Неправильно

Это неправильно. Да, это неправильно. Так не должно быть. Эта мысль крутилась у Чуи в голове уже несколько дней. В эти дни Дазай был удивительно спокойным. Казалось бы, и в чем тогда проблема, но это же Осаму, мать его, Дазай. Он не может просто быть спокойным, просто не впихивать везде свои тупые шутки про собак и просто писать отчеты. Если Дазай начинает вести себя хоть чуть-чуть менее по-ублюдски, чем обычно, то в девяноста процентах случаев он что-то замышляет и во всех ста это напрямую коснется Чуи, будь то ведро краски на голову, жвачка в волосы, слабительное в кофе или выкинутая на помойку шляпа. В Портовой Мафии — по крайней мере у Чуи — уже даже появилась своя примета: если Дазай спокоен — жди беды. Но, как и любая примета, эта работала почти всегда. В тех самых десяти процентах случаев дело было не в том, что в голове у злобного гения Осаму Дазая зреет новый дьявольский план, а в том, что эту самую голову разъедают мелкие черви-мысли, заползают в самые потаенные уголки и вытаскивают всю хранящуюся там гниль. В такие моменты Дазай только на первый, неопытный, взгляд казался спокойным из-за несвойственного ему тихого поведения, но в редкие моменты, когда Осаму не успевал натянуть очередную маску, на дне его глаз можно было различить бесконечную печаль.  Вот и сейчас, уже несколько дней, в его глазах плескалась эта самая сука-печаль, которую так ненавидел Чуя. Он раз за разом убеждал себя, что это только потому что ему не хочется возиться со своим горе-напарником, не хочется вытаскивать его из холодной реки, не хочется откачивать от передоза каких-то таблеток, украденных исподтишка у Мори и уж точно не хочется в очередной раз перематывать изрезанные руки. Чуя врал самому себе, да так убедительно, что практически сам верил в это, но что-то на задворках сознания зудело неприятной мыслью, что на самом деле ему просто не все равно. Каким бы придурком не был Дазай с его ублюдскими шутками про рост и вечными попытками подколоть, он не заслуживал этого. Не заслуживал мучаться от изъедающих его разум мыслей и бесконечных кошмаров, не дающих ни спать, ни есть, причем не только самому Дазаю.  Так уж повелось, что Двойной Черный фактически живет вместе, так еще и в Чуиной квартире. Иногда они просто еле доползали до нее после очередной миссии, иногда Дазай придумывал самые идиотские причины увязаться за Чуей хвостом, а иногда Чуя сам звал его каким-нибудь завуалированным способом. Дазай хоть и тот еще придурок, но пусть уж лучше спит на диване в чужой квартире, чем в своем ужасном контейнере. Чуе только один раз довелось там побывать, потому что идиот-напарник не выходил на связь несколько дней, и повторять этот опыт он не имеет никакого желания.  Так или иначе, почти каждую ночь Чуя вскакивал под чужой надломленный вскрик из соседней комнаты. Обычно сразу после этого ворочанье и сбитое бормотание прекращались, потому что Дазай больше не спал. Сначала Чуя всегда продолжал делать вид, что спит, потому что так проще. И даже если Дазай знал, что Чуя не спит — а он точно знал, это же Дазай — он продолжал делать вид, что не замечает чужое задержанное дыхание или полное отсутствие шорохов — Чуя, когда спит, часто ворочался, вот только сам Чуя об этом не знал — потому что так действительно проще. Но точно не правильнее.  Иногда что-то так сильно начинало ныть в груди, что Чуя просто не мог продолжать игнорировать чужое бормотание и бесконечные шорохи в попытках найти удобное положение. Тогда он тихо вставал с кровати и шел к дивану в гостиной, все так же тихо садился на край — будто боялся разбудить и разрушить момент — и запускал руку в спутанные каштановые волосы, перебирая пряди. Обычно спустя пару минут таких манипуляций Дазай замолкал. Чуя еще какое-то время сидел и тихо гладил чужую голову, а потом уходил к себе и засыпал. Дазай и под пытками не признался бы, что в те моменты он никогда не спал.  