Niigo Alphabet Series

ち/Чи – 沈黙 – Чинмоку – молчание. Дополнительные примечания: преканон, частичный OOC.

***

Молчание – золото. Молчание – это и меч и щит, мощный таран и устойчивая крепость. Отворачиваясь и прикусывая язык, делая вид, что ничего не слышит, пока ядовитые слова впиваются ему в спину, Мизуки затаивается и выживает. Акияма-кун. Слова колючие, пропитанные ядом, стекающим с их языков. Ах, подождите, вернее будет сказать Акияма-чан? Мизуки хранит молчание, сосредоточившись на том, чтобы собрать в сумку последние учебники. Кто-то на заднем ряду, с кем он никогда не разговаривал, бросает на него обеспокоенный взгляд, но ничего не говорит. Мизуки не винит этого человека. Большие квадратные очки, потрёпанная униформа на два размера больше, домашние туфли с уже перечёркнутыми на ремешке двумя именами – в любом другом классе он стал бы наиболее вероятной мишенью для хулиганов. Однако, к счастью для него, у этого класса гораздо более лёгкая цель, и пока он будет держать голову опущенной, а рот на замке, всё останется как прежде. Молчание – золото. Оно защищает тех, кто боится всеобщего внимания, тех, кто знает, что их слова не принесут ничего хорошего. Оно окутывает их, как гигантское одеяло, сохраняя в безопасности, скрывая от глаз и мыслей. Вдобавок ко всему, оно хранит грязные секреты, запертые в самом тёмном подвале, там, где никто не сможет их найти. Оно защищает невинность той маленькой радости, которую Мизуки удалось найти в украденных часах, вытянутых из глубин ночи. Нежная мелодия, что проникает прямо в душу. Приятный голос, задумчивый, добрый и слишком совершенный. Серия прекрасных произведений искусства, наполненных сильными эмоциями. Чувство цели, нерешительное, но такое сильное, раскрывающееся с каждым щелчком мыши лишь больше. Особый мир, построенный на взаимопонимании и скреплённый связью, выкованной из горькой скорби. Даже сейчас Мизуки с трудом верится в это. Даже сейчас, когда он садится перед компьютером и проверяет, сколько просмотров набрало их новое видео, это не кажется чем-то реальным. Миниатюра, которую он разработал, рисунок, созданный Энанан, тексты песен, написанные Юки, мелодия, которую соткала К. Сколько бы раз он это не видел, не слышал, не чувствовал, он всё ещё не может поверить, что это реальность – что есть в мире есть такое место, где он не чувствует себя отвратительным, ненавистным и ненужным. Как долго это продлится? Когда же исчезнет этот хрупкий рай – как долго Золушка сможет оставаться на этом волшебном балу? Когда же часы пробьют полночь, оповещая о конце его счастья? Мизуки не знает, боится узнать, ступая по яичной скорлупе в раю, который слишком хрупок, чтобы держаться долго. Все на этом сервере ранены, это очевидно. Даже Юки, которая кажется такой спокойной, совершенной и нежно понимающей, явно пострадала больше, чем должна была. Однако специфика их боли скрыта, обобщая личный опыт в таких словах, как одиночество, гнев, страдание. Мизуки намерен продолжать в том же духе. Впервые за долгое время его приняли. Без единой поднятой в сомнении брови или покашливания в неверии, без насмешек или плохо замаскированного смеха – не было ничего. Не имея возможности видеть его, ребёнка, чьё сердце расходилось с телом, остальная часть Нииго просто приняла его по голосу, как и он сам принял остальных. Как выглядит К с этим мягким и усталым голосом, что звучит как тёплое одеяло холодной ночью? Как выглядит Юки с её нежным, добрым голосом, похожим на утренний свет, пробивающийся сквозь жалюзи в ленивые выходные? Как