — омега пожимает плечами, лениво разглядывая трещины на потолке. — Я в этом ничерта не смыслю. У меня даже нет ноутбука, чтобы потренироваться, — фыркает Юнги и поворачивается лицом к Хёнсу. Тот театрально закатывает глаза и старательно сдерживает смех, смотря на белую палочку, торчащую в волосах альфы. — Клуб открывается в десять вечера. Ты можешь приходить раньше и практиковаться. Обещаю, я поговорю с директором. Скажу, что ты способный парень и талантливый музыкант. Намджун добрый, он тебя возьмет. — Как, интересно, ты с ним договоришься, м? — Мин давит ехидную улыбку и больно щипает юношу за оголенное бедро, отчего тот недовольно вскрикивает и пинает Юнги в плечо. Альфа беспощадно топит весь свой гнев на чёрную полосу его карьеры в хриплом искреннем смехе. Если у него есть хотя бы малейшая возможность выбраться из этой беспросветной задницы — он за неё ухватится.       Когда спустя неделю после, как Юнги казалось, совершенно бесцельного, глупого разговора, он сидит в кожаном кресле напротив того самого Намджуна, к горлу подкатывает осознание серьезности этой ситуации. Юнги на настоящем собеседовании, в настоящем стрип-клубе, перед ним сидит настоящий Ким Намджун, которого доселе альфа знал лишь косвенно со слов Хёнсу, и он в самом деле собирается устраиваться на должность диджея. Всё это выглядит как сюрреалистичный сон после выкуренного косяка, поэтому в голову лезут дурные мысли о том, чтобы просто встать, сказать, что он пошутил, и уйти отсюда поскорее, но вместо этого он лишь смотрит в глаза мужчине в костюме, который только заканчивает говорить по телефону и убирает мобильник во внутренний карман пиджака. — Прошу прощения, так на чём мы остановились? — На «Здравствуйте, меня зовут Мин Юнги», — с абсолютно серьёзным лицом говорит парень, а директор в ответ снисходительно улыбается.       Намджун выглядит статно. Он в хорошем костюме, у него уже есть мобильный телефон, что говорит о том, что мужчина не бедствует. Альфа тянется к ящику в столе и вытаскивает оттуда черный ежедневник в кожаном переплете. Его гордый и уверенный взгляд одновременно раздражает и восхищает. Юнги думает, что он хотел бы однажды чувствовать себя так же. Будто все ему должны. Будто он только взмахом купюры может решить любую проблему. Это подкупает других людей. Им нравятся «великолепные мерзавцы». — Ты, значит, парень того розового, так? Не против, если я буду делать пометки в процессе нашего разговора? — Ким закидывает ногу на ногу и поднимает на Юнги взгляд исподлобья. — Я не его парень. Мы просто друзья, — пожимает плечами Мин и молчаливо кивает в ответ на второй вопрос.       Намджуну абсолютно всё равно на чужие отношения, но статус «влюбленных» сильно сократил бы шансы Юнги работать в этом заведении. Мужчине не нужно, чтобы диджей ревновал танцора к гостям, это только лишний геморрой. Юнги достаточно смышленый, чтобы не говорить глупости на «собеседовании». — Значит, проблем не будет, это хорошо, — негромко констатирует директор, попутно записывая свои наблюдения в свой ежедневник.       Разговор, в целом, проходит гладко. Мин не может похвастаться безоговорочной уверенностью в себе, зато он отличается особым усердием и трудолюбием. Намджун любит справедливость, и, на самом деле, любит помогать слабым. Юнги, конечно, не поверит в то, что делает он это из всепоглощающей доброты. Наверняка, это личная выгода. Чем больше ты помогаешь людям выбраться из дерьма, тем больше у тебя должников, которые смогут выручить уже тебя. Так работает бизнес. Намджун и сам бывший брокер, он сам об этом не стесняется говорить альфе перед ним. Такие люди, как Намджун, пугают своей нечитаемостью. Юнги — открытая книга, а Намджун, вероятно, тоже, только на другом языке. — Впечатляет, — директор растягивает губы в одобрительно улыбке и захлопывает ежедневник. — Приходи завтра днём, я покажу тебе, как работает аппаратура, как нужно вести само шоу. Думаю, к концу недели сможешь выходить в смены.       Мин не сдерживает широкую улыбку, обнажая розовые десна. Да, это не работа его мечты, но она постоянная, приносящая доход, а ещё рядом будет человек, который ему дорог. Этого достаточно для радости, — так он думает. И он добьется высот и через стрип. Подкопит денег, запишет свой альбом однажды, выбьется в люди. И на его улице наступит праздник.