А потом, в одну ночь, все изменилось для Двойного Черного, и вряд ли когда-либо еще будет прежним. Всю ночь было удивительно тихо, не было судорожных вскриков и метания по кровати, поэтому черт знает, что заставило Чую разомкнуть глаза. Может эта самая непривычная тишина, а может так называемое шестое чувство, развитое за время пребывания в Мафии — хотя Дазай все еще отпускает шутки про собачьи повадки. Пролежав в идеальной тишине несколько минут, Чуя окончательно проснулся, приподнялся и кинул взгляд на диван, через открытую дверь. Тогда он и понял, что его так тревожило — Дазая не было на месте, а из-под закрытой двери в ванную была видна тонкая полоса тусклого света от лампочки, включенной на ночной режим. Чуя и сам не помнит, как за считанные секунды подскочил с кровати и долетел до двери, очнулся он только когда уже дергал за ручку двери, которая не хотела поддаваться. — Дазай, придурок, открой дверь! В ответ тишина. — Дазай, если ты опять режешь вены, я клянусь, я сломаю тебе обе руки.  Снова тишина. Чуя обессиленно бьется лбом об дверь, все еще не получая никакой реакции. Нет, безусловно, годы тренировок не прошли зря, и Чуя запросто мог бы вышибить дверь, но пространство ванной комнаты само по себе слишком крошечное, а там внутри еще и Дазай. Попытки сломать замок способностью тоже провалились — видимо Дазай держался за дверь, специально или случайно, но Смутная Печаль больше не приносила никакой пользы. И тут в голову Чуи ударяет гениальная мысль. Он делает глубокий вдох и медленный выдох, приближается к щели между дверью и стеной и спокойно, почти нежно произносит: — Осаму. Кажется, в ответ слышится какое-то копошение, но Чуя уже не уверен, действительно ли это так или это его воспаленный, не проснувшийся до конца разум подкидывает галлюцинации. Он не видит, как Дазай за дверью вздрагивает от звука собственного имени, так непривычно нежно звучащего от напарника.  — Осаму, — Чуя пробует еще раз, — открой дверь, — чуть подумав, добавляет, совсем тихо, но зная, что его слышат и слушают — пожалуйста. Я обещаю не кричать. Я хочу помочь. Чуя снова не получает никакого ответа, и уже начинает продумывать свои следующие шаги, как вдруг замок двери тихо щелкает, но этот звук слишком громкий в повисшей напряженной тишине, настолько, что Чуя дергается. Он неуверенно тянет дверь на себя, и она поддается.  Перед его глазами предстает картина, которую он мечтал бы никогда не видеть вовсе, потому что она отпечатывается в его голове навсегда, и если бы он видел сны, она абсолютно точно не покидала бы его кошмаров следующие несколько месяцев. Опершись на стену и поджав колени к груди, на полу сидит Дазай, вокруг валяются грязные, пропитавшиеся кровью бинты, чуть дальше лежит лезвие. По полу расползается темное пятно густой крови, в воздухе стоит металлический запах. Чужие руки, изрезанные вдоль и поперек, безвольно свисают по бокам, они все в крови, и эта кровь продолжает течь, заполняя собой все вокруг. Голова Дазая уперлась в колени, выражение лица невозможно разглядеть из-за челки.  Чуя обещал не кричать, но он невольно издает надломленный стон, на который Дазай никак не реагирует. Чуя тут же берет себя в руки и закрывает рот, все тело отзывается дрожью, хоть это уже не первый раз. За все время, проведенное вместе, они достигли какого-то особо уровня доверия. Было уже множество внесезонных купаний в холодной реке, были звонки среди ночи с вежливой просьбой от бармена забрать непутевую мумию, которая еле волочила ноги, зато болтала много как никогда, были миссии, на которых они прикрывали друг другу спины и бессчетные метры бинтов, ушедших на обработку ранений, полученных из-за специфики работы и суицидальных попыток Дазая. Но ни одна из них не казалась настолько серьезной и настолько относящейся напрямую к Чуе, никогда еще Осаму не пытался вскрыть вены, находясь среди ночи в его, Чуи, квартире.  Чуя аккуратно тянется к израненным предплечьям, касается совсем легко, почти нежно, будто спрашивая разрешения, пока собственные руки предательски дрожат.  