Желание

Энджел не знает, как долго длится поцелуй — поцелуй, который выбивает его из реальности похлеще чем любая наркота, отправляя буквально куда-то в грёбаный рай. Он не уверен, проходит ли вечность или пара мгновений до того, как сознание включается достаточно для того, чтобы различить в реальности голос, который всегда означает только боль. — Какого ёбаного хуя ты… Энджел знает, что им конец. Даже не пытается придумать оправдание — нет его у него, бессмысленно прикидываться. Жаль только Хаска. Но ещё до того, как Хаск прижимает его крылом к себе, до того, как Валентино успевает подлететь к ним, Энджел на секунду чувствует, как ломается вокруг пространство: разом сбиваются все камеры, секундно мигает свет — и происходящее ему уже знакомо, в отеле подобное происходило много раз, и причины ему хорошо известны, только вот здесь? Сейчас? Энджел чувствует, как искажается, ломается на секунду пространство, когда в нём появляется радио-демон. ░░░░░░░░░…0_! ╉1!......0▔ — @#                                                 _▒▒▒_ $.%*(___$^/.=                                                                                ░░░░░…      0.>//_╉_[-.-__?..▒░░░ — Оу. Так вот, что в итоге цепляет грешников? Как у вас здесь… — взгляд на Адскую гончую, втирающую масло в собственный пресс. — …живенько. — А-аластор?.. — вскидывает брови он. Валентино замирает, и хотя его всё ещё трясёт от гнева, он заставляет себя отступить на шаг. Скалит зубы в улыбке. И в отличие от расслабленности радио-демона, эта улыбка отдаёт таким явным неврозом, что Энджел понимает: умрут они не в ближайший час точно. Быстро соскальзывает с коленей Хаска, накидывает на плечи халат. — Хм, а здесь довольно уютно! Многовато камер, но не каждый имеет вкус, верно? — Надо же, у нас сегодня людно, — тянет Вэл. — Что привело тебя в мою обитель? — О, сущие пустяки, — поводит ладонью Аластор, и, даже не глядя на них, отправляется прогулочным шагом по студии — так, словно у себя дома. Осматривает актёров, персонал. Идёт — как и прежде, словно он везде хозяин. — Я пришёл за своим питомцем. Честно говоря, я был удивлён… Не думал, что кто-то станет вызывать моих подчинённых. К себе. Энджел бросает быстрый взгляд на Хаска: Аластор что, сейчас… Спасал их? Блять, он пока не решил, как к этому относиться. В прошлый раз, с Чарли, вышло не очень, но теперь ведь… Это всё же был Аластор. И каждый в грёбаном Аду знал, что он ходит где хочет — и когда. Может, им ещё могло… повезти? Блять, нет, думать так было опасно. Он никогда прежде наивностью не отличался, но теперь здесь — кажется, он ещё не отошёл от странного поцелуя. — Кстати, Вэл, — вдруг подмечает Аластор, кажется, фамильярничает совершенно нарочно, просто чтобы больше побесить его. — Твой подчинённый выглядит каким-то измотанным. Не считаешь? — Он… — Валентино презрительно щурится, скрывая собственное выражение за облаком розового дыма. — Получит выходной. Реальность снова трескается. Энджел уверен, что в студии ломается несколько камер — просто от улыбки радио-демона. ░░░░░…0☷$^/.=                               .00-✛>//___!.. ░░░░░░░                                                                               ░░░/.≪00^ $__0///__┊┊┊-0?              — О. Правда? — голова Аластора поворачивается на девяносто градусов. — Я сказал: он выглядит. Измотанным. Кстати, чудный голосок. Не хочешь как-то посетить мою студию? — Я дам ему отпуск! Надеюсь, за неделю он отдохнёт, — бурчит Валентино. Потому что никому не хочется посещать эфир ёбаного радио-демона. — Чудно! Ты само великодушие, — смеётся Аластор, наконец поворачиваясь к ним. — А теперь прошу простить. У нас ещё мно-о-ого дел.

