Архив сказок

      — Я стараюсь, чёрт возьми!       — Ну, тогда ты стараешься недостаточно сильно! Как, ради всего святого, тебе это вообще удалось?       — Всё сложно.       — Зная тебя, скорее всего, говорил только принц, а ты просто сидел и слушал. Ты вообще пошевелил хоть пальцем? То, что принц оказался очарован тобой, противоречит всякой логике и разуму.       Хисын усмехнулся.       — То, что ты так же очарователен, как холодная зимняя ночь, не значит, что мы все такие же. Но я хочу, чтобы ты понял, что то, что между мной и им, — это непросто его непрекращающиеся выдумки. В этом есть нечто большее.       — Потрудись подробнее остановиться на этом очаровательном моменте, потому что, с моей точки зрения, это кажется почти невозможным.       Кто-нибудь может подумать, что эти двое — препирающиеся одноклассники. Они действительно возвращались в свои детские годы, когда оставались одни, так что это наблюдение было не слишком далеко от истины. Прошло почти две недели с момента их последнего обсуждения вопроса напряжённых отношений Сонхуна и Хисына. После многих попыток, которые Чонсон мог назвать не иначе как формальные, эти двое всё ещё оставались настроенными друг против друга. Но они не могли больше ждать. Время имело значение, и Элдрич подчёркивал важность визита к нему, после того как всё успокоится. С растущей слабостью Наён Чонсон счёл более важным, чем когда-либо, довести это дело до конца.       Вот почему эти двое стояли на противоположных концах кабинета Чонсона, скрестив руки на груди, и испепеляли друг друга взглядами.       — У тебя всего два дня, чтобы разобраться с этим, — напомнил ему Чонсон. — К тому времени я вернусь из поместья Рид.       Чонсон принял приглашение в резиденцию Монтгомери Рида. Это было неизбежно. С тех пор как новости о восстановлении здоровья Чонвона распространились по домам дворян, Чонсон отклонил несколько приглашений. На этот раз он решил пойти, надеясь, что это даст ему представление о том, что произошло на предыдущем заседании совета. Чонвон, конечно же, будет его сопровождать, так как ужин будет в его честь.       Поездка продлится два дня и одну ночь.       Поездка с Чонвоном.       Теперь, когда у Чонсона появилась возможность задуматься о серьёзности ситуации, он почувствовал, как его уши становятся горячими, а кровь стынет в жилах. Одно дело быть вместе во дворце, но совсем другое — спешить на ужин в компании друг друга. Конечно, Чонсону поступало много приглашений, но он редко соглашался на них. Последний раз был как раз перед преждевременной кончиной его шестой жены. Она умоляла его целую неделю, и, не в силах больше терпеть мольбы, он смягчился. Это был дружеский вечер, но Чонсон знал, что сейчас всё будет по-другому, так как человек, с которым он переступит порог чужого дома, был тем, с кем он сам хотел быть.       — Э-э, ты там осторожнее, ладно? В конце концов, он мой брат.       Слова Хисына вернули Чонсона в реальность. Щёки его горели, и он тут же сменил тему разговора. Было достаточно опасно комментировать Сонхуна. Побаловать себя мыслями о Чонвоне — вот это уже совсем другое дело. Вот если бы с ними был Джейк, то всё было бы иначе, но, увы, друзьям не повезло.       — Скажи мне, чем занимался Крижан Залан в последнее время? Ты так и не объяснил, как ты наткнулся на него в той деревне в Рюгу.       Их старый профессор из академии Драконум. Он был чувствительной темой для студентов их курса и тем более для Хисына. У них была тесная связь взаимного уважения и восхищения талантами и знаниями друг друга. Если уж на то пошло, именно он был тем, кто вдохновлял Хисына на учёбу, даже сильнее, чем его собственный отец. Вот почему новость о том, что их профессор скатился на путь сомнительных идеалов, для друзей стала ужасным шоком. Знание того, чем он занимается, было важной причиной, по которой Чонсон принял приглашение Монтгомери Рида. Профессора может и не быть там лично, но его присутствие будет чувствоваться, если Чонсон был прав в своих предположениях.       — Я бы не стал его жалеть. Его проступки учтены, и он будет наказан соответствующим образом, — Хисын, как обычно, отмахнулся от темы.       Чонсон пожал бы на это плечами, но сегодня утром он получил особенно интересную информацию.       — Понятно, значит, у тебя не возникнет проблем с объяснением, почему Трибунал отправил сюда письмо, адресованное тебе? — он вытащил из жилета конверт из манильской бумаги; восковая печать на нём была надломлена, так как Чонсон его уже вскрыл.       Хисын выхватил конверт из его рук.       — Ты его прочитал?       — Естественно.       Между ними было мало секретов, можно сказать, их практически не было, но, похоже, это был один из них.       — Не волнуйся. Там ничего не сказано, кроме того что они поняли твою версию событий и будут учитывать её во время вынесения приговора лорду Залану, — Чонсон был весьма разочарован, прочитав несколько предложений, начертанных на золотом пергаменте. Но его интерес был разожжён.       Трибунал. Скрытная и избирательная группа лиц. Они не будут обсуждать слова кого попало. Но опять же, Хисын был генералом Кардинала Клинка. Он был, возможно, вторым по значимости человеком во всех землях, далёких и близких. И поэтому напрашивался вопрос: почему Хисын обратился к ним? Что мог сделать Крижан Залан, чтобы ему понадобились слова бывшего ученика для вынесения вердикта о наказании?       — Дело в том, что это тебя не касается, — просто ответил Хисын.       — Но должно, — настаивал Чонсон. Не было и намёка на их прежние детские шутки. Теперь он был серьёзен. — Ходят слухи о восстаниях, тайных сделках между членами совета и иностранными государствами. Если в этом замешан лорд Залан, я должен подготовиться к этому с соответствующими мерами. Мы оба знаем, что его нельзя воспринимать легкомысленно.       Глаза Хисына стали жёстче от понимания. У Чонсона была страна, о которой нужно было заботиться. Острову постоянно угрожает его собственная знать и политические лидеры, и если посторонние вмешаются в его экономику, то остров будет обречён, а его монархам не к чему будет возвращаться, кроме руин, как в саду Рюгу.       — Я дам тебе знать, если это будет затрагивать что-то относительно острова, но в остальном, пожалуйста, поверь, что у меня есть причины не рассказывать.       Настала очередь Чонсона кивнуть в знак понимания. Они были взрослыми людьми. Не каждая мелочь их жизни нуждалась в объяснении. И если бы это действительно имело какое-то значение для Чонсона, то Хисын сказал бы ему об этом давным-давно.       — Ты будешь рад узнать, что я беру с собой Миён и Шухуа, — Хисын выглядел довольно облегчённым. Растущее напряжение между ним и Миён душило всех до такой степени, что каждый старался не находиться в комнате с этими двумя. Это ни в малейшей степени не беспокоило, но и хорошей компании не создавало. — Они любезно предоставили мне свои навыки, — склонность Миён к эмоциям и дар Шухуа к правде будут особенно полезны во время разговора за обеденным столом. — Конечно, никто не знает, кто они, поэтому объяснить их присутствие будет немного сложно, — он ценил их предложение, они действительно были милыми созданиями. Но ещё они были немного эксцентричными, за неимением лучшего слова. Если к ним не привыкнуть, это может привести к некоторому напряжению в атмосфере.       — Я желаю вам удачи, правда, — Хисын положил руку на плечо Чонсона. — А теперь мы снова обсудим ваше предстоящее свидание, — поддразнил Хисын.       — Боже, нет, может, вернёмся к спору о прославленном профессоре?       — Нет, и раз уж на то пошло, ты много раз просил меня поговорить с маленьким принцем, скачущим вверх и вниз по холмам, но сам-то хоть раз завёл диалог с Чонвоном? Вы хотя бы обсуждали то, что произошло за последние недели, или просто прячетесь за этим невежественным блаженством от того, что снова вместе? Знает ли он о последствиях того, что его душа была вырвана из тела и возвращена после суда самого Йомры?       — А ты? — парировал Чонсон, пытаясь задеть Хисына. — Я заметил, что ни одному из вас, похоже, нечего сказать друг другу. Он ведь твой брат. Разве ты не должен беспокоиться о его благополучии больше, чем я?       