Чуя говорит себе, что это все из-за ночного холода. Осаму не дергается и не пытается отстраниться, вообще никак не реагирует. Чуя принимает это за молчаливое согласие. Он аккуратно поднимает обе руки — обе в порезах, это плохой знак — пытаясь оценить ущерб, что довольно тяжело сделать из-за залившей все крови, плывущее зрение и тусклый свет ни разу не помогают, но почему-то в голову не приходит включить более яркое освещение, поэтому Чуя просто хватает первое попавшееся полотенце и плотно перематывает им чужое предплечье, а второе заматывает снятой с себя футболкой, в которой он, оказывается, так удачно заснул. Дазай болезненно шипит, и это первая реакция за все это время, которая отличает его от фарфоровой куклы.  Чуя протягивает руку и касается ей подбородка, приподнимает чужую голову и смотрит в глаза, в которых только бесконечная пустота. — Встать сможешь? — тихий вопрос, произнесенный шепотом. Чуя прекрасно знает, что он не сможет, но ему нужна хоть какая-то обратная связь, хоть какое-то доказательство, что Дазай вообще осознает хоть что-то.  Взгляд карих глаз совсем чуть-чуть проясняется, Осаму слегка мотает головой в разные стороны и предпринимает жалкую попытку улыбнуться, уголки губ слегка поднимаются, подрагивая, но эта ухмылка выглядит такой болезненной и неправильной, что Чуя только сильнее хмурится в ответ. Он аккуратно, чтобы не навредить и не сделать еще больнее, поднимает Дазая в вертикальное положение и закидывает чужую руку себе на плечо, полностью принимая вес напарника на себя — был бы там еще этот вес, он же тощий, как рыбий скелет — и маленькими шагами выводит-выносит его из ванной, направляясь в сторону дивана.  Когда они доходят, Чуя плавно опускает едва шевелящего конечностями напарника на диван. К этому моменту они уже оба в крови, но сейчас на это абсолютно плевать.  — Жди, я за аптечкой. Чуя и сам не знает зачем это говорит. Дазай, очевидно, не в состоянии переваривать сейчас информацию, мысленно он вообще где-то не здесь, но почему-то перспектива оставить эту тяжелую давящую тишину кажется еще более ужасающей, чем разговоры с самим собой. Чуя идет обратно в ванную, пол которой всюду покрыт пятнами крови и остатками бинтов, надо будет убрать, Чуя обязательно уберет, но не сейчас, а сейчас только схваченная красная аптечка и быстрые шаги обратно к дивану. Дазай сидит в той же позе в какой его оставили, все с таким же мертвым взглядом. Чуя садиться рядом, складывая ноги в позу лотоса, и тянет на себя раненую руку, все так же почти нежно, как будто от одного резкого движения ее обладатель рассыплется на звенящие осколки, и убирает туго наспех замотанный кусок ткани. Перед глазами все та же ужасная картина, Чуя морщится, но не от того, что ему противно, нет, работая в Портовой Мафии можно увидеть вещи и похуже, причем сотворенные собственными руками или силой сидящего внутри Бога, но вид чужих рук в крови и потерянный взгляд, смотрящий будто сквозь него отдаются тупой болью в сердце. Дазай, конечно, тот еще ублюдок, но он все еще напарник Чуи, и что уж там, действительно ему по-своему дорог, но о глубинном смысле этих чувств Чуя предпочитает не думать. Чуя и сам не заметил, как утонул в этих рассуждениях, а когда опомнился, уже на автомате забинтовывал руку чистыми белыми бинтами. Завязав узел, Чуя тянется ко второй, разматывает собственную футболку с чужого предплечья и обрабатывает его перекисью. От одного вида пенящейся жидкости хочется поморщиться от ощущения фантомной боли, но Дазай даже не дергается и не шипит, сидит все так же неподвижно, как статуя. Надо будет все-таки купить что-то дезинфицирующее, но не причиняющее боли, ну или выпросить у Мори, у него точно есть.  