***

В тот вечер они не говорят друг другу ни слова — ни по дороге в отель, когда плетутся за неизменно улыбающимся демоном, ни уже внутри, закономерно оказываясь по обеим сторонам от барной стойки. Энджел знает, что должен что-то сказать — и совсем не понимает, что. Наверное, не понимает и Хаск. Наверное потому, что всё, что у них произошло, всё, что они оба сделали, они делали с чётким пониманием… Это будет в первый и последний раз. Тогда, стоя на коленях перед Хаском, Энджел Даст не сомневался: Валентино убьёт его нахуй. Убьёт медленно, и это будет очень больно, зато лишит последствий — и никто никогда не узнает, каким конченым он был на самом деле, не узнает, что он мог стонать от поцелуев по-настоящему. Но он всё ещё был жив. И Хаск всё это о нём знал. А ему впервые в ёбаной жизни — смерти было стыдно поднять на кого-то взгляд. До самой ночи они сидят за барной стойкой — Хаск разливает по стаканам виски, подаёт ему без лишних слов, пьёт сам. Энджел знает, что бару давно пора бы закрыться. Но совсем не хочет уходить и оставаться со всем этим дерьмом в своей голове наедине. Но как-то складывается так, что ему и не приходится. — Ты идёшь? — уточняет Хаск, наконец убирая бутылку под стойку. Энджел списывает неадекватный жар в собственных щеках на количество бухла. Но кивает. Второго их поцелуя он ждёт всю бесконечно долгую дорогу к комнате Хаска. Поднимаясь по застеленным коврами лестницам на второй этаж, думает: как это будет? Чего именно захочет демон? Будет ли он жесток с ним? Найдутся ли в нём стрёмные фетиши, которые неизменно находились во всех, кто получал право на всё? Впрочем, это совсем не важно: когда за ними закрывается дверь, он готов к чему угодно, готов выполнить всё, чего захочет от него кот, но едва он делает шаг навстречу, в его грудь упирается когтистая лапа. — Подожди. Энджел послушно замирает, мгновенно чувствует себя неуютно, всеми четырьмя руками обнимает себя за рёбра. Блять, он… Не хотел? Но… Нет, он был уверен, что не мог ошибиться, знал, что тоже ему нравится. — Ты сделал это потому что… — Я хотел этого, — перебивает Энджел, даже привычную наигранность свою отпускает — здесь, в его комнате, она кажется совсем лишней. А ещё… Ему впервые не хочется врать. Не после того, что Хаск видел. — Не так, но… Да. Я хотел. Энджел понимает, что не врёт. А ещё понимает внезапно, что… Хаск, кажется, тоже не был заложником обстоятельств — он-то никогда не находился во власти Валентино, приходить ему было вовсе необязательно — но он всё равно пришёл. Потому что знал, что случится? Потому что беспокоился за него? Энджел не был уверен, какой вариант нравится ему больше. — Ну так как? — улыбается он, игриво толкая демона в кресло. Усаживается верхом — совсем как тогда, в студии. — Теперь мы будем трахаться?