настоящее время

      Юнги устало выдыхает, выключая свет в своей будке, снимает с себя наушники и аккуратно кладёт микрофон на стол рядом с пультом. Очередная смена подошла к концу. Он выходит в общий зал, наблюдая за тем, как омеги толпятся у выхода, чтобы поскорее разъехаться по домам, а сам шаркает подошвой кроссовок в сторону первого бара, где Шуи уже засыпает стоя, пока пытается сводить итоги смены в кассе. — А почему Джин не с тобой? Разве он не должен контролировать закрытие? — Юнги лениво залезает на барный стул и тянет к себе ещё пока грязную пепельницу, в которой, по меньшей мере, штук пятнадцать окурков. Кажется, Шуи сегодня не в духе, потому что привычно улыбаться сил у него нет. — Он уехал с Намджуном минут тридцать назад. Сказал, что доверяет мне, — мужчина вымученно улыбается, щуря глаза в притворной радости. Выглядит он, Юнги думает, как душевнобольной. Но они все тут отчасти такие.       Прошло неимоверно много лет. Мин знаком с китайцем еще с две тысячи первого, когда они только сюда и пришли. Бармен тогда и двух слов не мог связать на корейском, но всё равно, почему-то, больше всех понравился юному диджею. Их дружба завязалась тогда, когда Юнги после одной из смен заставлял китайца материться на корейском в микрофон под смех стриптизёров в общем зале. Намджун им обоим дал втык тогда, но только после того, как сам перестал тихо хихикать в свою кружку с кофе.       Юнги тянется к карману бомбера, достает оттуда мятую пачку синих «лаки страйк» и хватает зубами предпоследнюю сигарету. Они кончаются непростительно быстро, а до расчёта ещё почти неделя. Парень хмурится недовольно и прикуривает, с тихим потрескиванием горящего табака втягивая ядовитый дым в лёгкие. Они с Шуи сидят молча. Обоим необходима тишина после трудной смены. Полная посадка почти всю ночь вымотает любого. Юнги тихо кашляет в кулак, давясь горьким дымом, потому что почти сорвал голос за ночь. Гости любят драйв, любят шумные вечеринки, а Мин им потакает, подогревает интерес своими комментариями в микрофон. Шуи же банально устал. Всю ночь не иметь возможности присесть, мешая коктейль за коктейлем — тоже тяжелая работа. Он с громким хлопком захлопывает кассу и выдыхает с облегчением, тут же доставая свою жестяную коробочку, чтобы наконец отпустить эту ночь, развеяв её вместе с пеплом. — Слушай, а когда вернутся Чимин с Тэхёном? — Юнги старается звучать максимально буднично, но Шуи, словно провидец, вылавливает в чужом голосе нотки беспокойства. — Через пять дней. А что, уже скучаешь? — китаец хитро прищуривается. От небольшой дозы никотина к нему возвращается былая игривость. Юнги в ответ только наигранно фыркает, закатывая глаза. — Наоборот, надеюсь, что они останутся там. В кои-то веки мне никто не будет выносить мозг.       Шуи толкает язык за щёку, красноречиво позволяя другу понять, что он ни капельки ему не верит. В голову закрадывается мысль, что Юнги и сам себя обманывает. Ему и правда выносит мозг один конкретный омега, но, Мин соврет, если скажет, что без него тут не скучно. Скучно, еще как. Юнги стряхивает пепел и копирует бармена: закатывает глаза в ответ на его пристальный вопросительный взгляд. — А мне вот, кажется, что Чимин тебе нравится, иначе чего ты за ним бегаешь? — бармен снимает с рубашки бейджик, вешает полотенце с плеча на кофемашину и выходит из-за бара, кивая Мину, чтобы тот шёл с ним. Нечего им оставаться дольше положенного на рабочем месте. В отличие от Юнги, Шуи предпочитает уходить минута в минуту. — Я не… бегаю ни за кем. Тем более за стриптизёрами, — фыркает альфа в напускном отвращении и идет следом в сторону технического выхода. Он наблюдает за тем, как у Шуи мелко подрагивают плечи от беззвучного смеха. Тот точно в открытую насмехается над диджеем. — И за Хёнсу не бегал? — Шуи останавливается сам, когда понимает, что сболтнул лишнего, а понимает он это по резко воцарившейся загробной тишине. Мужчина чувствует острый взгляд, воткнувшийся в его лопатки и медленно разворачивается, встречаясь своим взглядом с суровым напротив. — Юнги, прости, я не это хотел… — Забей, — холодно отрезает тот и молча выходит на холодную парковку.       За маской безразличия сквозит глубокая обида. Не на Шуи, разумеется — в его словах нет и доли лжи. Юнги и сам это прекрасно понимает. Он полной грудью вдыхает утренний морозный воздух и тушит подошвой бычок на асфальте, идя в сторону автомобиля бармена. Тот ещё в начале смены обещал подвезти сегодня друга до дома. Мин не растрачивается на глупые разговоры, не держит зла на китайца, только дает своим взглядом понять, что продолжать диалог пока не хочет. Он садится в автомобиль молча и так же молча утыкается взглядом в окно. Прошлое остаётся в прошлом, и Мину давно пора его отпустить. Не получается только потому что под коркой сам цепляется за хорошие воспоминания, смакует их, обсасывает, как горе чупа-чупс, и не может принять, что от того осталась только пластмассовая палка. Ему больше по душе вспоминать, как сладок был когда-то вкус, вертеть это воспоминание в своей голове, как зацикленный видеоролик, и позорно закрывать глаза на то, что злосчастный леденец никогда не принадлежал ему.       Пейзажи за окном меняются, хотя дорога домой из раза в раз всегда одинаковая. Те же заведения, те же улочки, те же голые деревья на тротуарах, а после та же пустая магистраль с маячащим на горизонте краешком восходящего солнца. Альфа жмурится, позволяя яркому оранжевому медленно скользить эфемерным обманчивым теплом по его щекам, и нехотя проваливается в легкую дрёму. Все же, он тоже чертовски устал. И не только из-за тяжёлой смены.

