Niigo Alphabet Series

に/Ни – 担う – Нинау – нести бремя, брать на себя ответственность. Дополнительные примечания: Мафую-центрик, преканон, упоминание матери Мафую.

***

Её мать просто желает ей добра. Такие матери, временами немного властные, всегда в глубине души заботятся о ваших интересах. Обладая многолетним опытом, знаниями и мудростью, хорошая мать стремится передать всё это своим детям, чтобы защитить тех от суровости мира. Внимательные, хорошие матери направляют своих любимых детей твёрдой рукой, избавляя их от страданий, насколько это возможно. Снова и снова Мафую говорит себе это, повторяя слова до тех пор, пока они не выжгутся в её мозге. Каждый раз, когда её упрекают, каждый раз, когда её обижают, каждый раз, когда её заставляют отказаться от того, чего она отчаянно хочет – Мафую вспоминает эти слова. Мама желает мне только добра. Она не хочет, чтобы я сделала что-то, о чем буду сожалеть. Она лучше знает, что важно для моего будущего, и никогда не собьёт меня с правильного пути. Верит ли она в это? Она не уверена. Настоящий ответ, вероятно, спрятан глубоко в её сердце, настолько надёжно, что даже сама Мафую не может его найти. Всё, что она знает наверняка, это то, что, когда тон её матери падает каким-то особым образом, создаётся ощущение, будто земля внезапно уходит у неё из-под ног. — Тебе бы и в голову не пришло причинить мне беспокойство, верно, Мафую? — Ты такая взрослая и умная девочка. Ты ведь знаешь, что я делаю это только для тебя, верно? Её кровь сворачивается в жилах, дыхание перехватывает, и что-то холодное пробегает по позвоночнику, временно лишая её возможности дышать. Мафую сделала бы что угодно, чтобы избежать этих ужасных чувств, поэтому подчиняется, мило улыбаясь и опуская голову в скромном почтении. Легче сказать, чем сделать. Она задыхается от невысказанных слов, тонет в непролитых слезах, истекает кровью из невидимых ран, и когда она больше не может терпеть… Она понимает, что не может остановиться. К её лицу прилипла маска хорошей, послушной дочери, и она ничего не может сделать, чтобы её снять. Бремя материнских ожиданий впилось ей в плечи, въелось в кости, став неотъемлемой частью самой души. Будь хорошей девочкой. Ставь свой долг дочери превыше всего, жертвуй всем, что необходимо, чтобы доставить удовольствие Матери. Не делай ничего, что могло бы обеспокоить родителей. Не иди против их воли, как бы сильно ты не была с ними несогласна. Будь хорошей девочкой. Но после всего, что от неё осталось? Осталась ли личность в этой оболочке этой «хорошей девочки», этого идеального золотого ребенка, любимого всеми? Есть ли вообще какая-либо потребность в наличии такого человека – личности со своими желаниями, потребностями, симпатиями и антипатиями? Вероятно, нет. Существование личности внутри оболочки Асахины Мафую только обеспокоило бы её родителей. Ребёнок, который жаждет играть, а не учиться, девочка, которая жаждет писать музыку вместо того, чтобы ходить в школу, подросток, который желает своего собственного пути вместо того, что для неё проложен, – никто из них не нужен. Они просто пойдут против желаний её любимой матери, вызовут у той дополнительный стресс, а это просто недопустимо. — Ты такая хорошая девочка, верно, Мафую? — Глаза матери всегда блестели от гордости, когда она говорила это, сверкая, словно звезды, пока она восхваляла своего золотого ребенка. Мафую стыдливо наклоняла голову, отражая похвалы с должной долей смирения, не забывая благодарить мать и учителей за всё, что они внесли в её успех. Мать очень рада видеть Мафую скромной, воспитанной и скромной. Это убеждает её в том, что Мафую будет не только идеальной дочерью, добившейся больших успехов, получив уважаемую и хорошо оплачиваемую работу, чтобы прокормить свою семью, но и идеальной женой – милой, нежной и достаточно