ты мя лавки-лавки))0)

сквозь густую дымку ностальгии хэнк помнит, как смотрел на свою коктебельскую комнату детскими глазами. совсем маленький и еще не понимающий, почему за стенкой родители так часто ругаются. сейчас же, если смотреть сквозь призму ребяческих воспоминаний, внутри шевелится что-то теплое, не успевшее отмереть и отвалиться в городе миллионнике. трезвым взглядом эта комната будто жмет его со всех сторон. очевидно, хенкину старшему не было смысла, да и времени, заходить в пустые детские комнаты, что уж говорить об уборке. застоялся плотный запах пыли и спертого воздуха, сколько бы он не проветривал ее после своего приезда. хэнку кажется, что она выглядит как одиночество и сломанная надежда на семью. как борина последняя ночь здесь четыре года назад, после которой мать перестала отправлять его сюда на лето. как провожающий его на пороге отец в домашней футболке и с грустной улыбкой. — мам, а мы когда вернемся? — надеюсь, что никогда, боренька. — почему никогда? — знаешь.. иногда мне кажется, что в коктебеле невозможно правдиво улыбаться. ты же понимаешь, что этот твой кислов забудет тебя сразу, как ты уедешь? боря чувствует, что это не совсем правда, хоть и недалеко. улыбаются здесь все люди искренне, только за выражением лица скрывается нечто сложнее, чем глупое счастье. а киса забыл не сразу. киса сначала забыл его, а потом только боря попросился обратно в новосибирск. только потом начал стараться забыть в ответ. первое, что он делает — фоткает все-все оксане, угарает с их детских шмоток, залезает во все шкафчики и не позволяет себе расклеиться. далее постепенно он планирует если не квартиру, так хоть комнату оживить. мысль о переезде была так спонтанна и необдуманна, что даже смешно от комплекта вещей, что он успел собрать с собой. во главе списка, разумеется, над всеми возвышался любимый комп. его хэнк после транспортировки ласково протирает влажной тряпкой и вогружает на письменный стол, стоящий тут еще с начала нулевый. его тоже полностью моет, с особым трепетом доставая из ящиков свои детские дурашливые рисунки и оксанкины школьные аппликации. далее в шкаф вместо его ободранных летних вещичек, размеров так на -дцать меньше актуального, он распихивает трусы, джинсы, футболки и трешеры. не так много, но и он никогда не был шмоточником. а последние он вообще любит не меньше компьютера, какие бы нефоры в тиктоке что не говорили. еле подходящая под борин рост кровать перезаправляется из гоночного трека молнии макуин — как бы не было жаль это делать — в обычную серую. отец заходит на шум с кружкой чая в руках, стоит, плечом подпирая дверной проем, и молча осматривает больше не мертвое пространство. на выходе кидает, что пора бы этого краснолицего давно на помойку. хэнк лично запихивает старый комплект постельного белья в стирку и игнорирует доброе фырканье старшего на минутную инфантильность сына. вновь жить с отцом спустя столько времени — это как неловко топтаться с малознакомым товарищем на одной территории. блондин смиренно молчит, пока константин ищет тот самых лист в блокноте, куда записал пароль от вайфая. негромко благодарит и идет подключать плейстейшн в зале. спустя какое-то время хэнк начинает ассоциировать себя с тем мемом, где «один день работаю в музее, месяц работаю в музее..». иногда случайно ловит себя в отражении чего-либо зеркального поблизости и делает свою мысленную пометочку. пока у него были такие стадии: день первый как снова живу в коктебеле — посреди осени пойти за пачкой сиг в ларек и по пути накупаться в море. две недели как снова живу в коктебеле — познакомиться с одноклассниками и параллелью, увидеть кислова. месяц как снова живу в коктебеле — в который раз без аппетита слушать за столом папины жалобы на кису, собираясь в этот же день пойти к его друзьям чинить мопед этого кретина. — черти что, а не пацан! к матери его увез вчера, вот заманал, честное слово, — усталый голос, рассказывающий о том, что киса еще жив, на фоне шипения масла забавно успокаивает. в телеграмме приходит третье подряд сообщение по одному слову от «kqqislav». боря кидает мимолетный