Эпитафия струнам

      Март положил начало новой жизни и стал стартом пути, казавшимся Юнгю наипрекранейшим. Весна представляла ему лучший расклад: из почек мыслей вырастали бутоны нежных цветков, трепетно хранимых и оберегаемых самим Ли от плохих размышлений.       С Юнсоном они стали видеться в разы чаще. Общение доставляло удовольствие обоим, и отношения быстро развивались. Ли стало казаться, что он чувствует себя по-настоящему счастливым. Только с Чо после невероятно тяжёлых учебных дней он умел расслабиться и забыться в отвлечённых разговорах. Школа давила и морочила голову кучей бесполезности, предлагаемой под лозунгом «обязательной школьной программы», но только сидя на кухне на недалёком этаже, Юнгю ощущал искреннюю радость.       Занятия продолжались, но после них Юнгю обычно оставался ещё на немного у Юнсона. Уже не как ученик его отца, а как друг, он ел сладости с парнем на кухне и болтал обо всяких неважностях. С Чо не страшно было открыться и поведать о волнующем, так что темы быстро менялись, переходя от откровенного бессмысленного абсурда до проблем мирового масштаба.       Грезившее зноем небо с каждым днём поднималось всё выше и наполнялось живительной синевой. Синоптики стали чаще улыбаться и объявлять плюсовые температуры по утренним новостям, а люди, снявшие толстые курточные коконы, казались настоящими и человечными. Юнгю заболевал из-за ветра и быстро выздоравливал — не смел допускать пропусков занятий музыкой.       Ли бы бросил школу. Оставил бы дрянную учёбу — толку в ней, как в молоке от козла — и только бы играл на скрипке. Такой амбициозности никогда от себя не ждал, но внезапная тяга к совершенствованию гнала превосходить свои результаты, наслаждаться не наградой — процессом и азартом.       Жизнь приобрела краски с появлением лёгкой одежды, поздних закатов и Юнсона. Не зря, всё точно оказалось не зря! Не зря обучение в музыкалке, не зря мысли о поступлении, не зря проблемы с друзьями, не зря ругань с родителями — всё это, стало быть, являлось всего-то ступенями к оттепели, новой жизни и встрече с тем самым человеком.       Как смешно замечать себя зависимым! Поразительно наблюдать за тем, как меняют тебя люди в твоём окружении: одни, подобно колючей метели, так и стремятся сломить растущий неокрепший стебелёк, другие оберегают от холодов и оставляют под солнцем, остальные — становятся твоими шипами, и не только не позволяют тени остановить твоё дыхание, но ради тебя борются за свет.       Юнсон был таким человеком. Он боролся. Юнгю поражался — к чему возня с таким, как он? Никто же не обязывал Чо быть ему другом, никто не накладывал никаких запретов на отказы и отговорки, а Юнсон всё равно не оставлял рвения узнать Ли ближе. Кажется, в его действиях не было совсем никакой логики. По крайней мере, только та, что известна самому Чо. Юнгю пока, как бы ни старался её достичь, не сумел бы. Если дать котёнку молоко, перед этим поставив перед ним скисшее, он старательно обнюхает блюдце, прежде чем отведать желанное. Это естественно — не доверять. Если бы первые существовавшие на Земле люди всему доверяли, то род совершенно точно прервался.       Юнсон — уникальный человек. Открытых людей, по размышлениям Юнгю, есть всего два типа: те, кто придаёт значение окружающим и те, кто этого не делает. Первых Ли терпит, вторых — молчаливо недолюбливает. Юнсон же находился где-то между, и это делало всё невыносимо сложнее. Таких людей тяжело отыскать, а если они и родятся, то тяжело сделать близкими себе. Дело даже не в том, что с такими людьми нелегко заговорить, нет. Это мелочь, ничего особенного. Но стать именно тем, кто в глазах его будет иметь важность, неимоверно сложно. В глубине души Ли догадывался, что для таких людей не существует понятия, как «достигнуть» — они выбирают сами и решают сами, хитро, но без злости водят за нос. И Юнгю повёлся на эту хитрость.       