терпение

Сугуру закрывает глаза и переворачивается на живот. Мягкость постели, аромат свежего белья… Он правда пытается сосредоточиться на ощущениях и провалиться в блаженное небытие. За широкой стеклянной дверью во двор техникума стрекочут цикады и неторопливо развивается ночная жизнь местной фауны. Голова побаливает, а глаза печёт до рези под веками. Образ, чужой, такой непростительно яркий, смешливый и вместе с тем до безумия хрупкий, рождает его уставший разум. Сатору смеётся над его шуткой. Сатору хватает его за руку в толпе и тащит сквозь многоголовую гидру человечества. Сатору засыпает на его плече, уткнувшись носом в шею. Тёплое дыхание опаляет кожу и по ней бегут мурашки. Гето прячется от реальности, одинокой и холодной, что пахнет свежестью постельного белья, лицом в подушку и беззвучно стонет. И как?.. Гремучий коктейль влюблённости плещется в крови. Одно неверное слово, страх увидеть в глазах напротив не тотальное доверие и искры салюта, а разочарование. Будто Сугуру мерзость какая… Признаться — в сто процентной вероятности получить отказ. Сатору любит… Таких, как Утахимэ. Типаж довольно распространённый. Да и его флирт, откровенное баловство ни для кого не секрет. А он… Сугуру зажмуривается до звёзд перед глазами и проглатывает желчь на корне языка. Горькое послевкусие половой тряпки-проклятья с задания. Его больше не рвёт желчью, а еда не отдаёт пенопластом, у влюблённости в лучшего друга, оказывается есть свои специфические плюсы. Ноги гудят, мозг продолжает кипеть, а перед глазами чередование образов. Цветные карты, раскраска воспоминаний и вереница фантазий, что предсказуемо приводит к… Каково это? Быть под Годжо Сатору? Каково это, целовать его, проникнуть пальцами под полы рубашки и обвести горячие мышцы? Каково ощутить, как его губы накрывают собственные, как их носы неловко сталкиваются и Сатору смеётся, прижимая к стене или кровати? Каково это, ощутить тяжёлое тело поверх собственного? Каково это, плавиться воском в чужих ладонях? Рука скользит под резинку боксёров, обхватывая полувставший член. Ласкать себя на сухую получается неловко и скомканно. Не помешал бы лосьон или смазка. Но с кровати не хочется вставать, он только поймал нужный настрой. Годжо воспользовался бы чем-то подобным? Согрел бы лубрикант, неловко бы помог развести ноги и?.. Представить на месте собственных пальцев чужие выходит до смешного плохо. Руки не дарят такого успокоения. Не дарят нужных ощущений и самообман распадается паззлом на атомы по кровати. Сугуру подкладывает подушку под бёдра и приспускает бельё до колен, рваными толчками потираясь об неё. Он бы мог устроить подобное шоу для Сатору. Если б он попросил. Он мог бы… Гето низко стонет обхватывая истекающий предсеменем член. — Сатору, — звук хриплого голоса режет плотную тишину. Кажется, он повторяет его имя столько раз, что теряет все возможные границы и осознание реальности. Шуткой воображения, рисующей чужой заинтересованный взгляд и знакомую полуулыбку на губах. Хотя Сатору бы не смотрел. Трогал, везде где дотянулся бы пальцами, так что представление в лучших традициях порно, умерло в зачатке. Мир, что сужается до этой комнаты в техникуме, негромкие выдохи, напряжение мышц и искры удовольствия, бегущие по позвоночнику вверх острой иглой. Сугуру сглатывает, запрокидывая голову и проходится рукой по шее, задевает адамово яблоко, неспешно рисует узоры на груди, сжимая меж пальцев затвердевший сосок. Это приятно, тело, раздразненное лаской податливое будто воск. Он хотел бы точно также тереться о чужую ширинку, выпуклость в штанах Сатору, смотреть, как густые светлые ресницы трепещут и видеть его опьяненным всем происходящим. Порок, дурная вязкая трясина фантазии, утягивающая на свое дно все глубже и глубже… Бедра Гето мелко дрожат, а сам он балансирует на тонком льду удовольствия и сна. — Сато… Скрип дверных петель, осколок света пронизывающий и ослепляющий его на мгновение. Тёмные длинные пряди липнут к пылающему лицу, и он щурит глаза, хотя ощущает колебания знакомой техники на расстоянии вытянутой руки. Чужие глаза светят в темноте, будто адским пламенем или… как яркая табличка над магазином, что мигает неоново-синим в Токийской ночи. Руки инстинктивно прикрывают следы «преступления», хотя от такого позора, уже, наверное, ничего не спасёт. Он поспешно натягивает белье и старается сесть как ни в чем не бывало, хотя в комнате буквально искрит. Дерьмо. — Я… услышал, что… ты… — каждый звук, что бьётся стеклом о повисшую напряженную тишину, почти пугает. Лучше бы Годжо закрыл дверь по другую сторону. — А стучаться тебя не учили? — усталый