скромной. Мать гордится тем, насколько совершенен её ребенок: она не столько личность, сколько карикатура на идеальную современную, но всё ещё традиционную, японку. — Это моя Мафую, — улыбалась она, когда до её ушей доходила еще одна похвала о Мафую, — Всегда такая трудолюбивая. — Я училась у лучших, — улыбалась Мафую в ответ, закрывая глаза, чтобы спрятать скрывающиеся в них тени. — Мне так повезло, что у меня такая дочь, как ты. — Ты мне льстишь, мама. Иногда её мать улыбалась этой улыбкой. Той, что заставляла нижнюю часть живота Мафую отмирать, превращая кровь в лёд и сжимая лёгкие тисками, той, которая была даже хуже, чем изменение её тона. Глаза матери опасно, почти сознательно блестят, как будто она знает все эгоистичные секреты, которые Мафую скрывает от неё. — Моя Мафую такая хорошая девочка, она никогда не сделает ничего, что могло бы навредить её матери, верно? Пытаясь вспомнить, как дышать, Мафую с дрожащим смехом пролепетала. — Конечно нет, мама. Это просто давление, заставляющее её чувствовать себя таким образом, давление, необходимое для того, чтобы оправдать бремя ожиданий ее матери, давление, чтобы заслужить ту любовь, которую ей даровали. Мать хочет для неё только лучшего и ждёт от неё только лучшего, хотя иногда это тяжеловато. В конце концов, ей едва исполнилось тринадцать лет; было бы неразумно ожидать, что она будет прекрасно справляться под таким сильным давлением. Вот и всё. (Верно?) Дни продолжаются. Дышать становится всё труднее. По какой-то странной причине внутренности её тела становятся холодными, достаточно острыми, чтобы пронзить кости. Её улыбка становится всё более натянутой, боль в груди становится всё острее и острее, её чувства, кажется, приближаются к какой-то далёкой вершине... И тогда это прекращается. Внезапно всё прекращается. Там, где раньше были эти неприятные чувства, теперь находится комфортная тишина. Цвета, которые раньше боролись и извивались в её душе, исчезли, сменившись успокаивающими оттенками чёрного и белого. Это начинается с облегчения. Впервые за долгое время она может дышать так легко, улыбаться матери, учителям, одноклассникам, не чувствуя, что ей хочется кричать. Странный, кипящий зуд в груди прошёл и больше не нужно прилагать никаких усилий, чтобы быть хорошей девочкой. В конце концов, это становится ещё одной проблемой. Тишина нарастает, и прежде чем она это осознает, в её сердце образуется огромная дыра. Она больше не помнит, что было вместо неё раньше раньше, но знает, что здесь не должно быть так пусто, так тихо, так… безжизненно. Её улыбка тонкая, как бумага, а сама она зависла над ноющей пропастью, которую не может позволить никому увидеть, пропасть между ней и миром становится всё глубже и шире с каждым днём. Странно, она никогда не думала, что можно умереть, продолжая жить. И всё же она здесь – труп, похороненный в саркофаге собственного тела ещё до того, как её дыхание остановилось. Вот она – её лицо застыло в нежной, улыбающейся посмертной маске, а сердцебиение замерло под всё ещё тёплыми ладонями. Она чувствует себя призраком, плывущим в каком-то пороговом пространстве между этим миром и следующим. Её тело совершает перед ней движения, механические, но совершенные. Тем временем её душа парит в пустоте, неспособная ощутить вкус, запах, текстуру. Несмотря на это, она продолжает оправдывать ожидания и превосходить их. Нежно улыбаясь, она остается практически безупречной – прилежная представительница класса, замечательная ученица и послушная дочь. Всё, что она делает, служит дальнейшему укреплению её имиджа: от создания отмеченных наградами произведений в художественном клубе до волонтёрской работы на внеклассных занятиях. Тем не менее, несмотря на растущий список её обязанностей, она остается лучшей ученицей среди одногодок, золотым ребенком прямо из самых смелых