🥀

      После самой теплой, кажется, ночи в году, наступает жаркое арабское утро. Солнечные лучи закрадываются в большие окна номера, пляшут зайчиками на покрывале, назойливо лезут в глаза. Во рту стоит тошнотворный привкус желчи, щёки и язык такие сухие, что даже сглотнуть невозможно: слюны просто нет. Юноша хрипит что-то бессвязное, пытаясь понять, его ли это вообще голос, а по голове будто кто-то стучит. Назойливо так, ритмично. Тэхён едва открывает глаза и щурится от солнца, пока вдруг не понимает: стук не у него в голове. Ему стучат в номер. Причем очень агрессивно.       Омега спускает босые ноги с простыней и видит, что те ещё влажные. Он вчера помылся от песка и не удосужился вытереться, так и уснул: мокрый, голый, пьяный. Какой кошмар. Сам из себя давит едкую усмешку на глупое поведение, натягивает на хрупкие голые плечи махровый халат и плетётся к двери, про себя проклиная размах номера. Идти приходится слишком далеко. — Наконец-то, я думал, что состарюсь, — возмущается Чимин, резко затыкаясь, когда видит, что Тэхён стоит перед ним со слипшимися глазами, бедламом на голове и сползшим с одного плеча халатом. — Ты что, все еще спишь? Ты во сколько вчера лёг-то? — Сегодня, — хрипит омега, замечая на Чиминовом лице полное непонимание, — я лег сегодня под утро.       Пак не находится с ответом. Он красноречиво вздергивает брови, оглядывая внешний вид Тэхёна и многозначно качает головой. Сам он в добром здравии, уже давно сходил на завтрак, в зал на утреннюю тренировку и даже в душ. Тэхён за все это время успел только проснуться. А сейчас стоит и не понимает, зачем Чимин все еще стоит напротив него. — Что ты сделал с телефоном, почему он недоступен? — Наверное, батарейка села, — пожимает плечами Тэхён, оглядываясь вглубь номера, словно с этого расстояния может понять, где его мобильный и в каком он состоянии. — Собирайся, твой принц уже ждёт тебя у выхода — затрахал своими звонками Хосоку. Пусть лучше займется этим с тобой, — недовольно фырчит Чимин и разворачивается обратно в сторону своего номера. Тэхён только сейчас, со спины замечает, что на Чимине только одна рубашка, которая ему не принадлежит.       Дверь за Паком закрывается почти сразу. Тэхён буквально падает на неё, опираясь лопатками и затылком, прикрывает веки, потому что те ещё непростительно тяжелые. Делает глубокий вдох воцарившейся, наконец, тишины. Его у выхода ждёт его принц. Какой ещё принц? Ким беззвучно хихикает с глупого прозвища, пока в опьяненную нерассеянным сном голову не приходит осознание: его ждёт Чонгук. А на кой ляд он его ждёт?       Тэхён просыпается мгновенно, подлетает к телефону — тот действительно разряжен. В голову, наконец, возвращаются воспоминания, как он вчера пил с Чимином и Хосоком, как плавал в ночном море, как звонил среди ночи Чонгуку. Интересно, тот догадался, что омега был не совсем в трезвом уме? Наверняка, много ума не нужно. Пока Ким носится по номеру, пытаясь привести себя в божеский вид, в сознании вспыхивают обрывки их диалога. Румянец сам просится на щёки. Не от смущения перед мужчиной. От стыда за самого себя. Позволять себе подобные вольности не в характере юноши, а он сорвался. Решил пойти во все тяжкие, наивно поверив в то, что не будет себя за это грызть. А сейчас, конечно же, этим и занимается.       Вылетая из номера, Тэхён думает только о том, что признается Чонгуку, что выпил вчера. Скажет, что наговорил дуростей спьяну, и они разойдутся, как в море корабли. Однако реальность встречает его солнечно улыбающимся мужчиной. Он стоит на улице, опираясь поясницей о свой бронзовый «Бугатти», на его лице контрастирует белоснежная улыбка с черными солнцезащитными очками. Рукава белой рубашки закатаны до локтя, сверху полосатый жилет. Такие же полосатые брюки обтягивают крепкие бёдра. Одна его нога согнута в колене, руки скрещены на груди, но лицо выражает нечто сродни гордости за победу. Победу над Тэхёном? Омега надеется, что нет. Кажется, Чон сегодня в замечательном настроении. И Ким догадывается, почему. — Любишь же ты заставлять себя ждать, — поглядывая на наручные часы, говорит альфа, откровенно рассматривая омегу перед собой. — Чонгук, надо поговорить. То, что я сказал вчера… — Тэхён запинается, стараясь подобрать правильные слова. Хмурит брови, игнорируя пристальный взгляд на себе, сам смотрит мужчине под ноги, потому что не в силах сейчас оказать тому должное сопротивление и гордо взглянуть в хитрые глаза напротив. — Потом, — перебивает его Чонгук и делает шаг в сторону, открывая перед омегой дверь на пассажирское. Приглашает присесть. — На завтрак и так уже опоздали, так что поедим по дороге.       Тэхён непонимающе озирается по сторонам, пока мужчина всё ещё терпеливо его ждёт. На лице ни капли сомнения, он всё ещё стоит, придерживая дверь, пока Ким глупо хлопает глазами, и, кажется, вот-вот прожжёт дыру взглядом в чужом лице. Он тяжело вздыхает и решает поддаться на провокацию. Сдаётся, садится в машину, надеется, что в ней у Чонгука не будет возможности сбежать от разговора. Тэхён обязан поставить все точки над «i». Дверь в автомобиль за ним аккуратно захлопывается, и через несколько секунд Чон сам садится за руль. Он поправляет зеркало заднего вида, заводит мотор. Машина утробно рычит и мягко стартует, потихоньку набирая нужную скорость. Тэхён даже не знает, куда они едут. Чонгук только ставит тому на колени крафтовый пакет, из которого слишком заманчиво доносится сладкий аромат выпечки. Не сдерживая собственного любопытства, Ким заглядывает внутрь и видит коробку с вафлями. Они политы каким-то сиропом или мёдом, а сверху красуется шапка из свежих ягод. Нежный запах любимой сладости заставляет сердце пропустить удар и на миг забыть о неприятном предстоящем разговоре. Омега решает отложить его ровно до того момента, как не закончит со слишком соблазнительным завтраком. Он почти без зазрения совести достает коробку с долгожданным десертом и на пробу тянет в рот клубнику. Сладость ягоды растекается во рту шлейфом практически детского восторга. Остается на лице блаженной полуулыбкой и нежным румянцем на щеках.       