выдох, скопившееся внизу живота напряжение, подушка, испачканная, вся в тёмных разводах прикрывает пах. Сатору смотрит на него, как на идиота, то ли деликатно подбирая слова (ого, оказывается он умеет молчать и пытаться не ранить чужие чувства), то ли переживая экзистенциальный кризис в перемешку с осознанием, что на него дрочит лучший друг. Браво, Сугуру. Ситуация сейчас ухудшилась на восемьдесят процентов и пробила потолок, хотя куда уже хуже? Почему-то пробивает на истерический смех. Тяжёлый взгляд шести глаз буквально прибивает к месту. — Ты блять серьёзно? — Сатору выплевывает эти слова с оглушительным шипением. Колебание техники в воздухе, тонкая рука опрокидывающая Гето на матрас обратно. Падение ощущается погружение в бурные холодные воды рек. Годжо склоняется над ним, нависает пугающей каланчой, сжимает губы в тонкую линию и смотрит, смотрит, смотрит, будто вознамерился стереть Сугуру с лица земли только взглядом. — Ты серьёзно говоришь мне о стуке, когда месяц наяриваешь на меня в душе, спальне, номере отеля после заданий?! — в родном голосе звучит столько откровенного голода, злости и… непонимания. Сатору разглядывает его со всех сторон и вклинивает колено между ног, отшвыривая подушку в стену, с негромким шлепком. — И если ты, Сугуру Гето, думаешь, что я не слышу, не вижу или не знаю об этом, то у тебя проблемы с головой. — Вуайерист хренов. — Кто бы говорил, — требовательный рот, накрывает губы Гето в неловком, горячем поцелуе. Сатору ноль в поцелуях, слепо мажет губами, берет скорее агрессией и попытками сожрать нежели поцеловать, чем техникой (как же до смешного иронично это звучит). Они кувыркаются по кровати ещё длительные века, будто изголодавшиеся путники пустыни, нашедшие утешение в желанном оазисе. Ладонь ныряет под просторную футболку, накрывает перекатывающиеся под прикосновением мышцы спины. Годжо весь из себя концентрация нетерпения. Он горит, буквально пылает и ему требуется это пресловутое «всё, везде и сразу». На тумбе рядом с изголовьем кровати дрожит настольная лампа. Сугуру скрещивает ноги на крепкой пояснице, обнимает руками, вжимается грудной клеткой в клетку, будто стараясь страстись скелетами с Сатору навеки. Он мелко дрожит, потираясь бёдрами и возбужденным членом о ткань домашних штанов, чувствует тяжёлое очертание чужого возбуждения и шумно сглатывает, запрокидывая голову. Волосы — тёмный поток, что рекой разлились по постели, Сатору ловит их губами, прежде, чем выдохнуть ехидно на ухо. — Думал, что сорвусь, когда впервые ощутил все в той душевой мотеля, после… — Зачистки местного божка? Сугуру помнит, как впервые позволил себе эту слабость. Как упирался ладонью в мокрый кафель, с заведенной за спину рукой неспешно растягивал себя представляя… — Я бы ворвался туда без стука, если бы ты позвал громче, — упругий язык очерчивает ушную раковину. — Такой прогиб. И соблазн. Ты был таким красным, когда принял в себя первый палец. Кстати ты знал, что вода не лучшая сма… — Лубрикант у меня в тумбе, — во рту пустыня Сахара. — Но ты и без меня это знаешь. Гето мстительно и игриво прикусывает чужую нижнюю губу, оттягивая её и ощущая привкус крови во рту. Он зализывает мелкую ранку, пока с него стягивают трусы. Ткань белья виснет в районе правой лодыжки, а Сатору сверкая хитрым взглядом, сплевывает в ладонь вязкую горячую слюну, неспешно размазывая её по возбужденному члену Сугуру. — Сам же представлял такое, в том мотеле, — дразнит он, осторожно обводя выступающие венку и задерживая свое внимание на возбужденной головке. Всё так отчаянно звал меня. — И ты явился, — верх выдержки. Без иронии. Сколько раз эта ситуация уже могла случиться. Сколько раз Гето уже мог бы быть желе в этих ладонях и негромко стонать, приглушая голос подушкой. — Хуже всего было с тем дилдо, когда почти тебя застукали, — немилосердно добивает гвоздь в крышку персонального гроба Годжо. — Когда ты стоял и спокойно давил лыбу, пока смазка буквально стекла между твоих бёдер. Думал, что спущу штаны с тебя прилюдно и отсосу. — Хватит, — беспомощности слово, попытка в милосердие. Ещё одно подкинутое воспоминание и он умрет от стыда. — Я тоже так говорил, пока ты ментально трахал мой мозг во всех позах, — длинные пальцы замирают у основания и осторожно скользят к тяжёлым поджавшимся яйцам. — Хватит будет, когда я скажу. Гето откровенно думает, что не переживёт эту ночь и умрет от остановки сердца, после очередного потока пошлых словечек, что сожгут его разум до пепла и пустого поля сознания. Он толкается бёдрами навстречу заботливо подставленной ладони и зажмуривается, наконец осознавая реальность происходящего.