Хисын пожал плечами.       — Кажется, он нашёл в тебе гораздо более подходящего для этого кандидата. И я верю, что ему это не вредит. Что я могу сказать ему, чтобы ситуация стала лучше, чем она есть? Ничего. А ты… ты можешь говорить с ним с более глубоким уровнем привязанности и доверия.       Щёки Чонсона покраснели. Было странно слышать это от Хисына. Они были двоюродными братьями. Если бы Чонсон был на месте Хисына, он бы молчал. Но в этом и заключалась разница между ними: независимо от темы, Хисын поднимал её, если считал, что она заслуживает внимания. Это делало его силой, с которой приходилось считаться, и голосом, который невозможно было заглушить. Даже если Чонсону в этот самый момент хотелось зашить себе губы.       Но раз уж они об этом заговорили, не помешало бы ещё немного обсудить вопросы, связанные с Чонвоном.       — Я подумывал поехать в карете, — тихо сказал он. — Это позволит увидеть более приятный живописный вид, правда ведь?       — Я думаю, что помимо этого поездка в карете, запряжённой лошадьми, по красивой местности усилит ещё и атмосферу романтики. Конечно, вы будете путешествовать с феями, но не думаю, что они будут вызывать много беспокойства. Они довольно хорошо знают, когда нужно исчезнуть.       У них действительно был дар, ниспосланный им с небес, и это было шестое чувство. Феи знали, как раствориться на фоне так, чтобы казалось, будто их там не было изначально. С этим их качеством держать руку определённого человека, наслаждаясь свежим воздухом, было намного проще.       Они устроились в уютной тишине. Птицы за балконом пели друзьям песню, а свежий аромат цветов, цветущих прямо снаружи, в рощах, забивался им прямо в ноздри. Это напомнило Чонсону о временах, когда он думал, что остров больше не представляет для него красоты. Временах, когда свеча в его сердце потускнела до слабого свечения, а рука Хисына делала всё возможное, чтобы защитить её от бурного шторма, который стремился её погасить.       — Я знаю, что говорил это и раньше, но спасибо, — начал Чонсон через некоторое время, обнимая друга сбоку. — Ты был рядом, когда всё рухнуло. Когда мой мир рушился и не было возможности выбраться из-под обломков. Ты был рядом, чтобы собрать осколки, взять меня за руку и вытащить из грязи, чтобы снова сделать мой мир целым, — он взглянул на своего друга. — Это было нелегко, — продолжил он, — для всех нас, но особенно для тебя.       Хисын отвернулся, больше интересуясь видом с балкона Чонсона. И это было действительно чудесное зрелище. Из покоев открывался вид на озеро, и ровный поток воды, проносящийся мимо, был почти таким же громким, как пение птиц над головой.       Но это не отвлечёт Чонсона от рассказа Хисыну о том, о чём он редко вспоминал.       — Я не посмею сказать, что могу поставить себя на твоё место. Это сложная задача — заслужить чьё-то доверие, чтобы потом так легко его разрушить. Особенно если доверие — это не единственное, что ты заслужил. Это тяжёлая ноша на сердце, мой друг. Но знай, ты изменил ситуацию, Хисын, и я знаю, что это не должно ощущаться так неправильно, но ты, именно ты решил эту проблему. Я не знаю, что случилось бы, не ответь ты на моё письмо тем вечером. Стоял бы я здесь с сердцем, бьющимся новой жизнью, или провёл бы свой последний вздох у постели Чонвона, безнадежно ожидая его пробуждения… — для Чонсона это было время неопределённости: с того момента, как он впервые нацарапал свои отчаянные мольбы в этом письме, и до того момента, пока его лучший друг не прискакал вниз по холмам с глазами, полными сострадания. Даже присутствие фей не имело значения. Да, это они указали ему путь к исцелению, но именно Хисын принёс с собой самое важное.       — Ты дал мне шанс всё исправить — с ним, с собой. Я просто надеюсь, что ты дашь себе шанс сделать то же самое. У нас всего три дня до того, как отправиться в Килгарру. Потрать их с умом.       