Мысли

      Иногда Дазай задумывается, что просто выдумал это всё. Ему двадцать два, он до сих пор голодает, не может провести больше четырёх дней без лезвия и каждый день слышит, что просто мается дурью. Его мафиозная натура, которую невозможно убрать, как бы он ни пытался, громко шепчет ему, что он достоин только этого: осуждения в глазах людей и их громких возгласов, какой он урод.       И Дазай просто думает. Ему чаще всего плевать на всё и всех, но просто…       бывают плохие дни.       Такие, когда шрамы под пальцами ощущаются не отрезвляюще и не как напоминание, что он завязал, а как призыв к действию. Ещё хуже, что он не может смотреть на чистую кожу, потому что она кажется неправильной. Её хочется изрезать, оставить с красивыми глубокими ранами, такими, чтобы было на грани.       Дни хуже — те, когда он не может смотреть на еду. Всё кажется просто чертовски бессмысленным. Он все равно не планирует жить долго и счастливо, тогда зачем ему еда? Дазай очень много думает над этим, пока желудок мерзко ноет от недельного голода. Он живёт в век технологий, когда существует редит и другие сайты, но до сих пор не понимает, почему так часто говорят о селфхарме как следствие рпп, но не о рпп как следствие селфхарма.       Может, Дазай действительно что-то не понимает, но он чувствует себя одинокими даже в своём расстройстве. Иногда у него в голове вертится мысль, что он все придумал, что бывает и хуже, а ему действительно нечем заняться.       Ему так хочется сказать об этом хоть кому-нибудь, но единственный человек, которому он доверяет, вряд ли захочет его слушать. Дазай ненавидит себя за то, что оставил Чую в прошлом, не отвечал на его звонки и смс и вел себя как полный кретин.       Он так скучает. Хочет просто услышать его голос с небольшой хрипотцой, который бы сказал, что верит в него. Дазай чувствует ком в горле, когда думает об этом.       Они все ещё живут в одном городе, буквально в соседних районах, поэтому их встречи абсолютно не удивляют. Но Дазаю всё ещё сложно, и он после них находит себя в ванне с лезвием в руках и дюжиной таблеток в желудке, которые даже не были запиты. Вода все ещё приносит триггеры.       Дазай думает очень много, пока делает раны глубже, пока смотрит на кровь, заливающую пол ванны, пока руки не начинают дрожать настолько, что все выпадает из них. Он думает, как дошел до этого.       В восемь он хотел повеситься. В двенадцать было четыре попытки, и Дазай был уверен, что не доживёт до шестнадцати. В пятнадцать он встречает Чую, и впервые думает, что смерть не так уж прельщает. Он пытается бросить в шестнадцать. Напивается, чтобы забыться, звонит Чуе, плачет в трубку и роняет банку таблеток. Он не думает, что ему будет стыдно на утро. Думать вообще не хочется, когда Чуя на проводе своим хриплым ото сна голосом, говорит, что он молодец. Что он им гордится. (даже в двадцать два это всё ещё помогает Дазаю успокоиться).       Дазай бросает всё, кроме своих зависимостей, в восемнадцать. Он пьяный, доставший ножом до вен и влюблённый.       Дазай думает, что правда любит Чую. Думает, что Чуя заслуживает кого-то получше. Он рыдает в ледяной ванне, пока вода медленно окрашивантся в красный, а телефон на фоне разрывается от звонков. Дазаю не нужно смотреть, чтобы знать, кто звонит, и это заставляет его рыдать ещё громче. Дазаю двадцать. Он всё ещё жив и почти два года в завязке. На запятье всё ещё ощущается боль, и Дазай не уверен, что это нормально, но ему не хочется что-то менять. Он не сам создал эти ощущения, значит, всё нормально. Не сорвался.       Ему двадцать два и он снова в этом. Его руки дрожат так сильно, мозг давит мыслями, что нужно глубже, потому что сейчас это смотрится как царапины от кота, а не как срыв. Его рвёт от голода, пока с рук капает кровь, и он думает, как завтра мыть это все. Пальцы тянутся к горло, желая, чтобы рвало ещё больше. Он захлебывается в слезах, мечтая, чтобы хоть кто-то забинтовал его раны.       Дазаю всё ещё двадцать два, когда Чуя вваливается в его квартиру. Осаму хлопает глазами, пытаясь понять, что происходит. Чуя вываливает на него четыре упаковки пластрей, две — бинтов, шесть — перекиси, и десять баночек детского питания. Дазай до сих пор не понимает, что происходит, но на его лице появляется маленькая улыбка. Впервые за четыре года.       Чуя улыбается ему в ответ, перебирая пряди чужих волос, и Осаму думает, что, может быть, он захочет выбраться из всего этого.

***

      Книги врут, Дазай теперь понимает это во всей красе.       Ему двадцать три, он чувствует тепло Чуи под боком и думает, как ему нужно почувствовать боль. Его зубы скрипят от того, как он сжимает их. Руки снова начинают трястись, когда он выбирается из постели, пытаясь не разбудить Чую, и запирается в ванной.       Под одной из плит всё ещё хранится лезвие. Дазаю хочется рыдать от того, насколько он слаб. Порезы не получаются ровными из-за тремора, с губ всё-таки слетает всхлип, а Дазай думает, что Чуя должен его бросить.       Голоса в голове говорят, что так и будет. Потому что в Дазае нет ничего. У него есть только израненное тело, которое выглядет отвратительно, боязнь всего на свете и любовь к объятиям и поцелуям своего парня.       Этого недостаточно.       Дазай чувствует, как слёзы стекают по его лицу, не слыша и не видя, как открывается дверь, слишком погруженный в себя. Он думает, что ему кажется, когда ощущает мокрое полотенце, вытирающее кровь на запястьях, бинты, которыми теперь перевязаны руки, и мягкие, почти невесомые поцелуи у себя на щеках. Тепло чьих-то ладоней на шее, заставляет вернуться Дазая в реальность.       Он снова хочет сорваться, когда понимает, что разбудил Чую своими проблемами. Дазай шепчет «прости», глотая слёзы и пытаясь держать руки на месте, чтобы не начать срывать бинты. Чуя молчит, только вытирает мокрые щёки и прижимает ближе к себе, целуя в макушку.       Дазай думает, что в следующий раз он доведёт всё до конца. Чтобы Чуе больше не приходилось волноваться.