На середине процесса заматывания второй руки к Чуе наконец-то окончательно приходит осознание произошедшего, бесконечный поток мыслей и переживаний обретает форму, возвращается способность нормально говорить, поэтому внезапно в тишине звучит резкая фраза, со всеми вложенными в нее запутанными чувствами, страхами и потраченными нервами: — Блять, Дазай, ты такой идиот. Ожидаемо, реакции никакой, Дазай даже не шевелится, сидит все так же, поджав одну ногу, и положив на нее голову. Чуя вздыхает, а потом поднимается с дивана и идет в сторону кухни. А Осаму, находящийся где-то на тонкой грани сознания и его потери от усталости и потери крови думает ровно то, что Чуя произнес вслух. Блять, я такой идиот. Даже Чуя, маленький и верный Чиби, уходит от него. Дазай снова остается один со своими кошмарами. Нельзя было давать Чуе понять, что он не спит ночами, это было ошибкой. Приходить к Чуе тоже было ошибкой.  Зачем? На что он рассчитывал? Что Чуя одним взмахом руки избавит его от кошмаров? Что Чуя побежит его спасать?  Он действительно побежал. Чуя всегда бросал все свои дела и мчался со всех ног куда бы то ни было: к раненному Дазаю на поле боя, обратно в штаб с этим самым Дазаем на спине, к мосту, с моста в воду, в бар на другом конце города, даже в грузовой контейнер на свалке, и в этом было что-то такое, чему Осаму не мог дать название. В какой-то мере это было забавно, как Чуя, матерящий его и обещающий убить, первый бежит вытаскивать из холодных и костлявых рук смерти. Дазаю всегда интересно, насколько его хватит и как далеко он будет готов зайти. Иногда кажется, улети Дазай на Марс, чтобы замерзнуть и уснуть от нехватки воздуха — надо будет обязательно записать эту новую идею в свой список со способами самоубийства — Чуя и там его достанет, прилетит на своей способности, врежет как следует, а потом уже как-нибудь спасет, Дазай пока и сам не уверен как.  И все же, втягивать в это Чую тоже было ошибкой. Он не обязан его спасать. Чуя достоин лучшего, Дазай определенно не входит в понятие «лучшего». Именно поэтому сейчас Чуя ушел, а Дазай так и остался сидеть на диване не меняя позы. Вся эта ситуация одна сплошная ошибка. Он — одна сплошная ошибка. Голова болит и кружится, перед глазами начинает плыть, к горлу подкатывает ком. Руки раздирает от боли. Сложно шевелиться, сложно сидеть, сложно дышать. Сделать вдох сейчас кажется непреодолимым испытанием. Мысли путаются, перебивая одна другую, тело сковывает, в ушах появляется отвратительный звон, а сознание медленно угасает… —…аму. — Осаму, ты слышишь меня? — практически полностью заполнившую все вокруг темноту прерывает чей-то знакомый взволнованный голос, а чьи-то руки трясут за плечи. Может Дазай и хотел бы ответить или хотя бы попросить отпустить его, но изо рта не выходит ни одного разборчивого слова, горло все так же дерет. — Не говори ничего, главное дыши, — чьи-то ладони хватают его собственные и прикладывают к груди напротив, которая рвано вздымается при вдохах, а сердце бьется слишком быстро. Осаму тоже вдыхает и только сейчас понимает, что все это время задерживал дыхание, — да, молодец, вот так. Несколько минут они так и сидят. Чуя прикладывает чужие руки к своей груди, подстраивает свое взволнованное сердце и сбитое дыхание под нужный ритм, чтобы Дазай мог повторять, и он повторяет, делает вдохи и выдохи, все более похожие на обычный, ровный темп дыхания.  Чуе и самому очень сложно дышать ровно, начинает по новой накрывать, в голову ползут мерзкие мысли. Еще на кухне, ища стакан для воды, он сто раз пожалел о брошенной напоследок фразе. Дазай, как никак, не виноват. У него так же, как и у всех людей, есть свои чувства и страхи, его так же мучают кошмары и изъедают собственные тараканы, и это нормально, что он не может справиться с этим один, он всего лишь человек в конце концов. Набрав воды в стакан, Чуя уже думал о том, что неплохо бы все-таки объяснить, что он имел в виду не то, что подумал Дазай, а Чуя точно знает, о чем мог подумать его воспаленный и чересчур гениальный мозг, и каков же был его шок, когда, вернувшись в комнату, он увидел трясущегося Дазая, который начал наклоняться вперед, рискуя свалиться носом в пол. Чуя пулей подлетел к нему, чудом не выронив стакан из рук, а оставив на столике, и принялся судорожно соображать, что делать. Все остальное произошло как в тумане, чисто на интуитивном уровне. Именно поэтому сейчас он сидит и дышит, прижимая чужие руки к своей груди и следя, чтобы напротив тоже дышали.  