Её Высочество Погибель

Жан Ренар был рыцарем старой закалки и к званию своему относился почтительно, а иногда даже строго, тщетно пытаясь соответствовать идеальному образу галантного юноши. Однако с годами, юношество подрастеряв, но сохранив в сердце романтичность, он вкусил также горечь измен, ссор и следующих за всем этим вечеров одинокого рукоблудия. Поэтому в один не самый радостный вечер, потирая руки, Жан решил, что, не будучи священником, понемногу грешить он всё-таки может. И, ведомый наставлением Блаженного Августина: «Отстрани блудниц от дел людских — и познаешь смуту в похоти», — пошёл в бордель, видимо, познавать похоть да отстранять смуту. Грязное тело ликовало, но чистая душа кровоточила. Да и разум не позволял отдаться страстям бездумно: слишком много у рыцаря было приятелей с «заразой». И если обычный шрам всё-таки красил, то будто смятый булавою нос — уж точно нет. А потому раздвинутые ноги под пёстрыми юбками в разноцветных стенах удовлетворяли, вот только всегда не до конца. И после каждого такого вечера шли тревожные ночи с долгими размышлениями, горячим раскаянием и тихой молитвой. Со временем, став посещать бордели побогаче, с товаром поэкзотичней, Жан Ренар открыл в себе наклонности к мужеложству. Изначально в желании созерцать мужскую наготу, а позже в желании наготу эту трогать. Несмотря на греховную греховность этих потребностей, рыцарь довольно быстро нашёл поддержку в наставлениях не так давно спасшего его Блаженного Августина: «…и уж точно блудницы, что предлагают себя не во имя зачатия потомства, а ради лишь похоти своей удовлетворения, осуждаются законом божественным». Наставления не упоминали мужчин, а потому, как ни парадоксально, мужеложство, по мысли Жана, изображали менее греховным, ведь о зачатии потомства и речи идти не могло. Однако все эти грешки не могли длиться долго: слишком мало было любви в проплаченных наслаждениях. Хотелось искренних чувств, пусть за ними и скрывались треклятые измены, ссоры и расставания. Жан Ренар, не в силах побороть разочарование в себе и в жизни, ушёл, как говаривали его знакомые, в отшельничество. Разогнал оруженосцев, перестал отвечать на письма друзей и приглашения на турниры. Обосновался в предместье небольшого городка рядом с церквушкой. И даже не из-за потребности ежедневных молитв — их он цинично пропускал, — а из-за того, что местный пресвитер наряду с религиозными обязанностями выполнял роль делопроизводителя и раз в месяц выдавал пенсию рыцарям, заверенным в предместье. А отошедший от дел Жан, соответственно, потерял и основной заработок. Сегодня как раз был «пенсионный день». Рыцарь быстро настиг церквушку, остановился в овощном саду. В центре капустного круга застыла статуя в виде небольшой уродливой горгульи, затянутой в кокон из собственных крыльев. Жан хмыкнул, оглядев каменное чудовище, и прошёл внутрь. Он пришёл первым — всё-таки не зря поселился близко. В маленькой комнатушке пахло разлитыми чернилами, воском и дымом. Пресвитер, приятный, но слишком уж разговорчивый для священнослужителя старик, подслеповато смотрел на бумаги сквозь сточенный изумруд. — Не могу найти. Что ж ты поделаешь, не помогает даже чечевичка. — Пресвитер показал Жану изумруд, который в самом деле формой походил на большое зернышко чечевицы. — Король подарил намедни на Праздник Воскресения Спасителя, ты только представь. Но даже чечевичка сегодня не справляется. Поднеси мне жирник, будь добр. И второй тоже, с того стола, а то темно как ночью. Вот. Вот так. Заодно и лицо твоё увижу. Похудел ты. И глазами всё больше на забитую гончую походишь. Не поделишься печалью? Жан тяжело выдохнул, промолчал. Уже не в первый месяц его донимали такими разговорами. Пресвитер глянул на рыцаря сквозь изумруд. — Да что ж такое-то! И тебя не прочитать через него. Ослеп я, видимо. — Святой отец, вы режете ножом душу. — А ты мне слух словами о душе режешь, давай без красивых рассуждений. Что не так? Сколько ты времени у нас уже? Год, небось. И только и делаешь, что гуляешь и праздно хиреешь. А ну говори, в чём проблема. — В унынии я. Мне просто хочется быть одному. Читать, размышлять. Пресвитер скривил морщинистое лицо и снова глянул через изумруд. — Картина прояснилась — тюфяк. — Святой отец! — Я поднял записи о твоей особе и заказал письма из города. Родственники живы, достоинство не запятнано, даже «некое расположение» особ при королевском дворе имеется. Так где же эта язва, где же зерно этого уныния зарыто? Жан уязвлённо отвернулся, но не ушёл: как без пенсии-то уйти. — Ты из умных, да, Жан? Из тех прокажённых, что задумываются о душе, о смысле, гадают, сколько ангелов способно разместиться на кончике иглы? Послушай