Тэхён, с головой погруженный в свой завтрак, не замечает пристально наблюдающей за ним пары глаз. Чонгук уже делает для себя пометочку и подчёркивает её у себя в голове текстовыделителем. Вафли.       Тэхён так и не решается уточнить, куда они едут. Возможно просто взятка за молчание действует должным образом, потому что губы намертво склеиваются липкостью сиропа. Чонгуку это на руку. «Бугатти» тормозит у резных ворот. Для арабского колорита, думает Тэхён, здание за ними выглядит слишком по-европейски. Ставни окон украшают темные шторы по ту сторону стекол. Омега присматривается к тёмно-синей табличке на самих воротах. Это здание прокуратуры. — И что это значит? — недолгое молчание прерывается, когда омега дожевывает последний кусочек пропитанной сладостью вафли. Он поворачивает голову к водителю и вскидывает вопросительно брови. — Мы ненадолго, я только выбью сделочку своему клиенту, а потом поедем. Идёшь? — Чонгук смотрит на Тэхёна поверх своих очков, чуть наклоняя голову и растягивает губы в очаровательной улыбке. Тэхёну она напоминает кроличью из-за крупных передних зубов. Мужчина сразу выглядит сильно моложе, когда улыбается, и вся его «адвокатская» строгость улетучивается. Кажется, будто в нём сидит большой ребёнок.       Тэхён непонимающе хлопает глазами. Он до последнего ждёт, что Чон скажет, что пошутил, однако тот всё ещё смотрит на танцора в ожидании его ответа. Что Тэхёну делать в прокуратуре? Просто бегать хвостиком за мужчиной, как его сопровождение? Или у альфы есть какой-то хитрый план? Кто знает этих адвокатов, и на что они только не пойдут, ради собственной выгоды?       Когда молчание затягивается и вновь становится неловким, Тэхён шумно выдыхает, закатывая глаза, и выходит из машины сам, не дожидаясь, пока Чонгук откроет ему дверь. Киму кажется, что он слышит тихий сдавленный смех за спиной. Возможно, ему и не кажется, потому что у Чона на лице все та же смертельно раздражающая уверенность и гордость. Поскорее бы стереть ту с его лица, чтобы неповадно было.       Омега ступает по мраморным ступеням, проходя через высокие величественные колонны и заходит в здание под пристальное наблюдение охраны. Высокие плечистые альфы смеряют парня недовольными взглядами, но молча пропускают парочку внутрь, когда Чонгук показывает свое удостоверение и заверяет, что Тэхён с ним.       Изнутри прокуратура кажется обычным государственным учреждением. Те же турникеты на входе, бесконечные коридоры с кабинетами, разве что выглядит всё поновее и подороже, чем в каком-нибудь пресловутом полицейском участке в Сеуле. Тэхён всего единожды попадал в участок пару лет назад. Он только приехал в столицу тогда и потерял бумажник с документами в метро. Просидел в кабинете у следователя четыре часа, думая, что его безжалостно ограбили, а потом добрый пожилой омега сам пришел в участок и вернул владельцу пропажу. С тех пор Тэхён никаких дел с органами исполнительной власти не имел. Намджун всегда очень пристально следит за своим персоналом. Проблемы ему не нужны, поэтому даже будучи стриптизёром, омега обязан быть законопослушным гражданином. — Какие люди, — омега слышит надменную усмешку в спину и переводит взгляд на Чонгука, который, словно, только этого и ждал. Они разворачиваются, и Тэхён бегло мажет взглядом по фигуре перед ним. Стройный смуглый омега в форме с погонами саркастично изгибает густую широкую бровь и скрещивает руки на груди. —Пришел за сделкой?       Тэхён заинтересованно стреляет глазами то в Чонгука, то в незнакомого ему омегу. Он даже не знает, кто тот по должности. Не разбирается в звездах на погонах, но разбирается в людях. Между этими двумя явно не одна кошка пробежала, это видно даже невооруженным взглядом. — Ты сильно не обольщайся, обвинитель же не ты, так что вставать на колени перед тобой я не стану, — бесцветно отвечает альфа и бросает короткий взгляд на Тэхёна. — Кажется ты забыл, кто здесь начальство, — улыбается парень и, словно следя за Чонгуком, тоже переводит взгляд на Кима. — Стажируешь новичков? Солидарность перед земляками? — Он не адвокат, — пожимает плечами альфа и притягивает к себе Тэхёна за талию. Ким чертыхается в чужих руках и поднимает на мужчину возмущенный взгляд, пытаясь отцепить от себя его руку, но пальцы плотно сжимают ткань рубашки, не позволяя отстраниться. Омега напротив сухо усмехается и толкает язык в щеку, оценивающе оглядывая Тэхёна. — Мудак, — тихо выплёвывает парень и разворачивается на пятках, цокая по холодному кафелю каблуками лакированных туфель.       