Её Высочество Погибель

Жан не верил, что успеет застать принцессу в столице. Настигнуть же её с караваном добровольцев было броском костей: к Инн, ближайшей к горной долине деревушке, вели три крупных тракта. Не угадаешь с одним — не хватит времени на путь к другому. Жан решил не рисковать, а потому отправился на переговоры — от одного слова ему становилось смешно и грустно — прямиком на будущее поле битвы. Выехал в тот же день. С собой взял достаточно провизии, приличное количество монет, меч, небольшой самострел, сменную одежду. Оделся в добротный походный костюм, но без гербовой вышивки, чтобы не привлекать своим именем внимания. На глазах — капюшон от плаща. Со стороны Жан мог показаться молодым знатным господином или зажиточным горожанином, вызывающим подозрение лишь тем фактом, что путешествует один. Дорога до Инн должна была занять три дня. Первый день рыцарь ехал преимущественно по тракту, а потому находился в почти неиссякаемой компании — пересекаясь с торговыми караванами, путешествующими ремесленниками, паломничающими крестьянами, монахами и даже одним молодым мавром в странных одеяниях, который, впрочем, тут же забылся. К счастью, знакомых не встречал, а незнакомцы его не признавали. Из редких бесед с пилигримами и подслушанных разговоров Жан узнал, что слухи о великой охоте разнеслись почти по всему королевству, но мало какой авантюрист знал, где находится дракон. Что всё равно не успокаивало рыцаря. Не успокаивали и тревожные мысли, в которых с Мардуком нередко сочетались слова «тупица», «затраханный», «скотина» и один раз даже «друг-выблядок». Последнее, как ни странно, невольно вызвало ностальгическую улыбку. Ненадолго. К вечеру Жан заметил, что его преследуют. Три путешественника-оборванца, которых он обогнал ещё днём. Сейчас же они держались в отдалении, чтобы нельзя было окликнуть и побеседовать, но вполне можно было не терять из виду. У двоих были дубины, у третьего меч. Скорее всего, у каждого ещё как минимум по кинжалу и уж точно по крысиной морде вместо лиц. Арбалетов и луков не заметил, но вдруг каким-то образом они раздобыли карманный балестрино? Связываться с разбойничающей деревенщиной не хотелось: шансов было мало. Поэтому Жан пустил уставшего коня галопом по тракту, свернул на луговую дорогу, которая вела к твердыне, а по совместительству Александровскому аббатству. Крысиная шайка двигалась следом, но, как только вдалеке показались стены аббатства, отстала. Жан не радовался: легко от таких типов не избавиться. Однако сегодня можно было расслабиться, он заслужил отдых и спокойствие. У ворот кто-то вёл беседу. Жан услышал голоса ещё издалека. Подъехав ближе, увидел знакомое лицо — госпиталия, что уже как-то принимал рыцаря в аббатстве самым гостеприимным образом. Сейчас же госпиталий, дородный монах, встречал страждущего крова незнакомца крайне негостеприимными жестами, какими можно отгонять лишь надоедливую псину. Слова же при том оставались неправдоподобно вежливыми: — Добрый господин, законом божьим мне не запрещено предоставлять вам постель и пищу, несмотря на отнесенность вашу к иным конфессиям, но всё же хочется узнать о цели нахождения в сей обители? — Отдых, — громко и с нескрываемой злобой ответил путник. — Что ж, добро пожаловать в наше аббатство, добрый магомедан. — Я христианин! На этот раз госпиталий ответил чуть менее вежливо, зато чуть более искренне: — Конечно же. Настолько же, насколько моя скромная особа — сам Папа Римский. Добрый магомедан-христианин, посторонитесь, у нас ещё гости. — Обернулся к приближающемуся Жану. — И, кажется, небезызвестные. Жан. Это ты? Сколько лун я тебя не видел! Подъезжай! Рыцарь незаметно чертыхнулся и сделал