Моя милая Эва

Ночь укрывает величественный город узорным звёздным покрывалом. Узкие улочки, косые хижины, богатые каменные дома, роскошные дворцы — всё погружено в сонный покой. Нарушают его только торопливые шаги бегущей по улице девушки. Она мчится по ночному городу, будто бежит из рук самой смерти, что совсем недалеко от истины. Её лицо скрывает черная гладкая маска, искусно вырезанная из обсидиана. На маске — Сет, покровитель всего нечистого, бог ярости и песчаных бурь. Одета бегущая в черную накидку, которая трепещет вокруг её ног, мешая, сковывая движения. Это черномаг Эвтида спасается от эпистата Амена, а по крышам спящих домов за ней неслышно скользит белая тень. Хотелось бы ей сказать, что было предчувствие, что ощущала беду, предвидела опасность. Но нет. Была лишь радость от нового заказа, были перешёптывания с Рэймом и сдавленные смешки чуть не под носом у охотников. Была свеча, зажжённая по глупости, яростные глаза Амена и прыжок в окно, едва не переломавший ей ноги. Она точно знает, что эпистат ринулся за ней, и преследовать он будет именно её. Очень уж пристально вглядывался там, в Ибу. Узнал?.. Нет, никак не мог. Бежать в маске тяжело и душно, обзора почти нет, но снять нельзя. Если увидит лицо, хоть мельком — это конец. Наступит закат её жизни, и можно будет петь похоронную песню по бедной сиротке Эве. Эвтида замедляет бег, прислушивается, но шагов за спиной не слышит. Хороший знак. Эпистат такой здоровый, наверное, изрядно топочет, когда бежит. А сейчас вокруг тишина. Находит тесный тупик между двумя домами, забивается туда, как в нору. Накидка сливается с ночными тенями, укрывает от глаз, её здесь совсем не видно. Переводит дыхание, опираясь ладонями о колени. От долгого быстрого бега дрожат ноги и гулко бухает сердце. Колет в боку. Одежда неприятно липнет к мокрой от пота спине. Лучше бы Эвтида ежедневно тренировалась бегать, чем иероглифы выводить, аккуратное письмо ей жизнь не спасёт никоим образом. Отдышалась. Отдохнула. Долго здесь торчать тоже нельзя: Эва сейчас должна быть в храме Амона-Ра, как примерная Неферут, а не носиться по улицам в одеянии черномага. Всё тихо, можно идти. Девушка уже направляется к выходу из подворотни, прикидывая, где припрятать вещи, как вдруг прямо перед ней возникает фигура эпистата. Он появляется буквально из ниоткуда, словно наваждение, несущее погибель. Амен медленно надвигается, Эвтида так же медленно пятится назад, пока не упирается спиной в клятый тупик. Удачное нашла место, чтобы перевести дух, ничего не скажешь. Бежать некуда. Спасать некому. Защититься — нет никакой возможности. Эпистат останавливается в нескольких шагах, небрежно крутит в пальцах клинок. — Снимай, — дёргает подбородком в её сторону. Эва не двигается. Если снимет маску, это конец. Хотя это в любом случае конец. Она попалась. Никто не поможет. Значит, вот как ей предстоит умереть? От его руки? Но она ведь знала, что так будет. Если упорно шагать в огонь, не получится только согреться, рано или поздно сгоришь. Вот и Эве пришла пора сгореть. Иного конца не могло быть у этой истории. — Снимай маску, Эвтида. Или я сниму сам, но это будет больно. Сердце камнем ухает куда-то вниз. Назвал по имени. Он знает. Конечно, он знает. Медленно, очень медленно Эва снимает маску, бросает её на землю, ему под ноги. Поднимает глаза и не отводит взгляда. А во взгляде и страх, и решимость, и трогательное какое-то смирение. Амен же, как всегда спокоен и совсем не удивлён её лицу под маской. Возвышается над ней, разглядывает молча, будто решая, как надлежит поступить. Девушка боится открыть рот и сказать хоть что-то, но давит из пересохшего горла: — Господин, прошу, убей меня быстро. Здесь, сейчас. Не хочу умирать под крики зевак. Эпистат криво улыбается уголком рта, убирает оружие за пояс. Эвтида, оцепенев, смотрит, как неторопливо он подходит. Ему уже некуда спешить. Он не повышает голоса, говорит, как всегда, спокойно, но каждое его слово бьёт ей по ушам, как набат. — Эва, милая Эва. Зачем же мне убивать тебя сейчас? Нет, всё будет иначе. Опускает ладони ей на плечи. Девушка закрывает глаза, сжимается, готовясь к тому, что сейчас он сделает ей больно. Схватит за шею, грубо потащит к своим, к