На лице Тэхёна отражается полный спектр нарастающей злости. Та в геометрической прогрессии захватывает каждую клеточку тела, отражаясь огненно-алой яростью в глазах. Он отталкивает от себя Чонгука, когда понимает, для чего его вытащили из машины, а мужчина, по всей видимости, не испытывает ни капли стыда за собственную выходку. Он довольно засовывает руки в карманы брюк и разворачивается обратно, направляясь к нужному ему кабинету. — Полегчало? — язвит Тэхён, идя за альфой. Слова ударяются в чужой затылок, а Чон даже не оборачивается. Молча идёт дальше. — Для чего тебе нужен был этот спектакль? — Просто хочу показать ему, что я всегда буду на шаг впереди. И не только в работе, — пожимает плечами Чонгук. Тэхён рассматривает чужую широкую спину. Ему в целом абсолютно безразличны душевные переживания незнакомого омеги, точно так же, как безразличны их отношения с Чоном. Ему неприятно только от того, что ради какой-то мнимой мести используют его, да ещё как грязно. — Да ты и вправду мудак, — беззлобно соглашается Тэхён, лениво оглядываясь по сторонам и рассматривая интерьер прокуратуры. На стенах висят какие-то медали и грамоты сотрудников, чьи имена он не может прочесть, ведь все написано на арабском. — Без этого я бы не стал хорошим адвокатом, — не отрицает сказанное альфа, проверяя время на наручных часах. Он останавливается у нужного кабинета и кивает Тэхёну на диванчик в коридоре, чтобы тот подождал его снаружи. — Обещаю загладить свое плохое поведение сегодняшним свиданием. Пять минут, и я вернусь.       Чонгук скрывается за дверью кабинета, когда Тэхён падает спиной на мягкий диван, обитый бежевой кожей. Он тяжело вздыхает и упирается взглядом в потолок. Поймать Чонгука на разговор так и не получилось, а ситуация с омегой в форме и вовсе выбила Кима из колеи собственных мыслей. Наверное, лучше всего будет сделать это вечером, когда Чонгук привезет омегу обратно к отелю, потому что говорить ему что-либо сейчас банально бесполезно. Тэхён либо выведет мужчину на очередную ссору, либо просто бесцельно растреплет себе все нервы. Умнее будет поговорить перед уходом, и оставшиеся четыре дня провести в спокойствии и без приключений. Последний, с кем Тэхёну стоило бы связываться — это самодовольный, нарциссичный адвокат без чувства такта. Ким про себя тихо усмехается, потому что сам он тоже тактичностью не отличается, особенно на работе. Хотя, пожалуй, сравнивать стриптиз и адвокатуру никто бы не догадался. Это небо и земля. Для всех. А Тэхён видит в обеих сферах очень много грязи и обмана. Даже удивительно, как Чон во всей этой грязи умудряется кривить губы на таких людей как Тэхён. — Он встречается с тобой назло мне, — из мыслей Тэхёна выбивает уже знакомый голос. Только сейчас Тэхён замечает в чужом английском очень явный восточный акцент. Он поворачивает голову и видит всё того же омегу в форме. На столь близком расстоянии Ким чувствует приятный фруктовый аромат, видит гладкую без изъянов смуглую кожу и лоснящиеся черные кудри. Красивый. Кожа, волосы, голос, — всё горячее, а глаза — холодные, как айсберги. Интересно, это из-за его работы, или из-за Тэхёна, который «посягнул» на чужое. — Я знаю, — Тэхён вдруг хмурится, сам не понимает, почему не отрицает их «отношений». Наверное, потому что это выглядело бы как жалкое оправдание или попытка успокоить ревнующего юношу.       Брюнет давится своей усмешкой, стоя прямо напротив Тэхёна и смотря на того сверху вниз. В его глазах нет боли потери, только безграничная жгучая ревность и, кажется, презрение. — Ты жалок. Цепляешься за него, хотя знаешь, что он тебя использует? Да вы оба стоите друг друга, — поправляя копну чёрных кудрей, парень крепче сжимает папку с документами в своих руках, отчего бумага негромко хрустит. — Где твоя гордость? Он уже успел ее из тебя вытрахать?       Тэхён сжимает челюсти, стараясь не реагировать на провокацию. Он закидывает ногу на ногу и поднимает на незнакомца такой же холодный презренный взгляд. — А где твоя, если тебе хватает смелости лишь на оскорбления в мою сторону? Тебе не кажется, что жалок ты, раз так очевидно даёшь ему понять, что тебя это злит? Ревнуешь. Обижаешься. Страдаешь по тому, кто топчет твое эго. Хочешь быть выше этого? Просто стань лучше. Перестань бегать за ним. — Ещё я не принимал советов от шлюхи, — фыркает омега и скрывается в кабинете напротив того, в который пару минут назад зашел Чонгук. Дверь закрывается с оглушительным грохотом, и Тэхён удивленно смотрит на золотую табличку на ней. Под арабскими символами надпись продублирована на английском. «Районный прокурор по уголовным делам. Иман ибн-Табари».       Тэхён смакует на языке чужое имя. Адвокат и прокурор, вот это пара, — думает Ким, сухо усмехаясь своим мыслям. Очередное доказательство, что Тэхён Чонгуку не пара. Может быть, временное увлечение. Курортный роман, так ведь он и выразился. Шлюха. Тэхён давит в себе зарождающуюся обиду. Он не первый раз слышит это оскорбление в свой адрес, а ведь этот Иман даже не имеет представления об этом. Просто ткнул пальцем в небо и попал в нужную точку. Возможно ли, что это издержки его профессии? Обвинители в суде ведь и должны быть такими: агрессивными, беспристрастными. Они должны давить на больное. В таком случае этот омега заслуженно занимает руководящую должность.       Чонгук выходит из кабинета через обещанные пять минут. Пунктуальность — его конёк. На его лице ни грамма злости, а значит, что сделку он таки выторговал. Тэхён молча поднимается с насиженного места, следуя за ним обратно к автомобилю. О его небольшой стычке с Иманом Ким рассказывать не спешит. Решает оставить этот разговор при себе, ему лучше сфокусироваться на разговоре, который предстоит им сегодняшним вечером.       