как просили. Вблизи оказалось, что госпиталий разговаривал с мавром, которого Жан встретил в пути, — с тем самым в странном наряде, смешавшем в себе одежду запада и украшения востока. В красном упленде и в остроносых, по бургундской моде, сапожках, однако с намотанными на рукав чётками и с покрытой платком головой. Но удивлял даже не мезальянс мод, а отсутствие какого-либо акцента в речи у этого смуглого молодого мужчины. Жан спешился, подошёл к госпиталию и мавру-христианину, ведя коня за уздцы. Поклонился. — Приветствую. Я невольно подслушал вашу беседу. Позвольте заступиться за молодого господина. Святой отец, если кто-то уверяет, что он христианин, то так оно и есть. — Наивная ты душа, Жан. И, при всём моём уважении, одни только бусы являют собой противоречие образу. — Они мне идут. — Мавр выставил руку в изящном жесте, красуясь чётками. — Разве нет? Госпиталий промолчал, но всё его лицо выразило глубочайший скептицизм. Рыцарь же невольно залюбовался мавром — слишком по-экзотичному красивым. Смуглым, с чувственными, почти что женскими, губами, густыми чёрными бровями. Поймал взгляд мавра. Карие глаза были лисьими, хитрыми, возможно, из-за подводки — сурьмы. — Святой отец, впустите нас? Солнце вот-вот зайдёт. Становится опасно. — Смешно. Из-за кого, Жан, волков? — У одного из «волков», я подозреваю, есть арбалет. Госпиталий всё понял, вздохнул. — Опять разбойники стоят на дорогах… Сообщим полиции утром, сейчас же пойдёмте внутрь. За мной, господа, отведу вас к конюшне, оставите животинку, к тому же инокам уже давно пора закрывать ворота. Жан, отужинаешь с братией? Приор будет рад узнать, что ты остановился у нас. — Не остановился, — Жан натянул капюшон, заговорил шёпотом, надеясь, что идущий следом мавр не услышит. — Святой отец, никто не должен узнать о моём присутствии. Завтра утром я уеду. Не расспрашивайте меня ни о чём, я оставлю письмо, в котором всё объясню. — Боже мой, Жан, — госпиталий тоже перешёл на шёпот, — ты хотя бы в рамках закона скрываешься? — Клянусь, — заговорил в полную силу. — Так что, прошу, уведите наших с господином… — обернулся к мавру. — Ахмадом ибн Хали. Госпиталий фыркнул. Жан спокойно продолжил: — …Ахмадом ибн Хали коней в конюшню, я же сам провожу уважаемого господина к странноприимному дому. — Как будет удобно гостям, — развёл руками госпиталий. — Вкушать пищу начнём после комплетория, до этого часа в трапезной будет пусто. Добрый христианин Ахмад ибн Хали присоединится к службе? Мавр театрально зевнул на нескрываемый укор. — Не знаю. Жан раскланялся и поспешил увести Ахмада из-под строгого надзора, да и заодно спасти себя от новых проблем. Но, как оказалось, он лишь сам себя к ним привёл. — Ну что ж, Жан, будем знакомы! И давай сразу без официальностей. Скрываешься из-за дракона? Хочешь убить его первым, забрать всю награду себе? — Нет. Рыцарь надеялся, что его лицо не выдаст волнения, хоть вопрос мавра и был подобен хлёсткой пощёчине, однако лисий взгляд Ахмада говорил об обратном. — Врёшь. Пойдём медленнее, в этом аббатстве я впервые, мне хочется полюбоваться всеми красотами до того, как зайдёт солнце. Заодно обсудим с тобой общее дело, мы же оба хотим уничтожить эту тварь. Заключим сделку. Не кривь лицо, у тебя всё равно нет выбора. Они обошли прилегающий к башне странноприимный дом — широкий, из белого камня и с добротной глиняной крышей, — направились дальше, к постройкам менее красивым, а значит, используемыми монахами, а не гостями. Всё это время Жан усиленно размышлял, пытался разгадать суть своего собеседника. Вывод был неутешительный. — Песня бардов об охотнике и его любовнице-принцессе до сих пор в ходу, хотя нынче не особо соответствует