отряду. А потом — пыточный подвал. А потом — публичная казнь. Но эпистат наклоняется, едва уловимо скользит по мочке губами, шепчет прямо в ухо: — Ты выложишь мне всё про своих дружков и останешься жива. А потом посмотришь, как они умирают. Аккуратно распускает шнуровку её накидки, слышен шорох опадающей ткани — и Эва остаётся в одном лишь тонком платье. Амен чуть отстраняется, окидывает её взглядом. Девушка выглядит побеждённой, выглядит жалко. Смотрит в землю, зябко ёжится — от холода ли, от страха? Но как же она хороша. Будь Эвтида не так красива, было бы всё проще? Эва, не поднимая глаз, спрашивает дрожащим голосом, ощущая лишь страх, заполнивший всё её нутро: — Что будет со мной? — Будешь жить, как я и сказал. Будешь очень, очень послушной, — опускает одну ладонь ей на ягодицу, сильно сжимает. — Будешь моей. Не хуже смерти, как думаешь? С пугающей, неуместной нежностью убирает за ухо непослушный завиток, запускает пальцы в густые гладкие волосы, оттягивает их, запрокидывая ей голову, смотрит в глаза. Его взгляд жёсткий, голодный — выкручивает жилы, вызывает панический озноб, не даёт двинуться с места и воспротивиться. С наслаждением впивается в её губы поцелуем, жадным и злым. Ей придётся смириться. Она принадлежит теперь ему — хочет того или нет. Амен возбуждён погоней и предвкушением, у него больше нет причин сдерживаться. Его язык требовательно скользит ей в рот, заставляет реагировать. Крепче обхватывает девушку, прижимает к себе всё теснее. Она же стоит, как неживая, руки бессильно висят вдоль тела, но на поцелуй отвечает, пытается успевать за его пылом. Боится разозлить? Вошла во вкус? Уже неважно. Дерзкие улыбки, язвительные речи — это, конечно, интересно, но ещё больше она ему нравится такой: податливой и слабой, подчиняющейся его напору. Спускается к шее, оставляет на нежной коже обжигающие следы. На его губах — вкус диких ягод и мяты. Вкус, которого так желал, которым грезил все последние ночи. Его руки блуждают по телу девушки, поглаживают бёдра, проходятся вдоль позвоночника и сжимают ягодицы, легко обхватывают талию ладонями, поднимаются к груди. Верх платья — лишь несколько полос тонкой ткани — опускается вниз рывком нетерпеливых рук. Амен ощутимо сжимает грудь девушки в ладонях, порывисто приникает к ней губами, оставляет болезненные поцелуи на чувствительной ароматной коже. Ласкает маленький упругий сосок языком, прикусывает слегка, втягивает его в рот, едва не урча от удовольствия. Чувствует, как сбилось её дыхание. Нехотя прерывает упоительную ласку, рассматривает Эвино лицо совершенно хмельным взглядом, помутневшим от нахлынувшего желания. Наслаждается выражением золотых глаз, огромных, влажных, таких испуганных. Он видит в них страх, видит гнев. Но есть там и нечто иное. Он знает, он видел, как она реагирует на проявление силы. Амен готов взять её прямо сейчас, развернув к себе спиной, прогнув в пояснице, но сначала получит от неё кое-что ещё. Опирается о стену, кладёт ладонь девушке на плечо и одним властным движением опускает её на колени, недвусмысленно давая понять, чего хочет. Эвтида подчиняется, слабая, всегда такая слабая перед его волей. Она не чувствует ветра, овевающего её открытые плечи и обнаженную грудь, не замечает боли от вгрызающихся в колени песчинок и мелких камешков. Лишь его руки, обжигающие, как неостывшие угли, лишь его желание, которому невозможно не покориться. Амен приспускает штаны. Он давно хотел насладиться этим горячим лживым ротиком именно так. — Ну же, порадуй меня, моя маленькая шезму. И она порадует, она сделает всё, чтобы он остался доволен. Её язычок скользит по кругу, и вверх, и вниз. Под губами ощущается неожиданно нежная, бархатная кожа и чётко выраженные венки. Эпистат запускает пальцы в её волосы, сжимает в кулак, поглаживает, перебирает пряди, хрипло выдыхает, но почему-то не решается торопить её и подталкивать. Когда она задевает языком особенно чувствительное место, Амен закрывает глаза, не может сдержать стон. Девушка неопытна, но дарит ему многократно больше удовольствия, чем ласки опытных жриц. Она впускает его в рот, в горячую влагу, плотно обхватив мягкими губами. Мужчина нетерпеливо толкается вперёд, несдержанно, слишком