Когда сознание Дазая возвращается к нему окончательно, а во взгляде появляется какая-никакая осознанность, Чуя буквально сгребает его в объятия, прижимая к себе быстрее, чем Осаму успевает что-то сказать или хотя бы понять. — Блять, не делай так больше, — Чуя позволяет себе рвано выдохнуть, — ты может и придурок, но ты мне важен, поэтому выкинь из своей тупой головы все, что успел надумать. Я не собираюсь бросать тебя одного. Глаза Дазая невольно расширяются, к горлу снова подступает ком, тело начинает потряхивать. Это неправильно. Так не должно быть. Слишком много эмоций, с которыми он понятия не имеет как справиться. Так всегда рядом с Чуей: слишком много непонятных, сложных чувств, заполняющих все внутри, больше, чем он когда-либо испытывал. Ему кажется, что они вот-вот разорвут его на части и избавят от мучений жизни, но нет, они только продолжают расползаться, усиливая невыносимое давление в груди. Пару раз ему доводилось ломать ребра, так вот, та боль даже рядом не стоит с этой, ее хотя бы можно было заглушить алкоголем или таблетками, а лучше всем вместе, а мерзкие чувства не уходят, несмотря на все попытки их вытравить, никак не желая покидать сердце обладателя. Это все слишком. Слишком больно, слишком сложно, слишком много для его воспаленного мозга, а ноющие руки и ломота во всем теле делают все только хуже.  Хочется просто умереть. Дазай и сам не замечает, как начинает тихо скулить от невыносимой боли. Чуя резко отстраняется от него и смотрит в чужое лицо, искаженное болью. — Черт, я совсем забыл, — Чуя отпускает Дазая, роется в аптечке и спустя какое-то время копошений достает оттуда блистер с таблетками. Он выдавливает на руку сразу две, берет оставленный на столике стакан и протягивает это все напарнику. — Это обезбол, выпей. Дазай мотает головой, и тут же жалеет об этом, потому что она все еще кружится. Он не уверен, что его желудок сможет переварить хоть что-то кроме пустоты и жгучих чувств. — Это поможет. Руки не будут болеть так сильно, — Чуя настаивает, поднося таблетки ближе к чужому рту, но Дазай только отстраняется насколько это возможно в его состоянии. — Осаму, — Чуя вздыхает. И почему с ним всегда так сложно? Неужели язык отвалится если через рот прямо и без увиливаний сказать, что его тревожит? — скажи, что тебя беспокоит? Я обещаю помочь. Дазай мнется, сначала не решается даже посмотреть в чужие глаза, но когда все-таки смотрит, то видит в них такую непомерную усталость и искреннее беспокойство, что сдается. — Я… Мне… — шепчет Дазай хриплым голосом, а Чуя не торопит, терпеливо ждет, когда мысль окончательно сформируется в чужой голове. Но что Дазай вообще должен сказать? Что он вообще может сказать?  «Чуя, рядом с тобой мое сердце делает такие кульбиты, что тебе даже с твоей способностью не снились»?  Фу, нет, слишком слащаво.  «Мне каждую ночь снятся кошмары, из-за которых я просыпаюсь в холодном поту, а в последнее время они настолько сильны, что я теперь еще и режу вены»? Слишком жалко. «Чуя, я уже не вывожу, мне нужна помощь»? Еще более жалко. Ни одна мысль так и не принимает адекватной формулировки, да даже если бы приняла, Осаму определенно точно не готов озвучить все это вслух, поэтому он просто приближается обратно к Чуе и очень аккуратно, едва касаясь, обвивает его спину своими дрожащими руками, а головой утыкается в грудь. Чуя даже не успевает ничего сказать или сделать, как Дазай поспешно добавляет: — Я скажу. Потом. Это не то, что хотел бы услышать Чуя, и вряд ли это можно назвать внятным объяснением, но это не первый раз, из Дазая всегда приходится вытаскивать информацию клещами, причем абсолютно любую, начиная с того, какой у них план на ближайшую миссию и заканчивая тем, какой у него любимый цвет, так что говорить о глубоких внутренних переживаниях тут даже не приходится. Но это действительно прогресс по сравнению с тем, как Осаму обычно отмахивается от