mtn dew

      Всё в седане Оминиса кажется пропахнувшим сладкими цитрусами: сидения, ремень и даже ароматизатор в виде ёлочки. Зейн ставит спасительно прохладную бутылку Маунтин Дью на панель, пока и без того тихое радио перебивается бесконечными помехами.       Она уже жалеет, что с какого-то перепугу решила запрыгнуть в эту тачку, но стоит отдать должное: тут есть кондиционер. Только жалко, что кроме единственной бутылки Маунтин Дью смочить пересохшее горло совсем нечем.       — Видишь, я не такой козёл, каким ты меня представляла, — после трескучей, как радиоволны, тишины Оминис прерывает молчание смешком, выруливая седан на проезжую часть.       — Я никогда не считала тебя козлом.       — Да неужели? — он почти сплевывает сарказм, на что Зейн отводит взгляд в сторону.       За окном бесконечные огни Бруклина размазываются по стеклу разноцветными бликами. Оживленные магистрали в конце рабочего дня забиты машинами и автобусами, а по тротуарам толпами гуляют люди, обмахиваясь не то веерами, не то журналами.       Очередной перекресток погружает в молчание на две минуты. Но уже на следующем Зейн решает собрать яд на кончике языка:       — Только если придурком.       План сбить с Оминиса спесь срабатывает неожиданно легко и быстро: он сжимает до еле слышного треска руль, с трудом проглатывая симметричный ответ. Зейн видит, как тяжело ему держаться обольстительным рядом с ней. Но никто не обещал им двоим, что будет легко.       — Долго придумывала, как меня подколоть?       Свет дорожных фонарей сквозь боковые стекла стекает по коже вниз, рассеивает мрак седана. Зейн от безделья теребит край платья и резинку для волос, натянутую на запястье. Затуманенный усталостью взгляд скользит по приборной панели, ловко огибая руки Оминиса на руле: с золотыми часами и тоже на запястье.       И она снова игнорирует неудобный ей вопрос.       — Может… — не отрывая глаз от дороги, почти хрипит он. Как бы сильно не доставала его эта дура, отвлекаться от вождения с единственным зрячим глазом – не лучшая затея. — Может, ты наконец выслушаешь меня? Я же правда стараюсь наладить с тобой контакт.       Новостной радиоканал режет слух сильнее, когда от слов Оминиса остаётся отвлечься только на бесконечно нудные разговоры о бейсболе. Но и это спасение ускользает от Зейн, когда Оминис быстро переключает радиоканал на музыкальный.       Приторно тягучая распевка песни «Только ты» и эта натянутая улыбка на губах Оминиса — будь они оба неладны — вместе кажутся для Зейн детонатором, грозящим взорвать её самообладание в любой момент.       — Выруби эту какофонию, — на отрицательное мотание головой она первая лезет к кнопке выключения радио.       — Нет, — прибивает к креслу холодом, и от строгости его голоса веет стужей. Вот и поговорили. Вот и славно. — И не трогай тут ничего, а то будешь отчитываться перед моим братом. Только он тебя терпеть не станет, и тебе лучше поверить мне на слово.       Зейн сразу отдергивает ладонь от колёсика на радио и гасит в душе желание фыркнуть. Гаррет часто говорил ей, что таким поведением она становится похожа на бешеного ежа и никакой угрозы не добивается, лишь смеха.       — Я правда не понимаю, за что ты на меня так взъелась, — притворно невинные слова Оминиса отдаются болезненным скрежетом в ушах.       — Неужто? — Зейн задерживает руку над застёжкой ремня безопасности. Желание выпорхнуть из машины на ближайшем светофоре пересиливает нужда наконец высказать все мысли, что не находили выхода даже в беседах с Гарретом. — Правда не понимаешь, в чем твоя проблема? Не делай вид, что все гребанные слухи обошли тебя стороной. И не прикидывайся, что тебе это по душе. Если тебя всё устраивает, это не значит, что я буду с этим мириться.       — Слухи? — вопрос рассеивается в тихом шипении радио, тонет в быстро повторяющихся словах музыкального припева.       — Слухи. О нас.       Зейн отсчитывает секунды, рисуя в голове безупречные планы побега: на светофоре открыть дверь, а потом двадцать метром трусцой до метро. Или прямо сейчас в окно. Нет, глупость страшная. Лучше потребовать Оминиса ударить по тормозам, чтобы выйти из машины как нормальный человек.       — И ты уверена, что эти слухи распространил именно я? — горько усмехаясь, уточняет Оминис. — А тебе не приходило в голову, что на той вечеринке мы были не одни. И – ой, какой сюрприз — даже не закрыли дверь в спальню. У тебя есть какие-то идеи на этот счёт?       Она жуёт щеки изнутри, чувствуя стреляющую боль в висках от нахлынувшей усталости, от непрекращающего тараторить радио и резкого тона Оминиса.       — В случившемся виноваты мы оба, а не я. Не я вливал тебе в глотку то пойло, я вообще, если ты не помнишь, был в другой комнате! Раз хочешь свалить на кого-то ответственность, будь умнее и свали ее на своего придурка Гаррета.       — Хочешь сказать, что сплетник не ты, а Гаррет? Ни за что не поверю в эту чушь собачью. Очень мило с твоей стороны снова сваливать вину на другого человека.       Чуть не пропустив красный огонек светофора, Оминис резко бьет по тормозам перед пешеходным переходом, схлопотав громкие возмущения от медленного плетущегося старика и женщины с детской коляской. Зейн шипит то ли от раздражения, то ли от ремня безопасности, от резкого натяжения больно впившегося в шею.       Вопрос теряется во внезапном молчании и щелчках включенного поворотника. Она не вовремя осознает, что идея с разговором по душам с самого начала была обречена на провал только потому, что два упертых барана никогда не смогут уступить друг другу.       Усыпанный блеском гирлянд сквер переманивает взгляд со сложенных на коленях ладонях. Зейн театрально вздыхает, с тоской рассматривая поздний вечер за стеклом седана. Неприятная мысль стрелой застревает в голове: до закрытия ближайшей станции метро остается около часа… Может идея с побегом не такая уж и плохая?       Насыщенная вкусом цитрусовых газировка на вкус напоминает растопленный сахар, и как только Оминис умудряется пить эту жижу по две-три банки за вечер?       — Не я виноват в том, что все в колледже болтают о нас, — и спустя пару минут Оминис разрезает почти уютную тишину, цедя слова с притворным спокойствием. Только побелевшие костяшки на ладонях, до скрипа сживающих обивку руля, выдают его нервозность. — Я ни слова о нас ни кому не говорил, довольна? Какая мне выгода портить с тобой отношения, ты сама никогда об этом не задумывалась?       Боже милостивый, какого запаса терпения ей точно хватит на общение с ним?       — Виноват в этом не я, ясно?       На выезде из Бруклина до Зейн доходит, что до закрытия станций метро остается чуть меньше часа. Можно потерпеть бубнеж Оминиса до дома, а можно делить вагон с крысами на необлагороженной ветке. Если выбирать меньшее из зол, то метро кажется милостью по сравнению с прогулкой в одиночестве по ночному Нью-Йорку.       А может все-таки потерпеть?       Вопреки недавним возражением Зейн робко тянется рукой к колесику на радиоприемнике, увеличивая громкость еле слышно текучей песни Френка Синатры, на что Оминис саркастично усмехается.       Теперь придется ждать конца поездки по бодрый призыв любить друг друга. Надо же, у судьбы действительно отвратительное чувство юмора.