мечтаний матери. Она заполняет ноющую пустоту в груди похвалами матери. Слова бесшумно погружаются в тёмную воду всего через несколько секунд после того, как она их бросает, но этот краткий момент тепла, удовлетворения и гордости – это всё, что ей нужно, чтобы продолжать идти дальше. Её мать доверила ей так много, что её блестящее будущее должно быть многообещающим. Её мать дала ей так много, жертвуя своим временем и энергией, чтобы провести Мафую к самой яркой из дверей, которые открылись перед ней. Её мать так много мечтала об этом, и Мафую должна сделать всё возможное, чтобы это сбылось. Тяжесть ожиданий скатывается в шар и цепочку вокруг шеи, заставляя её встать на колени, сдавливая голос в горле. Оцепенение превращается в боль, что трансформируется в душераздирающую безнадёжность, которая заставляет её желать покончить со всем этим. В эти бесконечные, бесцветные, безвкусные дни появляется та песня. Таинственный вокалоид-продюсер под ником «К» начал набирать популярность где-то в последний год обучения в средней школе, выпуская самые запоминающиеся мелодии, которые могли тронуть даже самые холодные сердца. В течение нескольких недель одноклассники Мафую говорили только о К. Музыка К видит тебя насквозь, пробиваясь сквозь весь шум и находя твоё истинное сердце. Музыка К прекрасна, мелодия застревает в голове с первого прослушивания. Музыка К меняет жизнь, воскрешает, вдохновляет и является окном в вашу душу. Мафую не верит в это. Возможно, музыка К волшебна и трогает своей мелодией всех её одноклассников, но в её собственной груди нет ничего, к чему можно было бы прикоснуться, в её пустом сердце нет струн, за которые можно было бы потянуть. Следовательно, у неё нет никаких ожиданий, когда ей в уши втыкают наушники и друзья включают ей свою любимую песню K. На слишком долгие мгновения Мафую забывает, как дышать. Мелодия преследует, причиняет боль, что пульсирует в сердце вместе с нежным ритмом. Сама того не осознавая, её дыхание синхронизируется с музыкой, а в уголках глаз начинают покалывать болезненные слёзы. [Ведь я не думаю, что то – твоя вина, Но как-то это печалит. И нерешительно я делаю свой вздох, Ведь я был обманут днями.] Тексты расплывчаты, но каким-то образом выражают именно то, что она думает. Ритм текста прямой и предсказуемый – четыре, четыре, шесть; шесть, шесть, восемь – но это не звучит скучно или однообразно. Скорее, это кажется почти успокаивающим и обнадёживающим, как простая мелодия музыкальной шкатулки, повторяющаяся снова и снова. — Песня хороша, не правда ли? — шепчет ей подруга. Мафую почти кричит ей, чтобы та заткнулась и не прерывала песню своим глупым голосом. Требуется огромное усилие, чтобы мягко улыбнуться и кивнуть, притворившись, что её сердце внезапно не вернулось к жизни в пустой груди. [Это печалит так, прижми к себе, молю. Прошу я, прошу – останься.] Она закрывает глаза, охваченная давно утраченными чувствами. Она больше не может узнать их, пока они танцуют перед ней – череда грязных цветов поднимается изнутри вместе с ровным темпом песни, они здесь. Её мертвое сердце вдруг тревожно ожило, вырывая прерывистое дыхание из горящего горла. Какой магией обладал К, чтобы тронуть даже закопанное, замёрзшее сердце Мафую? Смогут ли другие его песни сделать то же самое, вернёт ли прослушивание музыки К краски в мёртвые глаза Мафую? Сможет ли К помочь ей найти себя? — Мне это очень нравится, — признается Мафую, её голос лишь слегка дрожит. — Я рада, — хлопает в ладоши девушка, настолько счастливая, что можно подумать, будто она сама написала песню. — У меня есть ещё несколько рекомендаций, если это тебе интересно! Мафую делает глубокий успокаивающий вдох. Её грудь всё ещё покалывает от нерешительных эмоций, в равной степени тёплых и болезненных. — Да, конечно. Мне бы хотелось услышать больше.