правде, — заговорил Ахмад после непродолжительного молчания. — Я правильно понял твой замысел? Ты хочешь вновь сделать сказку правдой, вернуть расположение избранницы, принеся ей на блюде морду величайшего монстра, найдись, конечно, блюдо такого размера? Ведь так? Жан рассмеялся, впрочем, нервно. — Я бы не доверял фантазиям бардов. Да и, скажу по секрету, капризов в сказке было больше, чем любви. Мне нечего возвращать. — Махнул рукой. — Пойдём в другую сторону? В том здании монахи любят отдыхать, вощить обувь. Зачем отвлекать их от мирного занятия? Лучше к амбару, за ним течёт чудесный ручеёк. Ручеёк в самом деле был чудесным — пробегал через водяную мельницу, что в то же время была мостом на другую сторону, где отцветали яблони. — Ну так назови истинную причину, раз это не любовь твоей принцесски, — сказал Ахмад, следуя за Жаном по деревянному мосту у мельничного колеса, заросшего мхом. — К чему игры и тайны? — А причина такова, что её нет, Ахмад ибн Хали, ты просто мутишь воду. Мавр остановился, нарочито всмотрелся в гладь, дрожащую от ударов лопастей. Несколько чёрных прядей выбились из-под головного платка. Жан залюбовался. — По мне, вода и так мутная донельзя. Плохая метафора, да и в нашем случае всё равно говорящая. Они прошли дальше, скрылись от глаз башенных дозорных среди яблонь — сад был безлюден во время вечерней молитвы и перед трапезой. «Никто не увидит, — думал Жан. — И пусть случится то, что должно». Заговорил он первым, аккуратно подбирая слова для того, чтобы достучаться до гласа рассудка: — Ахмад, откажись от этого. — От чего? — усмехнулся мавр. — Не издевайся, во имя бога, ты меня прекрасно понимаешь! Не езжай туда. — Куда? Рыцарь скрежетнул зубами. Ахмад улыбнулся, поигрывая поблёскивающими в темноте чётками. Приблизился. Коснулся плеча — как-то неправильно, слишком мягко, нежно. — А ты красивый. Жан заворожённо наблюдал за мутной фигурой, ставшей неожиданно яркой, словно освещённой утренним солнцем. Кажется, свет шёл от чёток на рукаве. Экзотичное лицо Ахмада приблизилось настолько, что распалось на тысячи образов тысячи разных мужчин. Всё никак не получалось сфокусировать взгляд и увидеть то самое одно лицо. Неожиданно губы прикоснулись к губам. Жан обмяк. И тут же почувствовал толчок. Плашмя упал на плешивый ковёр из молодой травы и опавших лепестков. Двигаться не мог, как и говорить. Мог только, не моргая, смотреть на рыжеватые прорехи сумерек за кронами яблонь. Возник Ахмад, уже не освещаемый чётками, а потому непроницаемый для взгляда. Достал что-то из рукава. Нож? На мгновение сверкнуло зелёным, словно в котле у ведьмы. Не способный зажмуриться, Жан увидел в руке мавра резной маленький посох с навершием в виде змеи, а также паскудную ухмылку на лице. — Что ж, повторю вопрос: куда? И он рассказал. Всё. Жан мысленно поведал обо всём, не в силах противиться. Под конец Ахмад смеялся: — Друг дракона, говоришь? Забавно. Жалко, конечно, что он не может улететь из-за детёнышей, но это жестокий мир, так ведь? Невероятно жестокий. — Мавр направил посох на Жана. — Однако даже в невероятно жестоком мире нельзя убивать таких красавцев, как ты. К тому же я, несмотря на грубости того монаха, всё-таки добрый христианин. Не волнуйся, найдут тебя завтра утром, а паралич пройдёт дня через три. Если оклемаешься раньше, — глаза Ахмада сверкнули во тьме, — не смей преследовать меня. Я в разы опаснее монстров, которых тебе довелось сразить, прославленный королевский охотник. Во второй раз не пощажу. Прощай. Уже даже не мутная фигура, а ночная тень в последний раз мелькнула перед глазами и пропала. Шаги быстро растворились в хоре ночных насекомых и отдалённом плеске воды.