Повёлся и потянулся за светом. Нет ничего плохого в том, чтобы хотеть быть рядом с тем, кто дарит спокойствие и уверенность. И Юнгю чувствовал, как хорошо ему думать об этом, поэтому думал и смаковал свои мысли, неуверенно, но со стабильной только влюблённому человеку частотой размышляя о чувствах.       «Влюблённому человеку?»       Откуда вообще Юнгю знать, что это значит — по-настоящему любить? Как можно, и можно ли вообще испытывать настолько глубокое чувство, не умея достойно оценивать и принимать себя самого? Ли не знал ничего, но на подкорке держал мысль о том, что любовь — не влюблённость, однако, что он для себя отмечал — неразрывно связана с определённостью и устойчивостью. Тем не менее, в себе он этих качеств не находил и, когда думал о любви, сразу отказывался от неё. Кому угодно, но не ему ходить за ручку, целоваться, доверять секреты. Юнгю не мог понять, как бы сам смог полюбить кого-то, и уж тем более — как, почему и за какие заслуги это мог бы сделать кто-то для него и в его отношении.       Если так подумать, в его жизни никогда и не было любви, на которую можно было бы ориентироваться, как на образец.       Юнгю не просто так никогда не говорит о родителях. И я не стану — к чему ворошить воспоминания и чувства и так страдающего? Юнгю натерпелся и ещё за всю свою жизнь натерпится немало, а хоть какая-то толика уважения от кого-нибудь быть должна. Но юноша ни за что не смог бы сказать, что семья Ли — счастливая и благополучная. Иногда Юнгю казалось, что всё, что их объединяет — крыша одного дома и совместные ужины. Ли никогда не чувствовал себя искренне нужным. Никогда.       Отсюда появляется главная проблема. Юнгю не только не любили, но, что страшнее, не научили правильно любить. Не умеющий любить человек — а мы говорим не только о людях, но и о чём угодно другом — готов чинить любые неприятности человечеству, ведь на Земле нет ничего, что он бы ценил и ничего, что ему было бы нешуточно жаль. Но стоит отдать дань уважения миролюбивому характеру Ли — он бы не стал. Единственной проблемой, правда, повлёкшей за собой множество других, стало банальное непринятие своего сознания. Вряд ли его можно в этом винить — скорее посочувствовать. Если бы он мог выбрать сам, он бы ни за что не стал выбирать именно такие проблемы. Что-то другое, но не потерянность в своём же разуме.       Мысли, кажется, шли против него. Впервые Юнгю ощутил что-то отличное от полной неопределённости и смахивающее на частичную независимость — независимость чувств от реальности. В голову начали даже закрадываться мысли, что он смог полюбить кого-то. Кого-то, кто мог бы полюбить в ответ. Но Юнгю одёргивал себя и останавливал поток размышлений: как можно любить человека, когда не любишь ничего остального?       Что вообще объекту симпатии тогда может дать любовь? Ведь это не чувство — это процесс, длительный настолько, насколько способен каждый из партнёров. И Юнгю был твёрдо убеждён, что любовь — это не о том, что ощущаешь сам, а о том, что ощущает человек рядом с тобой. В конце концов, нет смысла просто любить. Тешить себя интригой и тайной? К чему это? Разве у Ли не нашлось бы других дел в жизни?       Юнгю ощущал себя крайне потерянным, но не думал о том, что хотел выбраться из этой паутины и прекратить сладкие муки. Наоборот, он всё сильнее добровольно погружался в пучину чувств, неразрывно связанных с музыкой и Чо. На какое-то время он даже задумался, что является причиной, а что — следствием в его провляющемся энтузиазме, но позже он чётко осознал, что виной абсолютно всем изменениям в его жизни стал Юнсон.       Встретить такого человека, как он, поистине огромная удача. Юнгю понял и принял это с особой благодарностью. Поэтому чётко решил для себя, что ни за что не станет поступать с ним таким образом, каким поступал со своими старыми друзьями: ни за что, даже если устанет от общения, даже если перестанет играть на скрипке, что, в целом, невозможно, не оставит Юнсона и не пресечёт стойкость сложившихся у них отношений. Настолько проницательный, чувственный человек вряд ли когда-то вновь повстречается Ли, по крайней мере, так твердил юношеский максимализм.       