взгляд, сует телефон в карман спортивок и отталкивается от стены за спиной, закидывая локоть на спинку стула. — пап, — дождавшись нужного момента, когда отец отойдет помешать в сковороде свою очень жирную бурду, выступающую их обедом, подает голос хэнк. — я познакомился с одними ребятами в школе, там надо пойти помочь сварить кое-че, так что уйду через полчаса. чтоб ты знал. всматривается в спину отца, но тот только напрягается на несколько секунд, тут же отпускает себя и оборачивается на расслабленного подростка. кивает в слабой улыбке и снова отворачивается. не запретить же ему. боря приехал сюда, вернулся к нему от наседающей на уши матери точно не за тем, чтобы нерадивый папка решил его учить. — мама отправляла твои фотки из гаража в новосибе, где ты с друзьями. классные вещи делаешь, — сковорода приятно слуху шкварчит, даже когда константин ее снимает с плиты и ставит на деревянную подставку перед сыном. телефон в его кармане снова вибрирует, и на этот раз злата присылает голосовое. — спасибо. круто, что те нравится, — хэнк не очень увлеченно кивает, пока выуживает мобильный и заходит в чат. при маме от бы так, конечно, не сделал, но сейчас он спокойно облокачивается локтями на стол, на громкую включает аудиозапись и накалывает на вилку кусок жареной сосиски. отец колеблется, но кидает последний взгляд на него и выходит. боря запоздало ему благодарен — речь же, скорее всего, сейчас пойдет про персонажа, которого при отце упоминать не стоит. — сорри, короче, что спамлю, но я немного просто ссу, шаришь? я же одна, бля, за этих долбаебов думаю. и за этим следи, и за тем, и кису за шиворот держи, чтоб он не рвался диван на базе жопой протирать. ну, ты понял, — она издает неловкий смешок, и порыв ветра шипит в динамике. голос у нее одновременно и несколько развязный, будто она выпила бокал шампанского, и строгий. голубоглазый до сих пор не привык к ее контрастам, хотя все эти несколько дней они были на связи. — я сейчас заходила к нему, уложила спать, все дела. до завтра точно не проснется, хоть за это можно не переживать. ты мне скажи: все в силе? пальцы сами собой печатают быстрый ответ. на губах какая-то грустная ухмылка. так печется о нем. хочется надеяться, что это действительно того стоит и хоть как-то окупается благодарностью. в силе, скоро из дома буду выходить. hehenkin.b 13:23 и, немного погодя, его догоняет еще одно сообщение. не волнуйся так, все норм будет. hehenkin.b 13:23 на нем моментально появляется реакция розового сердца, пронизанного стрелой, и сверху «записывает голосовое сообщение». — спасибо, ряльно, хэнк. очень выручаешь, не то, что наши клоуны, ща еще трясти их буду, чтоб свою часть оплаты те подготовили, — впервые милый для него голос к концу сменяется тяжелым вдохом, и он почти физически чувствует, как сложно быть единственной девушкой в компании. — встретимся как договорились, возле перекрестка. боря ставит в ответ реакцию сердца, прокручивает телефон в пальцах и откладывает его, продолжая жевать жареную картошку. — привет. — привет! — злата совсем по-мужски тянет к нему руку, хотя боря видел, что со всеми при приветствии она обнимается. он позволяет себе только мягко сжать ее тонкие пальцы, слегка качнув рукой. она почему-то выглядит так, будто этому жесту смущается. — да ладно тебе. пойдем? на улице невероятно свежо и солнечно. порывы холодного воздуха хэнка только радуют, напоминая ставшую родной сибирь. совсем не привыкший к вечной жаре организм наконец кайфует от погоды, легкие вбирают свой максимум кислорода, заполняют грудную клетку под завязку. молчание комфортно обволакивает их двоих. хенкин сует руки в карманы, неспеша шагает за девчонкой и еле заметно улыбается. все-таки зря он не выходит прогуляться по городу, надо взять на заметку, что классно очищает голову. — долго идти? — подает он через какое-то время голос, когда осматривается по сторонам и понимает, что они отходят все дальше от города в сторону моря. в сторону места, где они с кисой обычно летом резвились на аттракционах дяди саши за бесплатно. где клянчили у взрослых мужиков кружку пива на двоих. где боря первый