меня, Жан, я прожил в этом мире 78 лет. И когда-то давным-давно сам страдал от, как ты его называешь, уныния. Справился, как видишь. Могу подсказать тебе, как победить эту проказу сатанинскую, если вдруг имеется желаньице такое. — Как? — Не сочти токмо за ересь и меня в ней не обвини, договорились? А секрет простой. Сходить к Луизе, бочарнице нашей, и грешок совершить. А после ко мне с ней вернуться и обвенчаться. Зажить вместе, детишек наделать. И пока брюхатая Луиза будет в обручах доски утягивать, винные бочки клепая, ты вернёшься к промыслу своему — чудовищ будешь убивать, в войнах головы врагам ломать, мне за отмаливание грехов доплачивать. Уныния не может быть в жизни, когда ты занимаешься своим делом, а не тешишь лень. Ну как тебе совет, а, Жан? — Прекрасный, разве что с Луизой брак не по статусу. — Но девушка же хорошая, да и пристроить мне её надо. Слушай, я сказал всё как есть. Не возвышай свои тяготы, к душе́ и высшим сферам они отношения не имеют. Что там у тебя, любовь неудачная, поражение в турнире? Тут, в захолустье, ты не найдёшь спокойствия, тебе надо вернуться в, позволь высокопарно, самоё себя. — Святой отец. — Да, Жан? — Пенсия. Пресвитер пробурчал что-то под нос, но всё же вернулся к просматриванию бумаг. — Да и повод есть, — проговорил он, вглядываясь в печати сквозь изумруд. — Дракон в наших землях объявился. — Драконы разумные создания, не враги человека. — Знаю-знаю, я всё-таки видавший виды старик. Но, как и любое разумное создание, дракон ненароком, а может намеренно, способен причинить вред. Даже сожранная корова есть повод. — Так и пусть дракона судят по закону — требуют денежный откуп за корову. — Конечно же, Жан, двумя мешочками свежей чеканки. Или же векселями для банковских записей, которые дракон достанет, видимо, из пасти. К слову о векселе — нашёл тебя. Подай мне шкатулку вон ту, сейчас выпишу. Так вот, шутки шутками, но на дракона собираются смельчаки. Её Высочество набирает желающих, может, захочешь присоединиться и ты? Уныние как ветром сдует, просто поверь. О. Уже сдуло, видел бы ты своё лицо, Жан. — На какого дракона собирается идти принцесса? — похолодевшим голосом спросил рыцарь. — Да кто его знает. Ты и узнай, поезжай в столицу. Вот твоя пенсия. Не уходи, я не договорил! Посмотри мне в глаза, Жан. Ты хороший человек, но тюфяк. Хватит бежать от себя, в догонялки с самим собой никто никогда не выигрывает. Понял? Вот и хорошо. Пригласи следующего, уже слышу, что кто-то топчет в саду мою капусту. — Только после одного вопроса. Святой отец, вы прикупили статую? — Не понимаю, о чём ты, Жан. Всё осталось так, как и было. В саду ожидал старый рыцарь, имя которого Жан не знал. Рыцарь осматривал горгулью, но, как только увидел, что путь за пенсией свободен, в качестве приветствия приподнял широкополую шляпу и тут же откланялся к пресвитеру. Не то чтобы сухая эмоциональность Жана огорчила, даже наоборот. Он подошёл к статуе. Горгулья стояла на одной лапе, приподняв вторую, словно цапля. Крылья распахнуты, словно сдутые ветром, шея вытянута. Прикоснулся к открытой пасти — камень гладкий, холодный и ожидаемо твёрдый. Рыцарь поспешил уйти. Направился не домой, свернул к лесу — скорее саду, так как им владел местный сеньор, который использовал участок как место для прогулок и охоты, а забредших туда крестьян порол. Жану по статусу порка не грозила. Он миновал прилесок, конную тропку среди чёрных клёнов, розовый лабиринт, рассечённый искусственным ручейком. Спустился по оврагу и, наконец, добрался до «естественных» просторов — заболоченной низины. Услышал позади каменный скрежет и стук. Не обернулся. Пошёл быстрее. Рядом с дубовым буреломом, к подсохшей пойме. Скрежет и стук нарастали, в них слышались крики неведомых птиц. Побежал по вереску, сквозь стену рогоза, пока не решил остановиться на ковре из цветущей клюквы. Дальше идти не хотелось — только зря замочит ноги. Обернулся. Почти вплотную к нему стояла горгулья, замершая в издевательской скучающей позе — подперев морду передними лапами. — Выйди я на минуту позже — и не миновать тебе молота иль чего потяжелее. Каменные глаза не двигались. Приоткрылась пасть. В голосе было больше шума, чем звука: — Мард-дук-к ждёт-т! — Продолжай. — В к-корной д-долине. Т-ты знаешь к-кде. — Продолжай. Говори всё. — Явиш-шься позже Белт-тейна — не ст-танет-т Мард-дук-ка. — Как она нашла его, говори? Горгулья задёргалась всем телом, словно готовая рассыпаться на камни. С громким стуком взмахнула крыльями и, несмотря на неподъёмную тяжесть, мягко, всего с одним взмахом, взлетела. Жутко крича-каркая-скрежеща, пронеслась над вереском, срезала стебли рогоза, оставив Жана одного в тяжёлых раздумьях.