Красный бархат

      — Всем сохранять спокойствие, — говорит Гессе, поправляя очки на переносице. — И поднимите же Эйко, хватит пол подметать.       Чуя и Акутагава кивают и поднимают потерявшую сознание Эйко от слов Наны «У меня отошли воды».       — Разве сознание должен терять не Дазай? — перехватывает девушку поудобнее Накахара.       — Кто тут есть, тот сознание и теряет.       — Только вы не отключайтесь, — обращается к Герману Нана, — иначе я не смогу.       — Конечно, Нана, я буду с тобой, — Гессе с ободрением смотрит на неё. — Мы с тобой справимся. Ребёнок доношен, всё будет хорошо.       — Дазай…       — Сообщим, — Чуя поправляет шляпу. — Не волнуйся, Нана.       — Я не волнуюсь.       — Вот и правильно. Думай о ребёнке.       Нана старается думать о Нанако. Появляется Дафна: Китадэ (уже теперь Дазай) обволакивает приятный запах духов, и она утыкается носом в плечо Дюморье, когда становится больно.       — Ты — умница, Нана. Столько часов прошло, а ты держишься, — старается приободрить её Дафна. — Могу только представить, как тебе больно, но ты держишься.       — В жизни вещи были пострашнее, — пытается улыбнуться Нана, сжимая зубы от очередной вспышки боли.       — Говорят, боль в родах сравнима с переломом двадцати костей, полученных одновременно. Давай и ему что-нибудь сломаем, чтобы тебе полегчало?       Но Дазаю кости ломать не приходится: он сменяет Дафну и прижимается губами ко взмокшему лбу Наны.       — Уйди. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой, — выдыхает она.       — Какой? — он поглаживает её по волосам.       — Никакой.       — Я тебе обещал.       — Сегодня можешь клятву не соблюдать.       — И всё же, это не тебе решать.       Нана сжимает пальцы Дазая, но не кричит, хоть и очень хочется. Крики малышке не помогут, только лишь силы отнимут, поэтому она старается.       Старается ради Нанако.       Она откидывается на подушку, и в этот момент в комнате раздаётся детский крик.       — Девочка, — сообщает, улыбаясь, Гессе, проделывая необходимые манипуляции. Пуповину в указанном им месте перерезает Дазай. И есть что-то в этом — тот, кто отбирал жизни, становится причастным к появлению новой. — Так, как ты и говорила с самого начала.       Когда Нане на грудь кладут Нанако в пелёнке, она не может сдержать слёз. Она смотрит в тёмные глаза своей дочери и испытывает всепоглощающую любовь к маленькому человеку на своих руках.       — Она само совершенство, — шепчет Нана.       Как же я тебя ждала.       Как же мы тебя ждали.