раз взял в руки паяльник, железяки и спаял металлического журавля. лаврова, летающая до этого в своих мыслях, резко вспоминает про его существование и несколько дерганно оборачивается. растрепанный высокий хвост, полностью открывающий вид на синюю сторону ее волос, и черная челка мило колышутся на легком ветру и сочетаются с ее кожанкой. почему она отдает всю себя кислову, если они так мало знакомы? она правда травит себя ссаной наркотой с ним на пару? вот, что он никогда не поймет и не будет даже пытаться понять. некоторым людям нравится истязать себя, он в их список свое имя не вписывает. — не, смотри, видишь тот забор? — она улыбается, обнажая щелку меж передних зубов, и указывает пальцем вперед. блондин кивает, вглядываясь в нужную сторону. — вот нам за него. ща покажу за какой доской вход, запоминай. они правда лезут туда, поднимают одиннадцатую от края деревяшку и втискиваются в рваную дыру. он все еще считает, что это очень умный способ спрятаться от всех, какому-нибудь локону не хватит куриных мозгов додуматься, а толстый с их класса — еще один любитель похрюкать шутки про кису — верняк останется куковать за забором. в шестом классе хэнк знал их только по фоткам, но смеялся с того, как кислов их описывает. оборудовать бы получше, и вообще песня будет. жаль только, что хэнк, возможно, с ними временно. — бля, прикольно у вас тут, — единственная реакция, которую выдает боря, видя перед собой большую территорию с маленьким, теперь уже заброшенным парком, потому что настоящая скорбь застыла у него в глазах, что мечутся от яркого пятна разрисованного и расписанного самолета до большого здания с массивным замком. у вас печет язык. у них с кисой было лучше. злата выглядывается в его лицо с хитрым выражением, видимо, довольная реакцией, и ведет его ближе к зданию. громко стучит кулаком в металлическую дверь и делает шаг назад. — добро пожаловать на базу. никому не трепать, пацанов уважать, — опять включает девушка бескомпромиссный тон и тычет пальцем с длинным черным ногтем ему в грудь. — расслабься, злат, я же помочь пришел, — легко отводит он ее кисть от себя, не желая терпеть отчитывания за то, чего и в мыслях не было. основатель этого места возвращается на родину, правила админам можно не повторять. зрительная перепалка обрывается открывающейся дверью, на которую оба одновременно отворачиваются. на пороге стоит мел в шарфе, с широкой улыбкой и еще не начатой бутылкой пива. — борис! я мы уж заждались, — тянет руку, которую хэнк с готовностью пожимает. после переводит глаза на девушку и тянет ее в объятия. — благодарим за транспортировку, квис, обязательно обратимся к вам еще. — да иди ты, — она шутливо вырывается из его оков и машет рукой кому-то внутри. — давайте, я пошла. пока, хэнк, спасибо еще раз! — до скорой, златик! — рядом с егором появляется еще один кудрявый парень, на вид постарше них. кажется, именно он был на той ритиной фотке. — опа-а, здорово. я гена. прятать сынка полисмена от нашего кисули у него же под носом.. смело. губы трогает кривая ухмылка. внутри для него действительно находится его сварочный стол, целый полный набор новых инструментов, ящик бухла, удобный диван, один помощник и в том же количестве аниматор. мопед, первые детали которого он же сам и притащил со свалки дохера лет назад. ему, извините, ревностно, чтоб это сокровище кто-то, кроме него, латал. они сидят до самого заката. парней смешат причитания хенкина о степени разъебанности кисиного драндулета, хэнка по-плохому веселит сборник историй кисловских случайных аварий, которые гендос в разбросанном порядке внезапно вспоминает, пока открывает ему новое пиво зубами. влиться в то, что стало родным некогда самому близкому человеку, кажется чем-то невероятно болезненным и важным. рассказывать остальным о том, что они с ваней очень даже знакомы, блондин не планирует. ближе к девяти меленин заботливо заваривает им дошираки, пока боря долго пытается отмыть пальцы от противной машинной смазки. позже они отгоняют зуева с его тупыми предложениями потереть пальцы наждачкой, и втроем заваливаются ужинать на диван. боря выдыхает и