сильно, девушка с непривычки давится. Неумелая. Но ничего, он всему её научит. Двигается осторожно, совсем чуть-чуть, кусая губы, хрипло выдыхая, не скрывая своего наслаждения. Запрокидывает голову, закрывает глаза. Амен знает, что возненавидит себя за то, что сделал, но это будет потом, потом… Сейчас ему нет дела до попранной морали, до преданного, не исполненного долга. Впервые эпистат поддался слабости, и если бы он знал, что будет так сладко, сделал бы это раньше. Её тело, её запах, её покорность, её пальцы, впившиеся в бедра будоражат, возвращают его к жизни после долгих лет слепого следования приказам. Эва и её внутренний огонь — как оказалось, это всё, что ему было нужно. Её губы скользят, рождая вспышки под закрытыми веками и новые стоны в груди Амена. Его пальцы совсем запутались в её волосах, дыхание сбилось, ему хочется бесконечно длить это блаженство. Но времени отпущено не так много, а он получил ещё не всё, что хотел. Тянет Эву наверх, к себе. Встречает её взгляд, нечёткий, уплывающий. В этих глазах больше нет борьбы, нет дерзости, только смирение и готовность подчиниться всему, что он потребует. Увлекает девушку в поцелуй, ещё более жадный, чем прежде. В этот поцелуй он вкладывает всё: всю свою ярость, всё своё одиночество. Всю свою страсть, сдерживаемую годами ограничений и контроля. Кровь в жилах обращается в живой огонь. Желание обладать, граничащее с одержимостью, закипает с новой силой, вызывает дрожь, вызывает боль. Прохладные ладони Эвтиды неуверенно поглаживают его плечи, грудь, застывают на животе. Амен чувствует, как она дрожит, как нетвёрдо стоит на ногах. Сердце на миг сковывает жалость, но он гонит её прочь. Покусывает и без того припухшие податливые губы, пробегается по ним языком, его руки мягко скользят по груди и талии девушки, пробираются под платье. Эпистат призывает все свои силы, все остатки некогда стальной выдержки, чтобы не торопиться, не взять её прямо сейчас, грубо и зло, одним рывком. Отчего-то медлит. Пальцы поглаживают тонкую кожу бедра, медленно поднимаются выше. Эва неловко пытается вывернуться, оттолкнуть его слабыми руками, забыв о том что решила покориться. — Подёргайся ещё, — тихо шипит Амен. — Себе же хуже сделаешь. Рывком разворачивает девушку спиной к себе, без малейшего усилия прижимает ладонью к стене, второй бесцеремонно пробирается под её юбку. Она вздрагивает, стоит ему только прикоснуться. Его пальцы пробегаются по её складкам, вверх и вниз, сначала совсем легко, затем — с нажимом. — Будь ты проклят, — сбивчивым шепотом бормочет девушка. — Я уже проклят, Эвтида, — кривит губы горькая усмешка. — Поэтому сейчас ты здесь, а не в пыточном подвале. Его пальцы ласкают её, размазывают влагу, осторожно скользят внутрь. Двигаются неторопливо, ритмично, рождая какие-то совершенно новые, странные ощущения. Эва непроизвольно выгибается и тихо стонет. — Тебе нравится, моя шезму? — мурлычет он девушке на ухо. Ей стыдно и досадно оттого, что глупое тело реагирует на его прикосновения. Она хочет, чтобы он продолжал и ненавидит себя за это. Амену уже не приходится удерживать её, она смирно стоит, прогнувшись, упёршись руками в стену и позволяет ему всё. Движения его пальцев в ней становятся быстрее и резче, а её стоны — громче. Амен знает, что должен велеть ей не шуметь, но не может, не хочет. Эти сладкие звуки нравятся ему, возбуждают, распаляют ещё сильнее. Он терпит из последних сил, сам не зная, почему. Казалось бы, что теперь ему за дело до её удовольствия, можно было не церемониться вовсе. Но видеть её такой податливой, слышать эти всхлипы — так удивительно приятно. Внутри Эвы что-то обрывается, какая-то туго натянутая струна, по телу распространяются волны холода и жара, ноги вдруг дрожат и отказываются держать. Она упала бы, безвольно осела на землю, но крепкая рука придерживает, подхватывает под животом. Теперь можно. Можно получить то, что давно хотел, о чём фантазировал, что неоднократно видел во сне. Сейчас она станет его — вся без остатка. Входит плавно, но сразу на всю длину. Эва задыхается, шипит от боли, царапая ногтями стену. Амен замирает, успокаивающе поглаживает узкую спину горячей ладонью, склоняется и медленно целует её шею, плечи, ласкает