Таким образом, Юнгю полюбил. Он думал о том, чтобы как-то уточнить у Юнсона насчёт его отношения к чему-то больше, чем дружба, между парнями, но разве можно подойти и спросить вот так прямо? Ли даже не знал, каким вообще образом можно подвести к такому тему разговора. Не слишком ли очевидно? В любом случае, вопроса он не задавал, трусливо мешкал и откладывал мысль до следующей встречи. Ну не умрёт же Юнгю, если просто спросит, так? В голове Ли прокручивал абсолютно все варианты ответа Чо.       Положительно — прекрасно! Нейтрально — неплохо! Отрицательно…       А если будет отрицательно, то Ли мало того, что сгорит со стыда, так ещё и погибнет морально. Наверное, так и погибают герои в романтических книгах: получают отказ и увядают из-за неразделённой любви. Юнгю увядать не планировал уж точно, но если бы вдруг оказалось, что Юнсон категорически против такого, то всё стало бы гораздо, гораздо хуже.       Ли в принципе впервые задумался о том, что его привлекает парень. Он совсем не думал об этом раньше и только вскользь слышал что-то от кого-то, не углубляясь в подробности и имея незаинтересованную безразлично-нейтральную позицию. Но Юнсон представлялся слишком идеальным, чтобы Юнгю не оказался под впечатлением, и поэтому Ли стал всерьёз моментами задумываться о том, что ему нравятся парни.       Он, на самом деле, долгое время не видел разницы, которая, определённо, была. Разница влекла за собой гору сложностей, и готов ли был к ним Юнгю? Юноша влюбился в душу, мастерство и образ, чудесный образ Юнсона, а это мало было связано изначально с различиями пола, так что Ли не переживал. Однако выжидал определённо точно дольше, чем выжидал бы, будь Чо дамой. Всё-таки, проявлять особые знаки внимания, не зная, что на самом деле в голове у человека, очень рискованно, и он не хотел допустить оплошности. Ведь в случае, если бы ему не удалось получить ответное одобрение, дружеские отношения могли бы быть навсегда закрыты. Кроме того, это вызывало бы больше проблем и доставило неловкости, ведь отец Юнсона всё ещё являлся учителем Юнгю. Как минимум, парню было бы трудно посещать квартиру Чо без мыслей о произошедшем, как максимум — он бы не смог и смотреть учителю в глаза.       Впрочем, такими были только самые худшие варианты исхода событий, нарисованные полным фантазий мозгом юноши. Реальность имела только один виток будущего, и на него влияло каждое малейшее действие: каждый разговор, каждая прогулка, каждый звук музыки, летящий из-под смычка. И как знать, какое настоящее будет завтра? Юнгю мечтал заглянуть в него и раскрыть для себя тайну неизведанности чувств.       Ли наслаждался Юнсоном. Искренне, неподдельно поражался его таланту и трудолюбию. Ценил каждую минуту, проведённую вместе, и молча мечтал, чтобы их становилось больше.       Самым любимым занятием стала игра на скрипке. Можно сказать, она и раньше была любимой им, но отныне она приобрела даже больший смысл, чем имела раньше. До этого, в музыкальной школе, Юнгю играл просто потому что должен был играть. Затем — потому что должен был заниматься хоть чем-то. Однако теперь каждый урок приносил невероятное удовольствие, потому что Ли знал — после урока он сможет остаться с Юнсоном, поговорить с ним, что ценнее — послушать его, его игру на скрипке. Разве всё не стоило этого?       Ли мечтал, грезил тем, чтобы стать немного ближе, узнать ещё лучше. А игра на скрипке не вызывала вопросов и лишнего интереса. Мальчики просто занимаются вместе, делятся опытом, разговаривают и дружат. И какая разница, что у них в головах? Со временем у него возникало ощущение, что Юнсон тоже любит это чувство скрытности и тайны и подозревает, что Юнгю любит встречи по причине большей, чем простая тяга к музыке.       Раньше Гю казалось, что вокруг него существовал невидимый защитный барьер, который ограждал его от чувства любви и честной привязанности, но теперь парень осознал неправоту этой мысли. Ли не просто хотел быть любимым, но любил. Каждую мелочь, которую замечал в поведении Юнсона, каждое его решение, каждое неожиданное умение и каждую черту характера. В Чо не было ничего плохого, ровно так же, как не было ничего лишнего, и Юнгю оставалось только поражаться ему.       