выглядит Энанан с её пламенным, страстным голосом, который противоречит её неуверенному и испуганному сердцу? Мизуки не нужно знать, да он и не хочет этого знать. Этот рай держится лишь на мягкой завесе анонимности, окружающей их, и Мизуки скорее умрет, чем разрушит её. В этом чате они не люди, а просто сердца, лишённые раздражающих и сложных физических особенной, урезанные до души, и Мизуки сделает всё возможное, чтобы так и оставалось дальше. Вот почему он молчит даже здесь. Конечно, уже не так тихо, как раньше, потому что это мир, где он знает, что его услышат, мир, где его голос не будет высмеиваться. И несмотря на это, он не уверен, есть ли у него что-нибудь стоящее разговора, и боится, что его тайна ускользнёт из уст, поэтому чаще всего держит всё в себе. — Амиа, ты здесь? Голос Энанан разрывает тишину, посылая мелкие осколки, каскадом скатывающиеся по коже Мизуки. Он нервно откашливается, прежде чем включить микрофон. — Да, что такое? Энанан вздыхает и щелчок её мыши эхом отдается в ушах Мизуки. В чате появляется новое сообщение – PDF-файл с простым названием «концепт». Не колеблясь, Мизуки открывает его. — Что думаешь? — спрашивает Энанан тихо и нерешительно, будто боится услышать ответ. — Я знаю, что К и Юки всё ещё работают над текстом для следующей песни, но у меня появилось некоторое вдохновение… Одинокая девушка сидит на пустой автобусной остановке, а за её спиной простирается бесконечно синее ночное небо. Она одета в зимнюю униформу, на шею накинут шарф, а дыхание белыми клубами плывёт вокруг лица. Её губы искривлены в улыбке, которая с одной стороны выглядит нежной, но когда Мизуки наклоняет голову, она внезапно кажется напряжённой и фальшивой. Её волосы белые, что резко контрастирует с тёмным пейзажем. Шарф нежного оранжево-красного цвета, словно небо на рассвете и слабое дуновение надежды. Выделяясь в мире, которому она не принадлежит, девочка явно хочет верить, что где-то в этом огромном мире есть место, которому она может принадлежать. Однако она нарисована настолько маленькой, что брызги красного и белого – всего лишь капля в тёмном море ночи, что вот-вот захлестнет её. Несмотря на это, девушка продолжает улыбаться. Может и вынужденно, может, она больше не надеется по-настоящему, но всё равно улыбается. Это самая нежная и тихая картина, которую Мизуки когда-либо видел от Энанан. Её ранние рисунки всегда были злыми и неровными фрагментами, насильно скрепленными дрожащими окровавленными руками, беззвучно кричащими на мир, который она не может простить. Кипящая, отчаянная, переполненная едва сдерживаемой яростью… Но это больше похоже на то, что Мизуки нарисовал бы, если бы мог. — Это прекрасно, — выдыхает Мизуки, желая, чтобы подобрать правильные слова, чтобы выразить всю глубину своих чувств. — Цвета, перспектива, всё… Энанан глубоко вздохнула, вероятно, с облегчением. — Я рада, что ты так думаешь. Я пыталась… я пыталась нарисовать то, что, как мне казалось, ты сможешь понять. Удивленно моргает Мизуки, повторяя, — То… что я смогу понять? — Да, — тут же нервно отвечает Энанан, чей голос выше обычного примерно на пол октавы. — Последние две песни, над которыми мы работали вместе, ты всегда… смотрела на вещи по-другому. Там, где я находила кипящий гнев и кричащие голоса, ты находила безнадёжную печаль и вынужденные улыбки. Мизуки ещё раз смотрит на девушку, на этот маленький кусочек цвета в тёмном и беспощадном мире. «Не такой ли меня видит Энанан, – задаётся вопросом Мизуки, – девушкой, что изо всех сил пытается улыбнуться, хотя её