***

Ему снова кажется, что он под наркотой — иначе никак не объяснить то, что он совсем, сука, не в состоянии включиться в процесс, показать себя лучше, быть тем, кем он должен был быть, что он уже на этапе растяжки (подумать только, демон ещё и с растяжкой запаривается) просто теряет себя и способность хоть сколько-то связно мыслить. — Ох, бля-я-ять, — хрипло выдыхает Энджел. Член Хаска погружается в него постепенно, но демон не торопится, насаживает его аккуратно, интуитивно сохраняя ту границу между удовольствием и болью, что всегда приносила максимум наслаждения. Энджел чувствует себя совсем расфокусированным. Чувствует себя сломанным, потому что не может заставить себя как и полагается приподняться и насадиться жёстко и резко, взять быстрый и рваный ритм потому что снова туман в голове, но уже не от дыма, а от поцелуев, потому что из головы вылетают все заученные фразы о том, как иллюстрировать удовольствие, исчезает всё… Ну, или практически всё. Никому не нравятся сентиментальные шлюхи, ты в курсе, Энджи? Энджел зажмуривается, роняет голову на плечо демону, всеми руками за его плечи цепляется, силясь прогнать из головы навязчивый голос. Ну уж нет, он не станет думать об этом, трахаясь с Хаском. Какой позор, и это ты называешь сексом? Как думаешь, захочет ли он повторять такое? Блять. Энджел заставляет себя открыть глаза, перевести руки на широкие плечи, сесть ровнее. Разочаровывать Хаска не хочется совсем. Он буквально не может. Он не вынесет, если всё у них ограничится одним разом — просто потому, что он не в состоянии взять себя в руки. Разве этому я тебя учил? Приподнимается. Насаживается жёстко, сразу и на полную длину, до всполохов боли перед глазами, сжимается для него, чувствуя, как яйца Хаска снова и снова с пошлыми шлепками ударяются о его бёдра. Разве этому? Энджел не уверен. Он вообще уже ничего не понимает, чувствует только, как его на части рвёт: рвёт изнутри, рвёт от противоречий, от боли, переплетающейся с удовольствием, от того, что он трахается буквально с единственным парнем, с которым хотел бы этого, но не может заставить себя включиться достаточно, чтобы прогнать из головы голос, который всегда, при любых обстоятельствах, ломал его изнутри, голос, который… — Даст. Хаск обеими лапами привлекает его к себе, удерживает, замедляет. Энджел, силы которого на подобное кончаются так же внезапно, как появились, падает на него грудью, дышит сбивчиво и тяжело, но чувствует, как понемногу рассеивается туман в голове. — Иди сюда, — Хаск поднимает его голову. Целует медленно, языком в его рот проникает, и Энджел с готовностью отвечает на этот поцелуй, закрывает глаза даже, касается языком его языка, пока демон не отстраняется — только для того, чтобы лбом его лба коснуться. И это… это что-то новое. У Энджела от этого мурашки по коже идут. — Слушай… Успокойся. Тебе не обязательно делать это так. — Я просто хочу, чтобы тебе со мной понравилось, — сдавленно дышит Энджел, сводит болезненно только теперь понимая, как проебался. Блять. Он впустил Валентино в свою голову во время их секса — просто потрачено, он… — Тише, — шепчет Хаск, стремясь отвлечь его, оставляя осторожный, игривый укус на его шее. Делает первый осторожный толчок — под нужным углом — от которого всё внутри вспыхивает мягким удовольствием — «Ох, блять…» — Разве ты не видишь, что мне нравится? — Н-нет, я просто… — Энджел срывается на новый — шлюший абсолютно стон. Он и сам не знает, что он. У него нет оправданий. — Смотри на меня, — просит Хаск, придерживая его за талию, и паук послушно открывает глаза, хотя здесь, с ним хочется закрыть от удовольствия, хочется позволить себе отключиться и стонать. Но он не может не послушать его. — Мне нравится всё, что ты делаешь, — мурчит Хаск, соскальзывая языком по его шее, — и даже без причинения тебе боли. И мне нравится, когда тебе хорошо. Ясно, Энджел? — Да-а… — совсем теряясь от этих слов и объятий, протяжно стонет Энджел. — Блять, да, я… Кажется, из головы пропадает не только голос Вэла. Вся его личность, все его мысли, все его чувства сводятся до одного пульсирующего внутри наслаждения. От медленных толчков, от языка Хаска где-то на его шее, от всполохов удовольствия с каждым новым движением. От свободы — потому что впервые за долгое, долгое время, находясь под защитой его крыльев, находясь в его осторожных объятиях, слушая его голос, он не чувствует себя в ловушке.