Он оставил своего друга размышлять над этими словами и отправился заканчивать приготовления к отъезду в поместье Рид. Они должны были отправиться через два часа. И пока один кузен обдумывал свой следующий шаг, другой находился в похожем затруднительном положении в гораздо более глубокой части дворца.       Если Чонсона скрытый смысл их совместного посещения ужина просто заставлял нервничать, то Чонвона он вгонял в ужас. Его этикет не был проблемой: когда дело доходило до обмена любезностями и формальностями, мало кто мог с ним сравниться. Это было одной из причин, по которой его жизнь в Ёнвоне была такой праздничной. Не было ни одного дворянина или женщины, которые не восхищались бы его этикетом. Самому наследному принцу Шинхве Бомгю говорили, что он может кое-чему поучиться у молодого маркиза.       Нет, это было не из-за того, как он должен вести себя во время их пребывания в поместье Рид. Это было из-за груза его собственных слов, давившего ему на плечи. Чонвон поделился советом с Сонхуном почти неделю назад. Неосознанно он также говорил и о своей собственной ситуации: он задавался вопросом, где Чонсон стоял относительно его чувств. Хотя Чонвон всегда мог чувствовать, что скрывалось за словами, когда они вели свои разговоры, и мог чувствовать значение затяжных прикосновений Чонсона, он никогда не слышал, чтобы лорд говорил так много. Это, в сочетании с безграничными сплетнями, окружающими природу их отношений, кружило Чонвону голову.       Он никогда не был тем, кого заботят сплетни. Но прошло пять лет с тех пор, как он познал самого себя. В нём произошла перемена, которая решила, что жизнь может принести ему — им — больше, чем их игривые шутки и внутренняя привязанность. Об этом говорили на острове пять лет назад, и ныне это тоже было темой для горячих дискуссий. Чонвон никогда особо не обращал на это внимания, но теперь он начал слушать. Как будто часть его души, более тёмная часть, которую он никогда раньше не чувствовал, настраивалась на безобразие их слов и верила, что из его привязанности ничего не выйдет.       Это было глупо.       Ему следовало отправиться прямо к Чонсону, но вместо этого он начал гулять по извилистым залам и переходам дворца, который он знал как собственный дом. Дом. Там он теперь был чужаком. Его новым домом стал остров Бейтир. Страна, к которой он теперь чувствовал себя принадлежащим. Королевство Ёнвон всегда будет занимать особое место в его груди. Оно было местом, где его родители воспитали его с такой любовью и щедростью, что невозможно было представить, что в мире существуют люди с более чистыми душами, чем у них. Но оно также было испорчено. Земля, где на него нашло проклятие. Земля, из которой он был изгнан, чтобы он мог свободно бродить и проживать один день за другим.       В конце концов всё было тщетно, потому что проклятие обрушилось на него без всякого раскаяния.       Его ноги несли его по этому месту без оглядки, поскольку он был потерян в своих мыслях. И они привели его в зал, в который он так часто возвращался, когда его что-то беспокоило. Зал зеркал. Тот самый зал, где находилась единственная дверь, запрещённая для входа. Единственная комната в этом месте, куда даже Чонвону не разрешалось заходить.       Он увидел своё отражение в двери. На его лбу появились тонкие морщинки, несомненно, из-за всех его переживаний. Невозможно было ошибиться в усталости в его глазах, потому что он не мог спать. Всякий раз, когда он ложился на кровать, его глаза закрывались только на мгновение, чтобы отдохнуть, но затем открывались в страхе, что он не сможет проснуться на следующее утро. Он никому об этом не говорил. Они не поймут. Для них сон был драгоценным камнем, который нужно было хранить, для него же это было напоминанием о смертном приговоре, которого он едва избежал. И, должно быть, именно эта усталость, это растущее беспокойство в его теле заставили его сжать руку на хрустальной ручке двери.       