безмятежно думает, что это точно не самых худший его день. а еще, что киса сделал неплохой выбор своего окружения. — там работы еще дохуя, мужики, — хэнк кивает на мопед, медленно натягивая на плечи ветровку и наблюдая, как также медленно гаснет свет на базе. — успеем, да? завтра же соберемся? — тут же откликается гена, оборачиваясь то на него, то на мела, в своей пестрой куртке и уже пустым ящиком в руках, куда они сбросили весь мусор. боря помогает, перехватывая самодельную мусорку, на что получается дружеское похлопывание по боку. — так-то, если киса будет под контролем, то без проблем. с утреца уже, да? — бритоголовый последний выходит за ними и закрывает под ключ громоздкий замок. хэнк в который раз вдыхает свежий прохладный воздух. выдыхает. рассматривает сквозь темень парк с аттракционами и самолет, которые еще в ностальгии не посмотрел и не облазил. — с утра будет самое то. все воскресенье проходит в компании гендоса и мела, практически от рассвета до заката, а хэнк впервые за месяц чувствует себя отдохнувшим. старший даже развозит вечером их по домам на своей тачке, прибавляет звук магнитолы, а егор с борей снимают злате целую стопку видео. она пишет, что они дебилы, потом, что завидует и хочет к ним, а потом кидает кружочек, в котором с мокрыми волосами и серыми патчами под глазами смеется с их криков в динамик. на следующий день хэнк, окрыленный желанием прогуляться и развеять мозги перед учебным днем, вызывается дойти до школы пешком. отец, слишком загруженный своей работой, только хвалит его и перезванивает на какой-то номер трясти с людей отчеты, несмотря на утро понедельника. новенькая пачка сигарет классно ощущается в переднем кармане штанов, и за пятнадцать минут до начала уроков боря сворачивает в местную курилку. он стойко уверен, что из старшаков к первому никто не припрется, кроме него, посему совсем неожиданно натыкается на лохматую башку, огненный свитер и острый взгляд. совсем неудивительно, что боре пришлось заново запоминать его внешность. перекрасил и стал выпрямлять свои растрепанные кучеря, больше не носит цветастые футболки с дурацким принтом, базарит прокуренным шлюшьим голосом и гремит своим именем на весь город о том, какие именно привычки имеет. совсем не борин киса. абсолютно незнакомый. киса заметил его еще до того, как блондин поднял глаза. сразу, как услышал шорох небыстрых поступательных шагов из-за угла. он смотрит внимательно и цепко, изучает, будто заранее вписал во враги. момент осознания проскакивает на борином лице: они никогда заново не подружатся, стоит только назвать свою фамилию. но, судя по встрепетнувшемуся парню, делать этого даже не требуется. он его узнает.

/

— блин, ну константин анатолич, че опять началось-то, — на этот раз и с собой-то ничего не было, серый забегал чисто наклевывающуюся сделку обкашлять, но блядскому хенкину этого достаточно, чтобы за шкирку, как котенка, приволочь его в свою воняющую несправедливостью и кисиными будущими слезами тачку. — я сказал, карманы выворачивай, сволочь мелкая, — сегодня какой-то особенно грубой интонацией рявкает мусор, страшно заебавшимися глазами впиваясь в него. ваня давно уже знает, что он один хуй вампир энергетический. а все еще что-то на него, кислова, пиздят. они вообще анатолича видали, а? да если бы у него остались дети, то ссались бы в свои кроватки при виде такого папаши. — у меня ничего нет, — не отступая, гнет подросток свою линию, потому что это, блять, в кои-то веки правда. ничего он делать не будет, а коли так приспичит, пусть шмонает его самостоятельно, если рука поднимется. но следующей реплики не следует, и киса даже отрывается от рассматривания кирпичной стены псевдо-скучающим взглядом. мотор заводится, и они начинают куда-то, мать вашу, ехать. оказывается, мать вашу в прямом смысле. — нет-нет-нет, да зачем, константин анатольевич! — вымученные хрипы вырываются из горла. сколько херни он наделал в последнее время — это просто незаконно бросать на материнские хрупкие плечи, схуяли так сложно понять. судорожный взгляд мечется по вывеске салона, за дверью которого спокойно работает мама, ни