Красный бархат

      Нана осторожно притягивает к лицу дочери веточку с лепестками сакуры. Нанако хватается, и Нана не может удержаться от улыбки — дочь в данный момент (и не только в данный) совершенно прелестна.       — Это сакура, Нанако. Вишнёвое дерево.       Китадэ (уже год как нет, но Нане до сих пор непривычно, что она носит Дазаевскую фамилию) надышаться и насмотреться на Нанако не может. Она смотрит в карие глаза дочери, которые девочка унаследовала от папы, и не верит, что это — ребёнок её и Осаму. Плоть от её плоти, кровь от её крови.       Нана изо всех сил старается стать хорошим родителем. Она не знает, что и как правильно; считает, что ребёнок всё равно найдёт, за что её упрекнуть, но старается не поступать так, как с ней обращалась Мэй.       — А вот тут у нас яблоня, — она относит Нанако в другую часть сада и показывает на дерево, на котором цветут ещё пока маленькие яблоки, которые в будущем нальются красным цветом и окажутся на столе, — с красными яблоками, которые ты обожаешь. Я питались ими, когда тебя ждала, и они стали моим спасением.       Девочка улыбается, крепко вцепившись в прядь волос Наны. Китадэ целует её в щёку и вместе с ней возвращается в дом. На кухне на лежанке дремлет собака — недавно Дазай и Нана взяли китайскую хохлатую. Собаку захотела Нана, и Осаму не противился — поддержал её решение и предложил назвать собаку Айко.       — Что-то ты всем нашим детям даёшь имена, — хмыкает Нана. Дазай гладит Айко и улыбается, хитро глядя на Нану.       — Имя следующему ребёнку дашь ты.       — А губу бы тебе не закатать? — приподнимает она бровь. Осаму приподнимается с корточек и притягивает к себе Нану за талию. Она прижимает палец к его губам.       — Тихо. Я еле уложила Нанако. Если ты её разбудишь, я не знаю, что я с тобой сделаю.       — Ты себе это скажи — больно громкая, — Дазай склоняет голову и прижимается губами к шее Наны, напирая на неё и вынуждая шагнуть назад и прижаться к стене. Ладонь Дазая приподнимает юбку домашнего платья Китадэ и оказывается на её бедре. Она прикрывает глаза, с силой сжимая пальцы на его плече — пытается отрезвить.       — Дазай…       — Так у тебя есть имя для следующего ребёнка? — интересуется он, расстёгивая маленькие пуговички под вырезом у платья, и Нана ещё пальцы сжимает, ощущая его ладонь на своей груди.       — Насобирала имена для десяти детей, — отзывается она, открывая глаза и впериваясь в ухмыляющееся лицо Дазая взглядом. — Или… Давай мы тебе двадцать костей одновременно сломаем, — она сжимает бёдра, не давая его ладони никуда смещаться, на что ухмылка Осаму становится шире, — и ты мне скажешь, понравилось или нет.       — Бессердечная ты женщина, Китадэ.       — Дазай, — поправляет его Нана, разжимая бёдра и хватая его за ворот рубашки. — Я теперь Дазай.       — Бессердечная ты женщина, Дазай, — рука с груди исчезает, а пальцы оказываются в волосах — Осаму распускает ей хвост.       — Под стать муженьку, — парирует Нана и тянет на себя, заставляя наклониться.       Осаму послушно исполняет её просьбу.       — Я, кстати, не против, чтобы мне сломали…       Нана закатывает глаза и целует Дазая, желая только одного — чтобы он заткнулся.       Она опускает Нанако на пол, и та направляется к ящику с игрушками, пока сама Нана делает ей тёплый сладкий чай. Китадэ бросает взгляд на столешницу, засматриваясь на открытки, отправленные счастливыми Чуей и Дафной из Франции. Ничего, думает Нана, и мы летом куда-нибудь поедем. Например, в Англию (если никакой враг не захочет уничтожить Йокогаму).       До слуха Наны доносится, как в замок вставляют и поворачивают ключ. Китадэ смотрит на часы — вовремя.       — Папа! — кричит Нанако.       Дазай опускается на корточки и протягивает руки, улыбаясь дочери. Придерживая Нанако, Нана помогает ей дойти до папы. Осаму подхватывает девочку на руки и целует, поглаживая по чёрным волосам.       — Привет, — он ещё раз целует дочку, и аккуратно опускает Нанако на пол. Она, заприметив спящую Айко, направляется в её сторону. А Дазай переводит взгляд на Нану.       Она часто смотрит на Дазая и задаётся вопросом: что он нашел в ней? Что заставляет его быть постоянным в его привязанности к ней, Нане? Китадэ спрашивает себя: что даёт ему уверенность в завтрашнем дне и в них, ведь ей лучше удаётся воровать сокровища и быть сотрудницей Портовой мафии, чем женой из книжек. Но он каждый день приходит домой со счастливой улыбкой и радостно обнимает её, а она — его, слыша одну и ту же фразу:       — Ну-ка, иди поцелуй меня, если любишь, — Дазай разводит руки в стороны, и Нана обнимает его, целуя.       — Дазай…       — Я люблю тебя, — говорит он.       — Я люблю тебя, — повторяет она.       Вот так, оказывается, просто.