губами округлые позвонки. Ждёт, пока она привыкнет. Почувствовав, что Эвтида слегка расслабилась, задышала ровнее, толкается вновь, куда сильнее, чем прежде. Её лоно так плотно обхватывает его, что Амен уже не может медлить. Он хочет брать её раз за разом, свою шезму, свою женщину, каждым движением выбивая новые стоны из её красивого рта. Он не собирается больше нежничать, оттягивает её волосы, заставляя прогнуться сильнее, с трудом удерживаясь на тонкой границе лёгкой боли. Жёсткие быстрые толчки выколачивают все мысли из Эвиной головы. Она уже забыла, кто он и кто она; забыла, что стоит в задранном смятом платье в тёмной подворотне; забыла и том, что ждёт её после прибытия в поселение. Существует только мучительное удовольствие, расползающееся по венам, растворяющее боль и страх. Существуют только его грубые руки, из которых ей больше не хочется вырываться. Только его тяжёлое дыхание за спиной. Её стоны, кажется, слышит весь город. Жители ближайших домов — точно. Но никто не смеет выглянуть, поинтересоваться происходящим. Амен подтягивает девушку выше, заставляя выпрямиться, прижимая грудью к стене. Она, совсем забывшись, отводит руку назад, обнимает его за шею и вновь прогибается в пояснице, чтобы чувствовать его плотнее и глубже. Быстрый, смазанный поцелуй куда-то в плечо, его рука тянется вниз. К резким толчкам примешивается мягкая ласка пальцами, она запускает по телу новые волны удовольствия, которые накрывают с головой, поглощают, уносят её прочь. Это не оставляет от Эвы ничего. Она растворяется, исчезает, под закрытыми веками вспыхивают и гаснут звёзды, а ноги вновь отказываются держать. Эпистат видит, что Эва замерла и затихла, чувствует её ритмичные сокращения, ещё несколько сильных, глубоких толчков — и сдаётся тоже. Ему не хочется торопиться, но приходится — отступающая ночь совсем не оставляет времени. Одежда — своя и её — приведена в порядок, насколько это возможно. Девушка дрожит, не отнимая ладоней от шершавой стены. Амен устало опускается на землю. Пристраивает Эвтиду у себя на руках, укрывает накидкой, убирает с её лица влажные волосы, поглаживает лоб и висок кончиками пальцев. Всё было очень просто. В Ибу он узнал её сразу. И пустился в погоню, отправив весь отряд за её дружком. Она слишком беспечна, слишком неосторожна. Даже если сейчас он «упустит» её, рано или поздно глупая шезму попадётся охотникам. Они притащат добычу к нему, и тогда он ничего не сможет сделать. Поэтому старшего с щенками пора пустить в расход, тем самым бросить охотникам кость, чтобы не скучали. К девушке, которая так много времени проводила с черномагами, неизбежно появятся вопросы — и вопросы эти задают обычно в пыточной. Только если эта девушка не делит ложе с Верховным эпистатом. Она будет защищена, она останется с ним в его доме, она придёт на площадь и лично посмотрит, как в Египте поступают с черномагами. Выучится мастерству писаря, потом пусть травы изучает. Когда Амен закончит свои дела в Фивах, заберёт её в Мемфис. И всем будет хорошо. Кроме её дружков, но кого они волнуют? Всё это он мог объяснить ей словами. Конечно, он мог. Но это же Эва. Она начала бы выделываться, дерзить и сверкать глазами. Попыталась бы сбежать. Потому пришлось её вразумить, сломать немного. И Амен не будет лгать, что ему не понравилось. Только раз он поддался слабости, пощадил одну-единственную шезму. Самую желанную, самую вожделенную. Да не покарает его за это всемогущий Гор. Эва лежит, пригревшись в его руках, вдыхая его запах, окутавший её мягким покрывалом. Травянистый, свежий мирт и терпкий гранат — когда этот запах успел так прочно поселиться в её сознании? Кажется, она запомнила его ещё там, в гермопольской подворотне. А теперь он обнимает её со всех сторон, даруя, как это ни странно, чувство покоя. После удовольствия, пусть и доставленного насильно, её тело стало мягким и слабым. Но в животе ещё живо ощущение тепла и неги, распустившееся по телу диковинным цветком. Она сделала выбор. Стать его женщиной? Было бы ложью заявлять, что она этого не хотела. Да, представляла всё не так, но, по крайней мере, теперь у неё есть завтрашний день. А у Дии, Рэйммса и Реммао уже нет. И не её вина в том, что всё так обернулось.