В машине они едут молча. Чонгук не спешит посвящать Тэхёна в свои рабочие моменты, а омега любезно не лезет с расспросами. Какое ему до этого дело? Он провожает взглядом удаляющиеся пальмы вдоль вылизанных тротуаров и вслушивается в тихо играющую песню из динамиков. Восточные мотивы, незнакомый язык, должно быть, местное радио. В мутном отражении затонированного окошка Тэхён видит, как едва заметно шевелятся губы альфы, который подпевает играющей песне. — О чём в ней поется? — разрезает тишину голос омеги, и Чонгук слабо улыбается. — О расставании и предательстве, — отвечает альфа, кидая взгляд на Тэхёна. Тот красноречиво вскидывает брови и поджимает губы. — Довольно весёлые мотивы для такого… содержания. — Он поёт о том, как после расставания к нему всё равно возвращаются, но уже поздно.       Тэхён не сдерживает тихого смеха. Его плечи заметно подрагивают от комичности ситуации. Чонгук улыбается, глядя на смеющегося омегу, а затем возвращает своё внимание дороге. Небоскребы постепенно сменяются зданиями постарше и пониже. Вся золотая роскошь остается позади, и бронзовый «Бугатти» на дорогах выглядит уже нелепо. Тэхён с плохо скрываемым восторгом разглядывает невысокие каменные домики с деревянными окнами, брусчатые ступени, которые сходят с тротуаров прямо в воду. Торговые ряды под навесами и огромное количество людей не в смокингах, а в национальных нарядах. — Где мы? — не сдерживает своё любопытство омега, когда Чонгук тормозит и паркуется на приличном расстоянии от узенького моста, который ведёт как раз в сторону этого, словно забытого временем, района. — Это квартал Аль-Фахиди. Исторический район. Я заметил, что золото и небоскребы тебя не восхитили, зато тебе понравилось на ярмарке. Так что я решил показать тебе настоящий арабский колорит. Идём.       Чонгук выходит из автомобиля, обходит его и открывает дверь Тэхёну, тут же любезно протягивая ему руку. Тэхён не тушуется, подает руку в ответ и вылезает из машины, оглядываясь по сторонам. Район полностью стоит на воде, и по каналам люди передвигаются на деревянных лодках, что вызывает просто невероятное ощущение пребывания где-то в прошлом. Первые этажи домиков заняты разными заведениями и магазинами. Местные продают здесь ткани, гончарные изделия, специи, свежие овощи и фрукты, а на вторых этажах под сводами круглых арок натянуты бельевые верёвки, под жарким солнцем сушатся цветастые платки и белые одежды, в которых здесь ходят практически все.       Чонгук ведёт Тэхёна за руку по узким улочкам, тихо советует игнорировать чужие крики в его сторону, потому что, как и ожидалось, на светловолосого омегу в обычной одежде обращают внимание все. Ким и не думает оборачиваться на чужие выкрики, он с головой погружен в то, чтобы как можно лучше впитать в себя воспоминания об этих необычных видах. Чонгук не спешит, идёт медленно, чтобы омега мог вдоволь насмотреться, и только молча наблюдает за Кимом. Ему тоже хочется хорошо запомнить этот момент. — Тэхён, — вдруг нарушает тишину альфа, когда молчаливая прогулка затягивается почти на добрых полчаса. — А ты курил кальяны раньше?       Омега хмурится, не понимая цели вопроса и заинтересованно склоняет голову к плечу, смотря на Чонгука, который слишком подозрительно ухмыляется. Ким неуверенно кивает, облизывая пересохшие губы, а затем рвано вздыхает, когда Чонгук вдруг разворачивается и тянет юношу вглубь каменистых улочек, подальше от ажиотажа и туристов. — Поверь, то, что ты курил в Корее, не похоже на настоящий кальян, — воодушевленно вздыхает мужчина и заводит омегу в какой-то жилой дворик одного из домов.       Дом выстроен кольцом, внутри которого маленькая оранжерея. Бесчисленное количество маленьких пальм в горшках, кактусы, пахнет сладкими инжирами, а в центре сада раскиданы пёстрые персидские ковры и подушки. Всё те же цветастые платки на бельевых веревках, лавочки вдоль тротуаров, старые велосипеды возле крыльца; о чём-то переговаривающиеся альфы, детишки, которые бегают по двору и кричат что-то на незнакомом омеге языке. Он вдыхает колорит обычного скромного восточного жилья и вздрагивает от неожиданности, когда слышит достаточно громкий крик Чонгука. — Кадир! — голос у Чона звонкий и уверенный. Без часто присущей альфам хрипотцы. Очень красиво — думает Тэхён, рассматривая стоящего на балконе мужчину, который, заслышав свое имя, тут же отставляет кружку чая на столик и радостно вскидывает руки. — Почему гостей не встречаешь?       Проходит меньше трёх минут, как из дома выбегает мужчина средних лет. Его борода аккуратно выстрижена, на нём белая кандура, и пахнет он крепким черным чаем. Он крепко обнимает Чонгука, что-то радостно лепечет на арабском, активно щупая мужчину за плечи и руки. Мышцы нахваливает, наверное. Так часто делают родственники. Тэхёна тоже любят пощупать, когда он приезжает домой. Интересно, кем же приходится Чонгуку этот Кадир? Тэхёна выбрасывает из собственных мыслей, когда он вновь начинает понимать чужую речь. Кажется, в этот раз уже обращаются к нему. — Тэхён, это Кадир. Лучший друг моего отца. И он делает самые лучшие кальяны в Эмиратах, — гордо заявляет альфа, на что мужчина слабо бьет Чона по плечу и что-то бубнит на арабском. — Только скромничает. Кадир, сделай нам свой фирменный, хорошо?       