всех вопросов или переводит все в тупые шутки. Он говорит, что потом скажет, и Чуя ему верит. Он возвращает свои руки на чужую спину и аккуратно поглаживает вверх-вниз, ощущая как сильно она напряжена. — Эй, все хорошо, я не против, — мягко произносит Чуя, — мы можем так посидеть, если хочешь, но тебе надо выпить таблетки. Только-только ослабшее напряжение в чужой спине возвращается с новой силой, а в районе груди раздается чужой рваный вдох. Только сейчас до Чуи доходит, что именно не так. Конечно, это непозволительно долго и на поле боя могло бы стоить кому-то жизни, но сейчас это совершенно другая битва, в ней не стоит торопиться. Это битва за чужое доверие. — Они не сделают хуже, я обещаю. Только снимут боль. Вот оно. Это именно то, что было нужно, Чуя понимает это по тому, как снова расслабляется чужое тело. Дазай сам отстраняется и просто надеется, что Чуя действительно позволит ему вернуться обратно, потому что сейчас сидеть где-либо и как-либо еще не представляется возможным. Осаму даже задумывается, не обладает ли Чуя второй способностью облегчать боль прикосновениями, иначе как объяснить то, что с его руками, сомкнувшимися на спине, отвратительная тяжесть в груди ослабевает и даже ноющие руки уже не отвлекают так сильно.  Дазай тянется за стаканом, но Чуя мягко опускает его руку и сам подносит таблетки, а затем и стакан к чужому рту. Есть в этом что-то странное, невероятно интимное, но они оба предпочитают не думать об этом. Как только лекарство принято, Чуя слегка улыбается уголками губ, встает и протягивает руку Дазаю. Осаму не уверен, что готов куда-либо передвигаться, но он верит Чуе, и поэтому вкладывает свою руку в его. Конечно, Чуя не заставляет его вставать самого и не тянет за руку, этот жест они по негласному соглашению используют в качестве молчаливого вопроса «ты мне доверяешь?» и в любой ситуации они оба также молча отвечают «да».  Чуя аккуратно приподнимает Дазая под руки, одну запрокидывает себе на шею и переносит весь его вес на себя. Он вполне мог бы поднять его полностью, но вряд ли Осаму сможет сейчас это пережить, смущать его и делать некомфортно хочется меньше всего. Поэтому до спальни они доходят именно таким способом, пусть немного неудобным из-за разницы в росте, но наименее болезненным со всех сторон. Чуя помогает Дазаю сесть, а после роется в своем шкафу и достает оттуда футболку на пару размеров больше своего — которая оказалась там не случайно, но Чуя в этом никогда не признается — и плед, подаренный Кое на один из праздников. Вернувшись к кровати, он кидает футболку Дазаю на колени и смотрит в его глаза в поисках какой-либо реакции, но даже не встречает ожидаемого протеста. Чуя сначала думает, что Осаму не понял, поэтому уточняет уже вслух: — Могу я…? — Да, — Дазай тоже отвечает вслух, что удивительно, потому что большую часть времени они используют исключительно невербальную коммуникацию, основанную на жестах. Чуя поднимает руки Дазая и стягивает запачканную в уже засохшей крови футболку, обращает внимание на то, что на чужой груди нет таких привычных бинтов, но не задерживает взгляд, чтобы не смущать Осаму. На самом деле Дазай довольно часто снимает бинты с шеи и груди в его присутствии, потому что Чуя видел все уже не раз и не два и уже бессчетное множество раз говорил, что эти шрамы не ужасны, они лишь часть его истории, а после мягко проводил пальцами, от чего у Дазая пробегала дрожь по всему телу, а в глазах мерцали искры. Сейчас Чуя ничего не говорит, потому что им и так хватит эмоциональных потрясений на эту ночь. Он молча надевает на Осаму новую футболку, а потом садится рядом и смотрит с немым вопросом. Дазай неуверенно приближается ближе, все еще опасаясь, что его оттолкнут.  Будто Чуя вообще может это сделать. Он еще ни разу от него не отвернулся, ни в одной ситуации, но поймет это Осаму только через много-много лет.  