легкие наполнены тёмной водой?» — Ты всегда такая тихая, — наконец говорит Энанан с лёгким раздражением в тоне. — Я пыталась это понять, но, несмотря ни на что, я просто не могу уложить это в голове. Если тебе больно, почему ты об этом не говоришь? Если твой голос игнорируют, почему бы тебе просто не закричать громче? — Мне бы хотелось, — мягко и грустно отвечает Мизуки. — Но я не такая сильная, как ты. Я не могу продолжать кричать после того, как меня так долго игнорировали. Я не могу продолжать попытки после стольких неудач, я просто слишком устала, чтобы продолжать пытаться. Энанан издаёт странный, почти сдавленный звук. Это жалость или глубокое понимание? — Это не так. — Э? — Ты тоже сильная, Амиа. Почему-то слова наполняют грудь чем-то тёплым и липким, будто мёд. Оно поднимается вверх по телу, поднимаясь по шее и щекоча уголки глаз. — На самом деле я не… — Да, — упрямо настаивает Энанан. — Возможно, я не знаю, через что тебе пришлось пройти, но… думаю, я понимаю, что ты чувствуешь. Усталость. Одиночество. Ненужность. Комок подступает к горлу Мизуки, и он может лишь издать слабый звук, который, как он надеется, звучит как согласие. — Это давит на тебя, как ошейник. Но в отличие от меня, ты этого не показываешь, не хватаешься за это, не кричишь и не борешься, чтобы снять его. Но это не значит, что ты слаба. Вместо этого ты прячешь всё под слоем молчания, фальшивых улыбок и беззаботных слов. Ты хочешь, чтобы это исчезло так же сильно, как и я, но пытаешься избавиться другим способом. Она останавливается и вздыхает, пытаясь найти слова. — Это как… знаешь историю о солнце и ветре, пытавшихся снять с человека пальто? Ветер пытается сдуть пальто, а солнце светит ярче и теплее, пока не становится слишком жарко, чтобы человек мог продолжать его носить. Думаю, это похоже на нас. Мизуки понимает почти сразу. Как странно – так легко понимать то, что говорит кто-то другой – Мизуки не помнит, когда в последний раз он чувствовал себя так. — Ты – ветер, кричащий и бушующий, пытающийся избавиться от пальто грубой силой. — А ты – солнце, улыбающееся и сияющее, пытающееся сделать пальто таким неудобным, что его снимут самостоятельно. Мизуки хмыкает, впечатлённый. — Ха, умно. Я никогда не думала об этом таким образом. Он практически слышит улыбку в голосе Энанан. — Я понимаю. Я имею в виду, я не согласна с этим или что-то в этом роде, но я понимаю это. — И хватит, — тут же успокаивает её Мизуки. — Правда, хватит. — Хранить молчание – это твой способ борьбы, и это нормально. Но… — Энанан замолкает, а затем начинает с глубоким вздохом. — Я бы хотела, чтобы ты могла сказать то, что думаешь, честно – не боясь. На мгновение Мизуки охватывает иррациональный страх – могла ли Энанан узнать правду? Раскрыта ли его личность, пытается ли она заставить его признаться в своей тайне? — Ч-что ты имеешь в виду? — Если тебя что-то беспокоит, я бы хотела, чтобы ты просто сказала это, — отвечает Эна голосом, дрожащим от каких-то неясных эмоций, которые Мизуки не может точно определить. — Я хочу, чтобы ты чувствовала себя здесь так же безопасно и желанно, как и я. Мизуки не может сдержать смешка, слабого и не верящего. — Безопасно? Желанно? Я? Недоверчиво покачав головой, Мизуки продолжает. — Спасибо, Энанан. Я… не могу ничего обещать, но попробую. — Это все, о чем я могу просить. — Сейчас я сделаю своё первое честное заявление. — Хм? — Ты булочка с корицей, Энанан. Она тут же нервничает, швыряя что-то то ли в экран, то ли в микрофон – судя по звуку, это, вероятно, стилус. — З-заткнись!