Когда Кадир уходит обратно в дом, Чонгук подталкивает Тэхёна в спину к центру сада. Они усаживаются на мягких подушках, и Ким вскидывает голову к небу, смотря как ярко голубой кусочек окольцовывает крыша дома. Местные детишки иногда подбегают к сидящему на коврах Тэхёну и хлопают своими шоколадными глазами, о чём-то пытаясь ему сказать на английском. Омега улыбается, приветствует их в ответ, а те с визгами разбегаются в разные стороны. Тэхён для них — диковинка, как, впрочем, и арабские детишки диковинка для Тэхёна.       Кальяна Кадир выносит сразу два, объясняя это тем, что у них это — традиция. Пускать одну трубку по кругу — не принято. Омега хмыкает про себя, вспоминая, как один несчастный мундштук в их клубе проходится по всем омежьим ртам за пару часов. Должно быть, бедный мужчина упал бы в обморок, если бы увидел эту картину. Чаши у кальянов обычные, глиняные. В этот момент у омеги всплывает перед глазами те торговые лавки, в которых продают гончарные изделия. Не исключено, что чаши они тут делают сами и не извращаются на грейпфруты и ананасы, как в модных клубах Сеула. — Попробуй. Тяни сразу полные легкие, табак здесь не тяжелый, так что не закашляешься, — поясняет Чонгук и тянет мундштук к губам, наблюдая за тем, как Тэхён с интересом рассматривает расписную колбу и золотую шахту. Не кальян, а произведение искусства.       Первая затяжка остается густой медовой дыней в легких и на языке. Тэхён смакует сладкий и нежный дым, а после выдыхает его в небо. И в самом деле, это очень отличается от того, что омега курил в Сеуле. Никотин мягко обволакивает легкие и сознание, не бьёт по голове, а расслабляет аккуратно и постепенно. Тэхёну нравится. — Вау, — выдерживая паузу, даёт свой честный отзыв Ким, чем вызывает искренний смех Чонгука. Он улыбается, демонстрируя свою очаровательную улыбку и предлагает омеге попробовать его кальян тоже. — Я же говорил. Лучшие в Эмиратах.       Тэхён заметно расслабляется. От утреннего напряжения и злости почти ничего не осталось. Он позволяет себе медленно моргать, тянуть губы в расслабленной улыбке и даже подсаживается чуть ближе к Чонгуку, соприкасаясь с ним бедрами, чтобы можно было говорить чуть тише. Спустя некоторое время, Кадир выносит поднос с чаем в маленьких стеклянных стаканах затейливой формы. На отдельной тарелочке лежит сахар и мята, но Тэхён их игнорирует и делает пару глотков чистого напитка. — А где твои родители? — вдруг интересуется Тэхён, поворачивая голову к альфе. Они сидят уже плечом к плечу, и Ким ненароком начинает дышать медленнее и глубже. — Отец умер три года назад. Сердечный приступ. А папа, не выдержав того, что ему все здесь напоминает о нем, вернулся в Корею. Живет сейчас в Сеуле, я навещаю его пару раз в год. — Прости, — тихо говорит омега, и его плечи тут же понуро опускаются. Его-то родители оба живы, и ехать до них всего пару часов на поезде, только вот Тэхён всё равно их не навещает уже несколько лет. — Всё в порядке, ты спросил — я ответил. Это меня не задевает, — успокаивает Чонгук и позволяет себе маленькую вольность: касается кончиками пальцев белоснежных завитков, оставляя на подушечках едва заметный розовый шлейф.       Кальяны уже давно стоят без дела, потому что время летит слишком стремительно, пока Тэхён беззаботно болтает с Чонгуком о всякой ерунде. Расслабляется, рассказывает о школьных временах, о том, что хочет завести себе кошку или собаку, но его дома ждут его рыбки. Иногда даже смеется. Живеет на глазах с каждой секундой и с интересом слушает в ответ рассказы альфы. Забывает о том, как ругался с ним пару дней назад, как злился на него еще этим утром. Чонгук действительно заглаживает свое «плохое поведение» и очень успешно. Так, что Ким не замечает, как солнце уже не печет его белокурую макушку. Время близится к вечеру. Они всё это время просидели плечом к плечу на пёстрых мягких подушках, увлеченные бесконечными разговорами. — У меня есть предложение, — Чонгук поднимается с подушек и протягивает руку омеге, поднимая его следом. — Поужинаем на доу? — На где? — Тэхён встаёт следом и непонимающе хмурится, слыша незнакомое слово, а Чонгук в ответ заговорчески улыбается. — Видел, как по каналам плавают деревянные суда с крышами? Это доу. Прогулочные круизы обычно идут примерно часа по два, и на борту есть рестораны и бары.       Тэхён готов надавать себе пощечин за то, как явно в его глазах сейчас отражается восторг и интерес. Он бы всеми силами хотел скрыть своё небезразличие, но морская прогулка на традиционном арабском судне звучит настолько увлекательно и заманчиво, что он почти не раздумывая кивает несколько раз, позволяя альфе вновь схватить себя за руку и утащить обратно на оживленные улицы квартала Аль-Фахиди.       Когда на район опускаются рыжие сумерки, на улочках, где днём царила только активная торговля, сейчас просыпается разгульная ночная жизнь. Перед жилыми домиками выставлены пластмассовые столики со стульями, все сидят и курят кальяны, отовсюду играет разная музыка, и кто-то даже не стесняется пританцовывать посреди улицы. На фасадах зданий загораются тёплые огоньки фонарей, былая жара сменяется лёгкой вечерней прохладой, а Чонгук с Тэхёном спешат к причалу, с которого отправляются прогулочные судна.       Тэхёна обдает солёным морским воздухом, когда он спускается по ступенькам на деревянный пирс. Его руку крепко держит Чонгук, не позволяя оступиться, а омега, который принимает оплату за прогулку, вежливо желает им приятного отдыха на борту.       Настоящие традиционные доу, как рассказывает Чонгук по пути на верхнюю палубу, на самом деле — маленькие одномачтовые парусники, которые использовались для рыбалки. Уже позже их стали строить большими для перевозки пассажиров или груза. А сейчас это культурное достояние, которое любезно адаптировали для туристов под ещё одно аутентичное развлечение.       