Раздался тихий голос, приглашавший открыть её. Дворец был его домом. Почему бы и нет? Вокруг не было никого, кто мог бы его остановить. Никто не мог увидеть, как он нарушает единственное и самое важное правило, которое было заложено в сердцах всех бейтирцев. Он почти мог видеть, как его губы дёргаются в зеркале на двери, ухмыляясь ему. И на мгновение ему показалось, что он видит, как они двигаются, побуждая его поддаться маленькому желанию, которое недавно пробудилось в нём. Пять лет назад он бы и не подумал открыть её. Сколько бы раз он ни приходил в зал или к зеркалам, он никогда даже не клал на неё руку.       Однако молодой человек, смотревший на него сейчас, был уже не тем. Он был более злобным. Более дерзким. Более опасным. Чем дольше Чонвон смотрел ему в глаза, тем больше он понимал, что человек, устремивший к нему взор, совсем не похож на него, что он не является его отражением. Застыв на месте, пока фигура двигалась сама по себе, Чонвон почувствовал, как его охватил страх, когда человек в зеркале поднял пугающую руку, в которой появился длинный изогнутый кинжал. Он сильно ударил им, и оглушительный грохот заставил Чонвона отпрянуть. Его глаза были крепко закрыты, а лицо горело от ожогов, оставивших следы на коже после острых порезов.       Затем на его руке сомкнулась чья-то ладонь, и Чонвон снова смог двигаться.       Он чуть не подпрыгнул, подумав, что за ним пришёл человек из зеркала, однако единственными глазами, смотрящими на него в отражении, были его собственные. А рука, так крепко сжимающая его, была рукой Чонсона.       Его глаза были строгими, но не резкими. Его брови были нахмурены, а челюсть сжата от разочарования.       — Я думал, мы пришли к согласию, Чонвон. Эта дверь никогда не должна открываться, и ты не исключение из этого правила.       Его голос был тихим и ровным, более спокойным, чем быстро бьющееся сердце Чонвона и его неистовое выражение лица. Он был уверен, что там был человек. Конечно, ведь перед глазами по-прежнему стояло зеркало, разбитое его отражением, а сам он всё ещё чувствовал жжение осколков, царапающее его лицо.       — Я… я думал… — только и смог сказать он.       Его заикание не стало неожиданностью для Чонсона, поэтому он просто вздохнул в ответ. Казалось, он собирался с мыслями, чтобы не поддаться желанию выкрикнуть несколько отборных слов в напряжённый воздух. Рука Чонвона упала с ручки, и его взгляд метнулся по коридору, обнаружив вокруг себя только свои и Чонсона отражения. Такого никогда не случалось раньше. Он провёл много ночей, бродя по этому самому залу, но никогда раньше не сталкивался с чем-то подобным, с чем-то настолько ужасающим.       Чонсон положил руки на плечи Чонвона и велел ему дышать.       — Это было иллюзией. Отражение того, что зеркало считает твоей внутренней душой.       Это не успокоило Чонвона, а только сделало его ещё более беспокойным. Отражение его внутренней души? Было ли это проклятием, которое его испортило, или ужасный человек был взглядом внутрь себя? Это тот человек, которым он стал, или это всегда таилось под его улыбками, ожидая спускового крючка?       Поняв, что разум Чонвона работает против него и вызывает припадок, Чонсон крепко обнял маркиза.       — Этого больше нет, Вонни, я клянусь тебе. Оно исчезло, — Чонсон гладил его по затылку, пока его дыхание не выровнялось. Прошло много времени, прежде чем тот успокоился. В конце концов Чонсон смог успокоить его, напомнив Чонвону, что это было плодом его разума. Это не могло быть реальностью и никогда не будет, потому что зеркало отражает только то, что твой разум позволяет ему. Ни больше, ни меньше.       Они сидели на скамейке, с которой Чонвон видел небо. Знакомый запах болотного розмарина успокаивал его голову больше, чем Чонсон. Теперь молодой маркиз понимал, почему эта дверь считалась началом безвкусного конца для многих покойных леди Хваль, и задавался вопросом, ждёт ли его такая же судьба, если он когда-нибудь осмелится открыть её, как это сделали они.       — Есть веская причина, по которой эта дверь остаётся закрытой. Веская причина, по которой я даже слугам не позволяю входить в зал, — начал Чонсон.       