о чем не подозревая. злость застилает все перед глазами, ваня с чувством пинает переднее сиденье и сжимает кулаки до дрожи. он уже даже не стесняется за ней при нем ухлестывать. — сука, я сказал, не надо. — надо, кислов, надо. мне сейчас не до тебя и твоих выкидов, может тебе хоть стыдно станет, — натянув лохматые брови на щеки, сухо выплевывает мужчина и хлопает дверцей авто. какие, нахуй, дела у него вообще могут быть. одинокий старик, дрочащий только на свою никчемную работу. а может, и не только, иногда становится стремно от того, с какой жадностью он подстерегает кису во всех городских подворотнях. как только в мыслях всплывает картинка, как он мог бы думать о ларисе, кисе кажется, что он сможет размозжить череп голыми руками. константин останавливается перед дверью с его стороны, резко дергает ручку на себя и наклоняется к парню в салон, начиная говорить тише и жестче. — ко мне сын приехал, — на мгновение кажется, что его голос надрывно хрустит песком на зубах. — только попробуй к нему приблизиться, я тебе обещаю.. херачить в морду ментовскому ошметку так сразу нельзя — это единственное, что здраво принимает адекватная сторона кислова. он может, как минимум, ошибаться, и просто так сейчас вбить немного даже симпотному блондину, а как он тогда потом будет искать себе новенькую коктебельскую тяночку? но остальные процентов восемьдесят, ядовито уверенные, что бориска хенкин к ним вернулся один-единственный такой светленький, да пушистенький, гонят его рвать все вокруг вотпрямщас. тоска врывается в душу, цепкими объятиями пережимает что-то в солнечном сплетении. вдох-выдох, как там учат, дыхание по квадрату, вся хуйня. походу киса слишком много вместо этого шутил «вдох-сдох», что теперь ни капли не выходит. ни из его его легких, ни в принципе. кислов всеми органами замирает, как хищник притаившись и по-новой изучая выбранную жертву. хенкин младший будто все понимает, этим и бесит просто до трясучки. шагает ближе также уверенно, как до этого, широкие плечи не колеблются перед ним ни секунды, сам весь по струнке. как с армии, сука, только все еще со златовласой челкой. вырос, вытянулся, расправил спину. стал походить на мужчину, что ли. ваню раздражает. вымораживает. в большей степени — что он чувствует себя до сих пор ребенком: хочется только заистерить, разораться и пинать острыми коленями и локтями ебучего хенкина, но всего лишь играясь. даже сейчас — кислов видит — вместо того, чтоб морду свою прятать, хенкин вглядывается в его шов на мочке уха. щелчком пальцев окурок отлетает в сторону. киса делает вид, что топчет его не представляя на его месте константина возьми-в-рот-мудак анатольевича, из-за которого одиннадцать лет назад хэнк уехал с матерью и сестрой из коктебеля. глядишь, и по-другому бы все было, если б они продолжили расти вместе. приезжать раз в год — бессовестно мало для дружбы детсадовцев. каждый раз они знакомились заново, но, что греет душу, заново каждый раз находили общий язык. потом год превратился в два. а потом очередная глупая ссора, затянувшаяся на четыре. киса фыркает, пряча уши под волосами. — до свадьбы заживет. че, по мне соскучился, или по папке? мусорская кровь обратно притянула, ментеныш? — скалится и с жадностью вглядывается в знакомое лицо, не желая упустить хоть одно изменение в выражении. костяшки зудят и чешутся. рука с пачкой сигарет замирает, после чего следует долгий вдох и пачка возвращается в карман. курит не пидорские сосалки, а филипп морис. у кисы в рюкзаке парламент найт блу, но даже так можно сказать, что мозги у них в одну сторону развиваются. господи нахуй, пусть уже скажет хоть что-нибудь, кислову просто нужен сигнал старта, чтоб занести кулак. — соскучился, — внутри все падает и возвращается на место от теперь уже сломанного, недетского тембра. хэнк ведет плечом и отвечает без конкретики, но ваня, сука, клянется, что у него уголок губ дергается в улыбке. семейное ментовское лицо утюгом, нихера непонятно, че на уме. — как давно на профессию моего отца внимание стал обращать? с первым косячком вдруг дошло, или позже? вот оно. вотоновотоновотоно. киса лопает