Компания подобного человека придавала невероятной уверенности. И Ли чувствовал радость, когда думал о том, что им предстоит поступить в один университет. Впереди учебный год, экзамены и их сдача, новая жизнь, начинающаяся уже сейчас — всё это вместе с тем, кого ценишь и уважаешь больше, чем кого угодно на свете. Разве нет в этом хоть чего-то прекрасного? Наивного, по-детски глупого и банального, но невероятно тёплого?       Юнгю нравилось рассматривать комнату Юнсона. Ему нравилось, как спокойная мебель и изначально неброский дизайн оказались разбавленными мелочами, такими как, например, наклейки на тетрадях или любых других поверхностях: полка со стикером в виде розовой собаки в углу, коробка для карандашей с улыбающимся кактусом.       В доме Чо всегда поддерживался порядок. Сравнивая свою квартиру с их, Юнгю находил, что в его собственной внимание уборке уделялось немного меньшее. Поэтому поначалу Гю боялся портить своим присутствием идеальность помещения, но практически моментально забыл об этом.       Ли нравилось, как Юнсон улыбается. Впервые его улыбку юноша увидел на выступлении, и даже тогда, когда, казалось бы, абсолютно всё должно было быть фальшью, Юнгю так не казалось. Юнсон был человеком, который искренне наслаждался жизнью. Он наслаждался и улыбался, не думая, что это слишком откровенно или неуместно. Юнгю любил эту искренность настолько, что невероятно сильно захотел заставлять Чо улыбаться как можно чаще. Невольно старался шутить больше, замечал темы, которые нравятся Юнсону, и старался говорить о них чаще — удовольствие одного становилось удовольствием второго. Разве это не то, ради чего стоит жить?       С появлением Юнсона жизнь стала в разы более красочной и осмысленной. Юнгю не думал, что какие-то обыденные действия могут приносить столько наслаждения. Всё, даже учёба, стало менее тягостным и ненавистным, и Ли начал ценить моменты, а не упускать их в погоне за каким-то другим, далёким и недостигнутым. Если раньше жизнь казалась ему одним затянувшимся нудным предисловием к тоскливой взрослой поре, то сейчас, отыскивая между строк радости, ему начало вериться, что счастливое сейчас — залог к счастливому завтра, и момент, который доставляет радость сейчас, в будущем станет только длиннее. Ведь теперь Юнгю не один, точно не один. Ведь теперь есть тот, кто будет рядом несмотря ни на что. Мир ещё не так плох, пока есть весна, музыка и Юнсон.       Насколько правдивы и неправдивы были его мысли, насколько сильным желанием жить он загорелся! Его, кажется, уже не так беспокоили мелочи: поступит в университет, съедет, будет проводить больше времени с Юнсоном и, возможно, однажды сможет добиться его ответных глубоких чувств? Не важно. Ничто не важно. Главное, что появился смысл, хотя Юнгю не до конца мог его осознать.       Месяц утекал невероятно быстро, оставляя за собой лишь цепь воспоминаний и эмоций. Ли мог бы поклясться, что за всю жизнь не было ещё ни одного такого чудесного марта. Слякоть, прохлада, учёба — вдруг оказалось, что кроме этого может быть ещё много другого. Кроме постоянных курсов и уроков могут быть посещения океанариума и художественных выставок, походы в кино и длинные разговоры, долгие, тянущиеся до самой ночи занятия музыкой… разве всё это можно было без Юнсона? Кто бы ещё, если не он? Ли, казалось, открыл глаза и понял, что необязательно перекладывать желания на какое-то «потом»: Юнсон подарил ему «сейчас», и цена этому не измеряется словами.       Ли жутко любил пунктуальность Юнсона. Поэтому чувствовал, что может на него положиться и может ему доверять. Юнсон ни разу не обманул его, ни разу не разочаровал, хотя за, казалось бы, короткий отрезок времени вполне бы мог это сделать: часто такое бывало с другими. Но Чо не такой, и Юнгю ощущал невероятную благодарность, находясь рядом с ним, в его компании, и зная, что такой хороший человек заинтересован в нём.