Слушать Чонгука, на самом деле, одно удовольствие. Тэхён завороженно не отводит глаз от мужчины, который самозабвенно рассказывает об истории и особенностях новой для Кима культуры. Омега медленно кивает, когда мужчина неторопливо открывает перед ним меню и рассказывает про каждое блюдо отдельно. Если честно, Тэхён не запоминает и половины. Он скользит взглядом по пальцам, которые водят по глянцевым страницам с фотографиями еды, слушает чужой голос, но совершенно не вникает в смысл сказанного.       В этот раз ужин проходит в более приятной обстановке, а еще Тэхёну приятно от того, что Чонгук в этот раз с особой чуткостью уточняет у омеги о предпочтениях в еде и алкоголе. Не самовольничает — прислушивается. Глупо отрицать, что это оставляет хорошее впечатление о вечере.       Доу движется размеренно, рассекая воды залива. Встречный ветер слегка раздувает волосы, донося до омеги вереницу разных запахов, а когда приносят основное блюдо, то брови юноши сдвигаются к переносице. Ему не показалось. Запах, исходящий от приготовленной на гриле рыбы кажется ему смутно знакомым. Нет. Слишком знакомым. — Чонгук, — неуверенно обращается Ким, делая глоток белого вина, — а что за специя… здесь?       Альфа мягко улыбается. Его щеки чуть розовые от алкоголя и прохладного ветра, а от укладки уже ничего не осталось. Чёрные волосы торчат в разные стороны, некоторые пряди падают на лицо. Он выглядит расслабленным и свободным. Медленно облизывая губы, мужчина пригубляет вино и смотрит на ожидающего ответа Тэхёна поверх бокала, а затем все-таки неторопливо отвечает: — Бадьян.       Тэхён кусает нижнюю губу слишком явно. Он уже несколько дней абсолютно очевидно принюхивается к Чонгуку. Иногда специально, иногда это выходит чисто инстинктивно. Запах у альфы непривычно сладкий. Тягучий, вяжущий и совершенно ни на что не похожий. Киму было слишком неловко спрашивать, что за аромат его так пленит своей загадочностью, пока совершенно случайно ему не приносят рыбу, щедро пропитанную уже доселе знакомым запахом. Нелепость ситуации вызывает тихий неловкий смех. Омега прикрывает губы тыльной стороной ладони и поднимает взгляд искрящихся глаз на Чона, который смотрит как-то… не так. Нет лисьего прищура, никакой надменности и важности. Никакого мнимого превосходства, словно альфа и правда теперь относится к юноше, как к равному, но разве ж этого возможно добиться всего за пару дней?       К тому времени, как тарелки и бокалы пустеют, на Дубай опускается ночная темнота. Ветер теперь оставляет за собой шлейф мурашек на коже, а в отражении чёрной воды пляшут разноцветные огоньки ночного мегаполиса. Тэхён выходит к носу судна, опираясь о перила. Вся шумиха осталась на верхней палубе, где уже играет откровенно клубная музыка и все пускаются в пляс. Для омеги такие вечеринки — его обычный вторник. Или любой другой день недели. Куда приятнее сейчас наслаждаться тем, что видишь далеко не каждый день, а в случае Тэхёна и вовсе никогда.       Печальную улыбку с губ стирают руки, которые опускаются Киму на талию. Аккуратно, почти невесомо, словно спрашивая разрешения на ещё одну маленькую вольность. Тэхён эти вольности уже перестал считать. И так позволяет сполна. Широкая грудь прижимается к спине омеги, делится своим теплом. Опаляет сознание сладкий бадьяновый шлейф, который нагло забирается под развивающуюся от ветра легкую рубашку, поднимается выше, игриво щекочет нос. Тэхён крепче сжимает холодные перила между пальцев, закусывая щеку изнутри, и понимает: сейчас идеальный момент, чтобы поговорить. Прекратить эту глупую игру в романтику до того, как все оборвется возвращением омеги домой. Нельзя так беспечно таять в роскоши, когда это даже не его жизнь. Это маленький кусочек сказки, а хорошего лучше всегда помаленьку. Поэтому Ким набирает побольше воздуха в легкие, чтобы выпалить всё, как на духу и разворачивается в кольце рук к альфе лицом. — Чонгук, нам нужно…       Договорить Тэхёну не удается. Он чувствует, как одна рука соскальзывает с его талии вверх и зарывается в спутанных волосах на затылке, а губы накрывают чужие: горячие, сладкие и терпкие. Они на вкус как жгучий восток, как пахнущий солнцем белый прибрежный песок, медовая пахлава и ароматный дымный кальян. Они сводят с ума с первой же секунды, поэтому Тэхён сдаётся сразу же: прикрывает глаза и неуверенно укладывает ладони на широкие плечи, когда чувствует, как поясница упирается в перила. Одно неловкое движение и Тэхён улетит с головой в черную бесконечную пучину персидского залива. Или он уже летит? Летит, пока Чонгук целует его напористо, но не агрессивно. Страстно, как его горячая кровь. Жадно, словно вот-вот отберут. Может быть, Тэхён сам и отберёт, и альфа решает предотвратить это первым вот так резко, сжигая за собой мосты к отступлению.       Тэхён теряет счёт времени, теряется сам в поцелуе и дышит сбито в губы напротив, когда, наконец, отстраняется. Между ними всё ещё считанные миллиметры, глаза у обоих прикрыты, а ресницы предательски дрожат. Омега проводит языком по губам, слизывая с них вкус восточной специи, и не понимает, как ему теперь сообщить мужчине о своих намерениях? Как завести тот разговор?       Метаясь в собственных ощущениях от покалывающего сердце волнения и возбуждения, Тэхён роется в перепутанном поцелуем сознании и не может вспомнить, а о чём он хотел поговорить?