от напряжения внутри, от комка боли в дыхательных путях. бьет со всего запала, сначала в скулу, а потом куда придется. обида вспыхивает с новой силой. он его бросил тогда. бросил, не взяв новый номер телефона, бросил, решив не пытаться мириться, а просто сбежать. да, поругались, подрались, хенкин наговорил лишнего, а кислов за это смешал с дерьмом. но, тогда еще не киса — ваня, ваня же простил. бежал к подъезду, стучался в квартиру. а сейчас, ничего не зная о нем, он приходит и что-то высказывает за его привычки, зависимости и отношения со своим батьком, ублюдок. хэнк стал сильнее в сотни раз. рука потяжелела. он уже убедится, что с ухом все хорошо, теперь целится по губам и метит в живот так, что, по ощущениям, над головой летают звездочки. тошнота подступает к горлу, а вместо капитуляции киса валит его, придавливая весом своего тела, и ухмыляется кровавыми зубами сквозь череду точных ударов. как давно он хорошенько не дрался. снова они меняются местами, его встряхивают, прикладывают головой о землю, выбивая опасное шипение, и больше не дают дергаться. — успокойся, блять, — натурально рычит хенкин, нависая над ним, сдавливает одной рукой плотнее подбородок и другой запястья. — вдруг ты забыл, напоминаю: я отца своего с пяти лет не знаю, обдолбыш. — а я тебя с двенадцати, только у него годами жизнь не меняется, а ты.. — «вон какой стал» киса проглатывает. на перевести дыхание у хэнка было четыре с половиной секунды, столько же, сколько в годах он взял передышку от их дружбы. второй раунд начинается снова с шипения дикой кошки и резкими пальцами, что ногтями впиваются в грубые на ощупь борины ладони. хенкин мальчик понятливый, всегда легко подхватывает его идеи, потому без вопросов и лишних слов разбивает костяшки о кисин нос. они как в старые добрые возятся по говну. через какое-то время боря жопой скатывается в жухлую траву и за волосы тянет от себя придавившего его кислова — который до этого держался за него, а сейчас падает рукой в лужу позади них — за что в отместку получает слабого леща мокрой пятерней в лицо. — а ну разошлись! разошлись, я кому сказала, — визгливый голос возникает где-то на периферии, и видно не у него одного в ушах гудит, раз хэнк тоже замирает, пытаясь понять, кто говорит. ваня ловит его взгляд. несколько секунд, и они одновременно отпускают друг друга, отталкивая больнее скорее для вида. так, закрепить результат. ваня тут же падает на спину и растягивается во весь рост, активно пытаясь отдышаться. из носа хлещет водопадом, пачкая подбородок, шею, свитер, заливаясь в открытый рот. внутренней стороной ладони утирает еще теплую липкую кровь с губ, размазывая ее по щеке, и крепко жмурится, нечаянно задевая переносицу. нащупывает за ухом обесцвеченные прядки, влажные от стекающей красной жижи. если они впитают пигмент, он лично побреет мусорского выродка налысо. — вы что здесь устроили, я вас спрашиваю?! голова — залитая бетоном, по ощущениям — лениво поворачивается в сторону закадычного друга. хенкин с рассеченной левой бровью, скулой и наливающимся синяком на челюсте выглядит как, сука, герой британского фильма про футболистов. сидит, опирается локтями на широко расставленные колени, грязь с щеки растирает. такой же холодный придурок, как когда-то. боря поднимается на ноги первым, неясным взором пялит на него, опять разглядывает ухо, что хочется огрызнуться, и куда-то кивает. до кисы, наконец, доходит, что звон никуда не делся, и слова завуча полностью прошли мимо него. благо, хэнк, осмотрев эту гиену, додумывается пояснить еще раз. — в медпункт. и слишком наивно для самого себя тянет руку помочь встать. хотя, он же весь такой. типа благородный, блять, жертвенный. спустился с небес на землю ради бывшего друга ванечки, и, чтоб ему не было грустно, начистил ебальник. киса по всем законам откидывает от себя его лапищи и подскакивает на ноги, сразу же ловя вертолеты и пошатываясь. а этот самый, что и приложил его головой, даже не шевельнулся в его сторону, урод. только головой своей дебильной и качает. соскучился он нахуй, ага. хэнк просто не представляет, как соскучился без него киса.​