***

      День растворялся в городском шуме и музыке ветра. Светлеющая природа оживала и в нетерпении стремилась одеться зеленью. Всё чаще становились слышны птичьи песни, и всё чаще сердца достигали моменты счастливой тоски по концу холодов.       Апрель — один из лучших месяцев, зачастую пролетающий так незаметно, что и не замечаешь длительности дней: не уследишь за календарной датой, и вот уже не конец марта, а начало мая. По апрелям Юнгю всё ещё хандрил и был на грани заболеваний, но чувствовал себя живее, чем если бы зараза настигала в зимнее время.       Среди дней недели апрель Ли больше остальных напоминал четверг. Май — пятница. Май больше ждут: промежуток между мучительной средой и благоговенной пятницей пролетает за считанные минуты. Наверное, Юнгю единственный во всём мире, кто ненавидел пятницу и обожал четверг.       Чудесно, когда в четверг после занятия Юнгю представлялась возможность провести время с Юнсоном. Они уже привыкли так встречаться и даже не договаривались: после урока скрипки на немного оставались у Чо, а затем по обыкновению шли на прогулки или в какие-то места развлечений. К счастью, день становился длиннее, и поэтому парни могли дольше гулять. Ни отец Чо, ни родители Ли не пеклись о времени возвращения сыновей, поэтому они были предоставлены только самим себе. Юнгю иногда подумывал, что если не вернуться после одной такой прогулки домой, его пропажи никто не заметит.       Решено было отправиться в парк. Хорошо знакомое место не было труднодоступным, так что парни взяли велосипеды и начали свой путь на них, с ветерком проезжая известные улицы.       Вечерний Ханган представлял собой особое очарование: вечером наполненный людьми, он умел оставаться неизменно уютным. Темнеющая вода отражала небосвод и доносила прохладу до гуляющих. Юнгю ощутил, как приятно щемит сердце от завораживающего вида родных мест и задумался о том, что, наверное, каждый, кто отдыхает сейчас здесь, чувствует такое же спокойствие.       Юноши оставили велосипеды на стоянке и пошли пешком, растягивая момент. Никто не прерывал молчание — тишина была лучшим, что могло быть между ними сейчас: нет нужды озвучивать то, что существует без слов и без речи. Слегка приподнятые уголки губ Юнсона, зеркально-чистый взгляд глаз Юнгю с остающимися в них людьми и фонарями — всё отражало не столько красоту окружающего, сколько глубину мыслей и вопросов, которые не требовали ответов и подтверждения со стороны.       Юнгю бы хотел узнать, что происходило тогда в голове Чо, и о чём он думал во время этой прогулки. Даже спустя много лет Ли точно смог бы пересказать диалог, произошедший между ними слово в слово — переосмысливая весь день, точно смог бы сказать, что на лице Юнсона с самого начала дороги от дома было что-то неизменно тревожное.       От земли вечером шла прохлада, но сидеть на скамейке казалось слишком скучно, поэтому парни расстелили на молодой траве ветровки и присели на них, присоединяясь к числу отдыхающих так же, только на покрывалах и пледах, людям. Чо сделал быструю фотографию реки Хан и улыбнулся коротко снимку, после чего отложил телефон и глубоко вздохнул, наполняя лёгкие ароматом вечерней беспечности.       Юнгю всмотрелся в его лицо: почему-то не мог заставить себя прервать тишину. Может, тогда не произошло ничего необычного, и всё случалось так, как всегда, но Ли чувствовал тяжесть на душе и клетками тела осознавал, что предстоит нелёгкий разговор. — Люблю реку Хан. Красивая, правда? Когда был совсем ребёнком, мы с мамой и папой часто ходили сюда, чтобы позапускать воздушных змеев.       