Красный бархат

      Коё склоняет голову, наблюдая за играющим в шахматы Мори. Длинные и изящные пальцы обхватывают фигурку, переставляя её на другую клетку, и она невольно любуется — эти руки даруют и жизнь, и смерть.       И наслаждение, думает она, чувствуя, как начинают гореть кончики ушей от воспоминаний, некстати пришедших на ум.       — Тебе нравится? — негромко спрашивает Мори.       — Что именно? — возвращается Озаки в реальность.       — Браслет, — говорит он, чуть хмуря тонкие брови и смотря на шахматное поле. Коё опускает взгляд на руку, смотря на красующийся на запястье изящный золотой браслет. Ручная работа.       — У Наны хороший вкус.       — У меня хороший вкус, — исправляет он Коё. — Выбирал его я, Нана лишь любезно выкрала его для меня. Негоже такой красоте пылиться под стеклом. Кстати, что-то я в последнее время не вижу нашу лебёдушку. У неё всё хорошо?       — Вполне.       Озаки больше ничего не добавляет, а Мори — больше не заинтересован в шахматах. Что-то в лице девушки меняется, заставляя его оторваться от игры и пристально на неё посмотреть.       — Коё, тебе есть, что мне сказать? — вкрадчиво интересуется он. Озаки поднимается с кресла, одёргивает подол нежно-розового платья в пол, которое решила надеть вместо привычного кимоно, и медленно, под цепким взглядом Огая, подходит к нему. Она почему-то делает глубокий вдох и склоняется к Мори, льнёт к губам, и он отвечает на поцелуй.       — Я играю в шахматы, — сообщает Мори, отстраняясь.       — Смею предположить, что я интереснее шахмат, — вздёрнув подбородок, парирует она.       Слова Озаки приходятся ему по вкусу: Огай хмыкает и поднимается со стула. Теперь уже он целует Коё, превращая поцелуй из робкого и осторожного, будто на пробу, оттолкнет или нет, в чувственный, при этом подталкивая её к столу.       — Как хорошо, что на столе убрано, — бормочет Озаки в перерывах между поцелуями. Мори хмыкает, с легкостью поднимая её и усаживая на стол.       — Было какое-то… Предчувствие, — лукаво улыбается он, ладонями скользя по её ногам и задирая подол платья, из-за чего ткань стала собираться складками в районе живота. Отодвигает бедро Озаки в сторону, преграждая ему путь назад коленом, и склоняется к ней, укладывая спиной на стол. Снова целует. Снова касается так, что Коё судорожно вдыхает. И пусть их первая близость была давно, Огай помнит, что и как ей нравится. И это Озаки нравится — она не выдерживает и тихо стонет ему в губы, одной рукой зарываясь ему в волосы, а второй сжимая предплечье, обтянутое тканью белой рубашки — сегодня жарко, и он решает снять своё излюбленное пальто.       — А ловко ты это придумала, — говорит Мори, вытирая пальцы вытащенной из пачки влажной салфеткой. Вытер, разрывая прозрачные нити смазки, и отодвинул пачку в сторону.       — Что именно? — отзывается Коё, всё ещё пытающая восстановить сбившееся дыхание. Она так и лежит на столе: взъерошенная и покрасневшая, и Огай, помогая ей оправить одежду, ловит себя на мысли, что любуется.       — Сменила тему с Наны на себя. Не делай вид, что это не так.       — Но тебе же понравилось.       — Понравилось, — отзывается Мори, упираясь ладонями в стол и нависая над Козаки, — но больше бы понравилось, если бы взял тебя не на столе, а в спальне.       — Огай…       — Я знаю о Нане, — говорит он, и приятную негу как рукой снимает. Сердце Озаки делает кульбит; Мори смотрит ей прямо в глаза. — Она ждёт ребёнка. Коё, я же не слепой, и я врач. Вы с ней забавные, — Мори хмыкает и целует её в обнажённое плечо, не скрытое рукавом платья. — Мне не нравятся женские уловки, но твои… Другое дело.       Озаки млеет от его поцелуев.       — Не будь с ней жесток, — говорит она. — Нана уверена в своём решении, уверена и в Дазае.       — Ладно.       — Я серьёзно. Ты уже ищешь выгоду от этого ребёнка, а он ещё даже не появился на свет.       — Не удержался, — тёмные глаза лукаво сверкают. — Неожиданная, знаешь ли, новость.       — Согласна, но что есть, то есть. Надо принять это и двигаться дальше.       — И довольно молодые… — задумчиво произносит Мори, начиная покрывать плечи и шею Озаки лёгкими поцелуями. — Что ж, удачи Нане, — хмыкает он, — с двумя детьми.