Чуя помогает Дазаю сесть удобнее, положив чужую голову на свое плечо, накрывает их обоих пледом и приобнимает одной рукой, а другую запускает в растрепанные каштановые волосы и медленно перебирает пряди. Дазай позволяет себе хоть немного расслабиться первый раз за вечер, что уж там, за последние пару месяцев и прикрывает глаза.  Однако его мозг отказывается идти ему навстречу. Перед закрытыми глазами сразу мелькают обрывки кошмаров, грудь сдавливает, а мысли уносятся далеко-далеко отсюда. Дазай резко вздрагивает и распахивает глаза. — Все в порядке? — Чуя спокойно интересуется, продолжая медленно поглаживать чужую голову. — Я… да, — Дазай пытается выровнять дыхание, убедить себя, что все в порядке и долго не решается произнести свою следующую просьбу — Чуя? — М? — Ты… можешь рассказать что-нибудь? — Осаму просит совсем тихо, но Чуя слышит.  Он молча кивает — даже если Дазай этого не видит, то чувствует — и начинает говорить обо всем подряд: о прошедшей миссии, о крайне нудном отчете, о сплетнях среди Черных Ящериц, а потом как-то плавно переходит на истории из прошлого, когда он еще был с Овцами. Ему уже не тяжело говорить об этом, это не более чем период в жизни, оставшийся позади.  Слушая этот негромкий разговор Дазай окончательно расслабляется. Вся тяжесть из тела уходит, как и тревога из головы. Барьер, выстроенный годами, трескается и окончательно рассыпается на кусочки. Осаму и сам не замечает, как по его щеке стекает соленая дорожка. И еще одна. И еще. Плечи начинают дрожать от тихих всхлипов. Он не знает куда от этого деться. Всех этих странных чувств, тревог и хронической усталости стало слишком много. Сил прятать это глубоко внутри не осталось. Маска, которую он так старательно создавал рассыпалась на кусочки. Он растерян и напуган собственной беспомощностью, но сильнее этих чувств только стыд за свою слабость. — Чшш, — Чуя утыкает чужое лицо себе в плечо, обнимает крепче, пытаясь полностью обхватить руками, укрыть, спрятать. Он знает, что Дазай будет долго корить себя за этот момент слабости. Просто знает. — Я рядом, Осаму. Все в порядке. Это нормально. Больше Чуя ничего не говорит, молча продолжая слушать чужие всхлипы и успокаивающе гладить по спине.  Когда Дазай, измотанный недосыпом, кровопотерей и собственной истерикой, наконец засыпает, Чуя тянется к телефону, который так и лежит на тумбочке нетронутый с того самого момента, как его обладатель положил его туда перед тем, как лечь спать. Часы показывают почти шесть утра. Да, длинная однако выдалась ночь. Чуя строчит Мори короткое сообщение о том, что завтра, вернее уже сегодня, им нужен выходной. Мори отвечает почти сразу, интересуется все ли в порядке и не нужна ли помощь. Чуя благодарит и вежливо отказывается, обещая позвонить, если будет что-то срочное.  Все-таки Мори переживает о них. Кому, как не ему, знать все замашки своих подопечных. Именно ему Чуя звонил каждый раз, после того как вытаскивал своего непутевого напарника практически с того света, пока не научился справляться с этим сам. И Огай всегда отвечал спустя два гудка. Чуя знает, что если будет что-то критичное, он обязательно позвонит и будет уверен, что Мори поможет, но сейчас это кажется лишним. Дазай все еще не до конца доверяет Мори, да и в целом кому-либо, поэтому такой внезапный жест доверия с его стороны кажется Чуе чем-то глубоко личным, и он определенно не намерен рушить их только-только начинающую стабилизироваться связь.  Конечно, завтра, ну или уже сегодня, его ждет долгий и сложный разговор, очередная война с тараканами в голове Дазая и попытки убедить того, что все в порядке и Чуя не ненавидит его и никуда не собирается выгонять, потом, возможно, ему удастся его накормить и заново перебинтовать руки, может быть, Дазай даже расскажет, что ему снится, но это только если очень повезет. Но это все потом, а сейчас Чуя откладывает телефон обратно на тумбочку, устраивается поудобнее, все еще обнимая Осаму, и закрывает глаза.  Это была очень длинная ночь. Им обоим нужен отдых. Перед тем, как Чуя окончательно проваливается в сон, в его голове мелькает последняя мысль. Я не позволю себе потерять еще и его.