Юнгю взглянул на юношу. Когда он был совсем ребёнком... точно, у Юнсона же нет матери. Парни совсем не обсуждали это, и поначалу Гю думал, что, возможно, она работает в ночную смену, но потом стал замечать, что женских вещей совсем нет в доме: ни обуви, ни курток, ни бижутерии. — Красивая, — ответил Ли. Комом в горле стоял логичный вопрос о семье, но Юнгю не то что не считал тактичным, просто считал неподходящим в данный конкретно момент говорить об этом. Однако если бы Юнсон продолжил эту тему, Ли обязательно бы выслушал.       Блондин сделал паузу, прежде чем продолжил. — Юнгю, знаешь, я правда считаю тебя хорошим человеком, — резкая смена темы показалась Ли странной, будто Юнсон долго думал о том, что скажет это и скажет именно сейчас, здесь и в этот вечер. — Я рад, что встретил тебя. Я всегда был тем, кто проявлял доброту, но никогда не получал её взамен, а люди, которые были со мной, уходили.       Что-то болезненно засрежетало на сердце Юнгю при этих словах. Что-то, что знало первее самого Ли и знало, о чём Юнсон хочет сказать.       Юнгю не заметил, как вздрогнул — неизвестно, от прохлады или странного чувства тревоги. Он не смел поднять глаз на Юнсона, придвинуться дальше или ближе, и, сидя на расстоянии всего в тридцать сантиметров, повернуть голову, чтобы взглянуть в глаза Чо. Ли совсем не знал, что сказать в ответ.       Но Юнсон не просил ответа на эти слова. Его невнятная обречённость в глазах была едва заметна со стороны, а говорил он естественно и спокойно, словно не первый раз прокручивал в голове сценарий объяснения. — Но ты не такой, — продолжил он и улыбнулся, — я хочу верить в это. Всё-таки без надежды на что-то хорошее человеку нельзя жить. Поэтому я живу, надеясь на то, что даже если сделаю неправильные вещи или поступлю плохо, люди, которыми дорожу, не подумают обо мне, как о ком-то нехорошем или недостойном.       Юнсон бесшумно выдохнул, собираясь с мыслями. — Когда мы встретились впервые, ты показался мне таким замкнутым и забавным. Я не знаю, почему, но я захотел узнать тебя лучше. И чем больше я узнаю тебя, тем больше мне кажется, что ты самый честный и самый бескорыстный человек из всех, кого я видел. Мне нравится, как ты ищешь себя, мне нравится, что ты слушаешь меня, мне нравится, что мы хорошо проводим время вместе. Я бы хотел отдать тебе всё самое лучшее, что у меня есть, и я не могу объяснить, почему именно, но я готов сделать что угодно, чтобы ты был рядом и был счастлив.       Голова у Юнгю закружилась, а кончики ушей покраснели. Юнсон говорил о таких вещах настолько спокойно, будто в этом нет ничего особенного. У Ли не хватало духу осмысливать каждое сказанное Чо слово. Волнение окатило ледяным ужасом — с чего бы? Парень ощущал, что всё это нереально, такие слова невозможны от Юнсона, но это было реальностью, и от этого ситуация становилась в сотни раз хуже. — Я не знаю, правильно ли говорить об этом. Я не хочу врать тебе, поэтому думаю, что лучше сказать, чем молчать. Прости, если с этого момента стану в твоих глазах хуже, потому что я совсем не знаю, каким будет твоё отношение. Но в крайнем случае... я всё пойму и больше ни за что не появлюсь на твоих глазах.       Юнсон взглянул на Ли и сказал твёрдо, но с неприкрытым волнением: — Юнгю, ты нравишься мне. Есть шанс... что это взаимно?