Желание

Вэл натягивает его волосы, с силой дёргает на себя — и Энджел рвано выдыхает через нос, закономерно подавляя спазмы в горле. — Глотай, ебучий мудила. Сейчас он совсем не хочет глотать, он вообще ничего не хочет, но значения это совсем не имеет. Энджел не помнит, когда это впервые произошло без его согласия. Под наркотой? Во сне? Может, когда он был просто слишком заёбан многочасовыми съёмками, чтобы сказать чёткое «нет» Валентино, когда сил на то, чтобы просто описать своё состояние не хватало — и легче было банально дать себя трахнуть? Энджел не помнил, когда это началось. Точно не помнил и второго раза. Не помнил череды последующих — так что сама идея согласия в конечном итоге растворялась вместе с очередной белой дорожкой. В самом деле, разве мог он соглашаться на что-то подобное? Или, что важнее — мог ли не соглашаться? Он ведь был профессионалом. Он ведь всегда этого хотел. Был самым горячим хуесосом в аду, был самым желанным педиком, был самой известной дыркой, был лучшей шлюхой для Вэла — разве это не должно было его радовать? Разве… Он мог от этого отказаться? Энджел зажмуривается, но послушно глотает, чувствуя, как вязкая сперма отправляется по горлу дальше — он ненавидит это чувство, его от этого блевать тянет, а Валентино довольно скалится, но волос его не отпускает, всё ещё не даёт вдохнуть нормально. Нет. Отказаться явно не мог. С того самого дня, как он грандиозно проебался, поставив свою подпись в их договоре. Тогда это казалось чем-то иным. Тогда казалось значимым — и алые глаза манили к себе вместе с жаждой подчинения и боли, вместе с желанием принадлежать ему, вместе с вечным стремлением к саморазрушению… Кто бы мог подумать, что его окажется слишком много. Валентино сжимает его щёки, заставляет поднять взгляд на себя, наконец позволяя отстраниться, проводит рукой по его голове и улыбается почти ласково — только Энджел знает прекрасно, что никакой ласки в его движениях нет и в помине. Только затаённая опасность. Боль. Валентино — каким бы очаровашкой себя ни проявлял, это всегда — боль. — Скажи, ты был хорошим мальчиком, м, Энджи? — тянет он, наклоняясь. «Блять, — проносится в голове, — блять-блять-блять». Кажется, он проебался. Это становится очевидно с тем, как приближается лицо Вэла, но Энджел глядит в узкие глаза и не понимает, где именно. — Д-да, — дрогнувшим голосом отзывается он. Знает, что за этим последует — и всё равно не может заставить себя сказать правду. Так и не понимает до самого конца, за что получает удар и отлетает куда-то в сторону. — Да?! — Прости, Вэл, я… Валентино вздёргивает его с пола, как пушинку — впечатывает спиной в зеркало, и Энджел чувствует, как осколки слетают по плечам, задевая, ранят кожу, остаются на нём крошечной болезненной палью, только это совсем не важно, потому что долго Валентино у зеркала его не держит: с новым ударом отбрасывает на кровать гримёрки. — Тупая лживая шлюха! Ты думаешь, я не в курсе, что ты делаешь? Думаешь, я не узнаю, что тебя видели с каким-то ебучим котом у бара, с которым ты поёшь ебучие песенки? — Нет, Вэл, послушай… — Ты отсосал ему? — Нет! — Но хотел! — Нет! — захлёбываясь, всхлипывает Энджел. — Это совсем не то! Я ничего такого… С ним… — и всё же закончить он не может. Вэл отучил его врать слишком давно. Вэл всегда знал о любой его лжи. Знал, кем он был на самом деле. Знал, чего он хотел. — Слушай сюда, Энджи. Я приглашу его в студию. Да, я приглашу его, а ты ему отсосёшь, тупой обмудок — покажешь всё, на что ты способен, получишь то, чего желает твоя тупая пидорская дырка и забудешь обо всём, что с ним связано. Паук уже очень давно не чувствовал страха. Рядом с ним всегда был готов к чему угодно. Но от этих слов глаза расширяются от ужаса. — Я не… Вэл, я не могу, я… Валентино затыкает его новым ударом, роняет на пол, закономерно и совершенно без эмоций выбивает из него всё дерьмо. — Ты не понял меня? — Я понял. — И что нужно сказать? — выдыхая едкий дым в его лицо, интересуется сутенёр. — …Да, — слова продираются сквозь уставшее горло болезненно, душат его намного сильнее любого из членов, что он принимал. — Валентино. — Молодец, — растягивает губы в улыбке Вэл. — А теперь — развлеки меня как следует. Брось, ты же не думал, что за всю твою херню ты останешься безнаказанным?..