Он, должно быть, чувствовал, что должен объясниться с младшим, потому что заговорил об этом, не дав Чонвону сказать ни слова. Маркиз просто смотрел на поля цветов перед собой, не желая закрывать глаза ни на секунду, ведь опасался того, что мог увидеть запечатлённым под веками.       — Как хозяин этого дворца ты можешь свободно бродить, где тебе заблагорассудится, — продолжил он. — То же самое было и с девушками, которые когда-то носили титул хозяйки дома, — уши Чонвона навострились, ведь Чонсон редко когда говорил о своём прошлом. — Это простое правило, на самом деле даже не мной установленное, а столетия назад королевской семьёй Фиада, которая обнаружила, что то, что находится в комнате, содержит ужасное проклятие, которое завораживает чувства за пределами здравомыслия или даже безумия, если на то пошло. Говорят, что один взгляд на печально известный портрет короля Иарлайта Фиада и его жены Нериссы вызывает развратную ярость колдуна, проигравшего в битве за покойную королеву. Кто именно поселился в этой комнате, я не знаю. Как проклятию удаётся заманивать кого-то в ловушку с помощью трюка с зеркалом — тоже выше моего понимания. Что я знаю, так это то, что я доверяю тебе достаточно, чтобы верить, что ты не совершишь тех же ошибок, что и прошлые хозяйки. Я верю, что ты не поддашься этому завораживающему желанию открыть забытую богом дверь и оставить меня, как они, потому что тогда у меня действительно не будет причин поддерживать остров, потому что мой смысл жить и дышать исчезнет.       Значит, те девушки были охвачены проклятием. И всё же Чонсону приходилось бороться со слухами о том, что он был убийцей-мужем, который ничем не лучше безнравственного пирата, ведомого лишь своей жадностью и живущего без кодекса чести. И всё для того, чтобы не позволить другим узнать секрет комнаты. Неожиданно в груди Чонвона закипела ярость. Чонсон многим пожертвовал ради семьи Фиада. И хотя его намерения были благородными, это не значит, что он должен ставить принципы королевской семьи выше своих собственных. Но такова была жизнь человека, который готов расстаться с ней, если будет знать, что это защитит трон его правителя. Чонвон задавался вопросом, позволит ли Чонсон распространяться таким слухам, если он сам когда-нибудь поддастся этому желанию.       — Ты знал? — спросил он у лорда, который неподвижно сидел рядом с ним. — Знал ли ты, что они были обмануты проклятием?       — Я знал, что они подорвали моё доверие, — ответил он. — Они знали, что открытие этой двери повлечёт за собой ужасные последствия, и всё равно продолжали это делать.       Это были неутешающие слова. Определённо не те, которые Чонвон хотел бы услышать. Он мало что знал о мёртвых женах Чонсона. Было время, когда он чувствовал желание задать старшему тысячу разных вопросов о них. Теперь же такого рьяного стремления узнать о них у него не было, ведь он пришёл к выводу, что они были просто препятствиями Чонсона как регента Бейтира.       Именно в этот момент Чонвон обнаружил, что его кузен и Чонсон были более похожи, чем он мог себе представить. Они были самодовольными и эгоистичными, верящими, что заслуживают жалости за принятые ими решения. Чонсон мог бы легко попрепятствовать им в открытии этой двери. Это было совершенно очевидно, учитывая, что именно это он и сделал с Чонвоном. Он, возможно, не был прямым убийцей, но он определённо не помешал этим бедным девушкам открыть эту дверь. Он знал последствия лучше, чем они. Чонсон вмешался в ситуацию с ним только из-за того, что их сердца бились друг для друга. Это знание должно было утешить Чонвона, но он боялся, что это сделает Чонсона другим человеком в его глазах. Не тем, которым он его считал.       — Нам надо собрать карету, — Чонвон поднялся со скамейки. — Я буду ждать тебя у ворот, мне нужно подготовить ещё кое-что, прежде чем мы уйдём.       Он оттолкнул руку Чонсона, когда та потянулась к нему. Он не хотел, чтобы его чувства к лорду затмевали его суждения. Ему нужно было подумать. Нужно было подышать. Не помогало и то, что теперь он чувствовал себя иначе, чем раньше, ведь теперь он ощущал, что в мире стало немного больше тьмы. Тьмы, которая медленно начинала поглощать его.