***

Он до самого конца надеется, что Хаск не придёт. Если Хаск не придёт в студию — ничего не случится, верно? Никто не сможет его заставить. Ничего не произойдёт. Ничего из того, что не должно происходить. Энджел ненавидит себя за то, что вместе с этой надеждой на правильный вариант он надеется, что бармен всё же… Впрочем, об этом даже думать тошно. Это являлось главным критерием, показывало его тем, кем он был на самом деле. Шлюхой, беспринципным маленьким хуесосом, озабоченным, вечно обдолбанным наркоманом, жаждущим кокса — и любого члена, который попадётся. Он, конечно, пытался исправить дело. Пытался написать Хаску, чтобы не приходил по запросу Вэла, пытался задобрить босса, он, блять, буквально всё для этого сделал — только этого оказалось недостаточно, хотя внутренности до сих пор ныли от боли, а на запястьях и шее места живого не было. Энджел долго стоит у уцелевшего зеркала, смотрит на себя и не может понять, как же так вышло. Долго-долго смотрит на собственное отражение — загнанная, растерянная шлюха — и не может понять, в какой именно момент любой приказ Вэла стал восприниматься им так — как нечто неотвратимое. Даже теперь, когда ситуация — поганее некуда, когда ему придётся выйти к единственному существу в аду, доверие которого он не хотел бы проебать, и… Блять. Проебать его в буквальном смысле. Блять. Он ведь нихуя не этого хотел. Впервые в жизни хотел не совсем этого. Но то, чего он хочет на самом деле, ни Вэл, ни уж тем более Хаск, ему никогда не позволят. И он не может не задаваться вопросом… «Почему». А потом ссадины на запястьях напоминают о себе знакомой болью и он отводит взгляд от зеркала, распрямляется, поправляет привычным жестом волосы — и отправляется на выход. Как бы там ни было, никто никогда не видел — и не увидит его настоящих желаний. От этого диссонанса в собственной голове хочется сбежать, хочется упороться и не быть в моменте, как и всегда, но он оглядывается на пакетики с дурью в последний раз — и выходит из гриммёрки, стараясь не думать о том, для чего, или, точнее, для кого, ему хочется сохранить сознание чистым. Энджел уже знает, где именно расположили Хаска. Знает, что сможет сделать всё, что нужно. Знает, что выглядит как ебаная картинка — даже спустя много часов съёмок, даже после ебучего Валентино, как и прежде, наблюдающего за ним из своего угла. Энджел знает, что всегда выглядит охуенно. Выглядит как ебучее совершенство — потому что он ебаная звезда, он — Энджел Даст, он… чувствует себя впервые очень потерянным, с широкой, пошлой абсолютно улыбкой опускаясь на колени демона. — Ну привет, сладкий… Энджел ненавидит себя каждую секунду. За собственное умение лгать, за безупречные навыки проёбывать всё хорошее, что у него в принципе в жизни есть. За растерянный взгляд Хаска, с которым они только-только перешли к нормальному общению — а теперь, кажется, откатятся далеко назад. Но он не может сопротивляться. Правда, не может — просто по контракту. Так что одна только мысль о сопротивлении ложится на горло удушающей цепью, вечным ошейником, которым его наградил Вэл. И Энджел задыхается, и он не может противиться его воле. И ему хочется верить, что дело только в приказе Валентино. — Ты объебался? — уточняет Хаск, упираясь когтистой лапой в пух на его груди, глядит прямо и внимательно в его глаза. — Да-а, — порнушно тянет он. — Я объёбан от желания поскорее получить твой хуй. Знаешь, с самой первой встречи не могу выбросить его из головы… Хаск медленно поворачивает голову — кажется, тоже прекрасно видит алый прищур, скрывающийся в клубах красного дыма. Валентино наблюдает. И Валентино злится. Энджел знает, что отгребёт при любом раскладе: отсосёт он демону или нет, будет ли при этом порно-звездой или растерянным маленьким педиком, жаждущим — вот так сюрприз — вовсе не только члена, — Вэл останется недоволен. Снова сорвётся. Заставит сниматься всю ночь, возможно сломает пару костей — и вовсе не из-за того, что он, Энджел Даст, возможно, захотел отсосать у кого-то другого — нет. Он получит все эти последствия потому что впервые, за долгое-долгое время он улыбался кому-то по-настоящему — и даже не под кайфом. И даже не после секса. — Ладно, — говорит спокойно Хаск. Складывает руки на груди. — Ладно?.. — на секунду даже теряется Энджел. Маска, которую он привык носить, даёт трещину, потому что теперь он совсем нихуя не понимает, но кот лишь кивает утвердительно. — Ладно. «Прости», — одним взглядом просит Энджел, перед тем, как вернуть на лицо привычную ухмылку, перед тем, как стать окончательно порно-актёром, звездой, Энджел, мать его, Дастом, пошло облизнуть губы, соскользнуть между его ног… Энджел без лишней скромности знает, что умеет сосать как никто в аду. Он умеет отдаваться процессу целиком, умеет забирать жёстко и полностью, умеет угадывать любые желания, языком работает отлично, горло расслабляет и напрягает как хочет, да и дыхалка у него отличная. Но он отчего-то тушуется за секунду до того, как, высвободив из штанов, член Хаска, в первый раз провести по нему языком, он почти что смущается — просто смешно. А потом широкая когтистая лапа опускается на его волосы — но не для того, чтобы потянуть, не для того, чтобы насадить жёстко и резко, а… Энджел не до конца понимает, для чего вообще, но от этого у него срывает крышу похлеще, чем от любой наркоты, что он долбил перед съёмками, и тут уж остаётся только молиться, чтобы Валентино списал его проснувшееся неадекватное желание на героин. Энджел знает, что ни для кого и никогда не выкладывался так, как теперь, с ним. Он даже не был уверен, что это возможно. Зато почти уверен, что Валентино жалеет, что не записал это на камеру, потому что, кажется, это была бы лучшая из его работ. Но и об этом он почти не думает, размеренно двигая головой, отсасывая ему со всей возможной отдачей, взгляд подняв и не отрывая от темнеющего взгляда кота, который… Ох, блять, неожиданно, перед самой развязкой — закрывает его крылом, скрывая от посторонних взглядов его плотно зажмуренные глаза, его вздрагивающие плечи и протяжный гортанный стон — к собственному удивлению Энджела, совершенно не наигранный. Блять. И потом, когда Хаск отстраняет его, когда рывком вздёргивает с пола, усаживая себе на колени, когда впивается в его губы поцелуем, Энджел закрывает глаза, пытаясь не отключиться от собственного колотящегося сердца, понимает вдруг, что ему впервые за долгое время очень хорошо. И понимает: ох, бля-ять, Вэл его уничтожит. И с радостным вздохом подаётся навстречу.