⟡ ⟡ ⟡

      — Милая, умоляю, — задыхаясь от длительного отстутствия в крови никотина и совести, бормочет Руквуд и беззастенчиво опирается локтями о барную стойку. — Стрельни сигаретку, хотя бы одну. Не видишь, как плохо мне?       — Я не курю, — оскорбленно выплевывает Имельда, активно соображая, как бы бесшумно вывести этого надоеду отсюда в самую запару вечерней смены.       Как назло, сегодня играет Бруклинская бейсбольная команда, собрав в баре чуть ли не все мужское население района. Табуретов не хватает, и рабочих рук тоже: две официантки и бармен с таким наплывом посетителей справляются с трудом, а Нерида в свой выходной помогать отказалась.       — Во, стерва, — выливая раздражение в шепот, Имельда наклоняется к уху Зейн, чтобы в очередной раз осудить поступок их сменщицы: — В следующий раз я не буду за нее дополнительные смены брать, пусть выкручивается сама как хочет.       — Забей на нее, — вытирая бесконечные лужи на барной стойке, Зейн тихо бормочет в ответ и поглядывает в сторону мило улыбающегося им Руквуда. Его еще для полного веселья не хватало. — Мы справимся.       Вероятно, врет.       Имельда понимает это, окидывая усталым взглядом столпившихся у телевизора посетителей. Без табуретов, но с алкоголем в руке, сложно большую часть матча стоять неподвижно. Никто из них с этой задачей блестяще еще не справился, и пол бара заблестел красками всех сортов пролитого пива. Если не убрать сейчас, липкая лужа превратиться в сгусток грязи от ботинок — и это в лучшем случае. В худшем кто-то споткнется и упадет.       — Ну что, девчонки, не будет у вас сигарет? — не успокоившись одним отказом, снова голосит Руквуд, оживляя других курящих в баре.       Взволнованный шепот почти эхом проносится среди столов, прямо как в тех самых комедийных черно-белых кинопленках: «Сигареты? Кто сказал сигареты?»       Шестое чувство сбивчиво шепчет на ухо, что оставшиеся три часа смены растянутся на все шесть. И снова слух режет звон упавшей на пол кружки пива, почти болезненно взрываясь в ушах. А веселые посетители и внимания не обращают на всеобщую вакханалию, уткнувшись лицами в цветные экраны. Спортивные матчи поглощают их разум без остатка, заполоняет шум в баре голосом громких корреспондентов, перекрикивающих друг друга.       — Посмотрите же на меня, совсем старика не жалко? Мне врач сказал, что я без сигарет и трех дней не протяну. Ну смилуйтесь же и дайте прикурить. Хотя бы один косячок, — Имельда не успевает фыркнуть от вскипевшего внутри возмущения, Руквуд всей своей тощей тушой переваливается через барную стойку, громыхая падающими солонками и салфетницами.       — Мужик, ты с глушью что ли? Она же сказала тебе, что нет у нас сигарет, — Гаррет мягко протискивается между лицом дебошира и застывшей как от ужаса Имельдой.       Но и его слова кажутся Руквуду неубедительными. Он деловито чешет усы средним пальцем, прямо как тот самый чудак с ранних утренних программ по НБС.       И поэтому Зейн – не смотря на лужу пива под ногами – снова без дела теребит в руках половую тряпку, желая застать своими глазами весь спектакль. В работе хоть иногда должны быть веселые моменты.       — Да ладно тебе, мальчишка, — притворно вежливым и почти масляным голосом добавляет Руквуд, от чего Зейн из последних сил сдерживает щекочущий горло смешок. — Вам так жалко пару сигареток? Или может быть хотя бы двух баксов?       Кульминация веселья обрывается неожиданным приходом Сироны, и Зейн сиюсекундно роняет тряпку на пол, умело прикидываясь загруженной по уши работой. Не первый раз же – достаточный актерский опыт уже имеется, и куст в младшей школе она умело играла.       — Виктор, а ну-ка усандаливай отсюда, пока я добрая, — раздражение комкает лицо директору, и Зейн шустро опускает взгляд в пол, продолжая рутинно гонять пивную лужу под ногами мокрой тряпкой. — Ты мне еще долг не вернул. Десять долларов, если не помнишь.       — И что ты сделаешь? Выгонишь посетителя в такую духоту на улицу!? — а от дыхания его разит табаком, как от старой пепельницы.       Имельда нервно дергает пояс рабочего фартука за спиной, прежде чем схватиться за поднос с пивными кружками. Теперь Руквуд представляет головную боль только для людей в радиусе метра, пока Имельда ловко ускользает от его общества в зал.       — Именно это и сделаю, хватит доставать моих ребят, маньяк ты никотиновый!       — Да я на тебя та-акую претензию накатаю! — хрипит от раздражения, но под свирепым взглядом Сироны проглатывает все забравшиеся в голову оскорбления. — Где тут у вас книга жалоб?       Ржавая булавка подводит в самый разгар скандала, вынуждая взгляд Зейн соскользнуть вместе с упавшим бейджиком на пол. Коленки окутывает противная ноющая боль, стоит только быстро присесть – настоящая проблема в ее-то двадцать два.       — У выхода, — гортанно выкрикивает Сирона, взмахивая рукой в направлении дверей, путь к которым преграждают не только терни, но и шатающиеся на ногах подвыпившие посетители. — Главное - перед уходом не забудь пару слов в жалобе черкануть про то, какая ты заноза в заднице.       Сдавленный смешок Гаррета перебивает восторженный вой болельщиков, когда среди возникающих помех на экране телевизора им удается безошибочно разглядеть пойманный мяч в перчатке бруклинского кэтчера.       От этих радостных возгласов возникает непреодолимое желание закупорить уши ватой, да поплотнее, чтоб наверняка. Но на работе Зейн обязана терпеть, чтобы не схлопотать еще один выговор после вчерашней демонстрации характера.       Сирона говорит, что бросать вонючие тряпки в лица посетителям плохо, хотя сама никогда в спешке не разносила тяжелые подносы с выпивкой при полной посадке и не слушала грязные комментарии от поддатых мужчин про длину форменного платья. Сирона никогда не обслуживала Оминиса Мракса лично, но не разрешает Зейн показывать характер в стенах «Трех метел». А на оправдания только глаза почти театрально закатывает и вторит одну и ту же фразу: «Характер свой маме показывай.»       Грустно, когда единственная подруга тоже не горит желанием обслуживать столик Оминиса. На Мракса-то ей все равно, но она не раз жаловалась на желание стукнуть Сэллоу чем-нибудь по голове. И Зейн не может ее осудить: у Сэллоу в арсенале вредительств есть не только едкие шутки, но и бездонный запас на редкость гадкой жевательной резинки Джуси Фрут, которую от столов открепить можно только с помощью чуда… Ну или болгарки.       — Тогда забудь о своих десяти долларах, Си-ро-на, — пыхтя от одышки, Руквуд слезает с барного стула. — Потому что я больше никогда не вернусь в заведение с таким отвратительным персоналом.       Но она ожидаемо оставляет его бессмысленные стенания без ответа. Цепляя бейджик обратно на фартук, Зейн исподлобья глядит сначала на покрасневшего от беззвучного смеха Гаррета, а потом уже и на директора: Сирона в привычной манере скрещивает руки на груди, как будто в уме отчитывает долгие секунды до ухода этого кадра. «Ха, она бы сверху доплатила ему двадцатку, чтобы Руквуд наверняка не возвращался» — Зейн старается встать как можно медленнее, чтобы не спровоцировать хруст в коленях. Однако в самый опасный момент чуть не падает на четвереньки на пол, когда ураган в лице Руквуда с завидной скоростью проносится мимо, толкая все живое и неживое на своем пути.       — Не мешайся под ногами, девчонка.       Надо же. Как мило с его стороны.       Обида, жаркая и пульсирующая, застилает глаза Зейн густым туманом быстро и незаметно. Почему — ну почему — особо одаренные обращаются с ней, как с козлом отпущения? Она не для того пять дней в неделю мотается в Бруклин из Бронкса. По трудовому договору директор платит ей деньги за обслуживание клиентов, а не за резиновое терпение.       — Смотрите, куда идете. Вы чуть не столкнули меня на пол, — Зейн обжигает Руквуда суровым взглядом и демонстративно отряхивает колени от прилипшей пыли.       Выпившая толпа болельщиков снова взрывается одобрительными криками: бруклинский бэттер успешно отбивает мяч, а что еще нужно мужчинам после работы для счастья? Ну, кроме выпивки и милых официанток…       — Да, глаза разуй, приятель, — успокоившись после спектакля, Гаррет хмурится на еще стоявшего возле барной стойки Руквуда. — Ты ее чуть не столкнул.       Его резкие слова действуют на Руквуда, как легкий ветерок на тлеющие угли. И только Сирона самодовольно ухмыляется, уже успев на этот вечер распрощаться с надоедливым посетителем: ведь знает, что ему поиск сигарет важнее бессмысленной перепалки с работниками «Трех метел».       — Ну что за вшивый бар… — кажется, голосом Руквуда можно гвозди забивать.       В последние секунды после хлопка дверью в зале становится удивительно тихо до первой разбитой кружки. Зейн заторможенно переводит взгляд на часы: минутная стрелка будто замерла, не говоря уже о часовой, хотя по ощущениям на выяснение отношений с местным дебоширом ушло достаточно времени. Ан нет, придется все-таки отрабатывать оставшиеся часы до закрытия, благо самое страшное уже позади.       Во всяком случае Зейн хотелось так думать.       — Простите, мисс, — еще не показавшись на глаза Зейн, Оминис нагло развязывает ей фартук на спине. И снова клятый бейджик падает на пол – но на этот раз вместе с ржавой булавкой. — Возникла небольшая проблема. Моя газировка недостаточно холодная. Не можете ли вы…       Замолкает под сердитым взглядом Зейн сразу, однако самоуверенно ухмыляться не перестает. А ей остаётся лишь закатить глаза с выражением лица мученика и забрать газировку из рук Оминиса. До этого она ни разу не работала за барной стойкой, но кажется, что накрошить льда ей будет непременно под силу, пока Гаррет занят разливом пива – беспокоить его не очень хочется.       — Какие планы после работы? — ставшей спасительной, тишина вновь обрывается бодрым вопросом. Оминис занимает табуретку, недавно освободившуюся после ухода никотинового дебошира. И на обдумывание вопроса у Зейн уходит ровно три секунды.       — Пойду к станции метро.       Остроумные ответы у нее получаются нечасто.       — А потом? — а он настойчивый.       — Потом поеду на метро домой, — да и она тоже.       От удара молотком белый — как настоящий крошечный айсберг — кусок льда разлетается по барной стойке осколками, но из их множества Зейн удается поймать и кинуть в бокал только четыре. Она почти застенчиво отряхивает руки от ледяной крошки и отводит взгляд — неловко же. А Оминис почти самозабвенно наблюдает за ней, подперев рукой подбородок. Остается только надеяться, что остаток вечерней смены пройдет относительно спокойно — хотя какой там! — стол сам себя от жвачек не очистит.       — Я знаю хорошее место с видом на Бруклинский мост, но если тебе Бронкс роднее, не смею отговаривать, — задумчиво бормочет Оминис, рассматривая тающие кусочки льда в пока все еще теплой газировке, будто хочет отогнать навязанную Себастьяном паранойю: кто же знает эту дурную женщину? Если вчера грязной тряпкой по лицу хлопнула, то сегодня и плюнуть в напиток может.       — Спасибо, обойдусь как-нибудь без этих рандеву, — вопреки звеневшей в голосе самоуверенности слова назло застревают в горле.       И Оминис это без труда замечает.       — Так категорично? — позолото наручных часов подсвечивается льющимся сверху теплым цветом, когда Мракс — черт его дери — почти залпом осушает не успевший охладиться напиток. И Зейн стискивает ладони в кулаки под барной стойкой: подальше от чужих глаз, хотя нахмуренные брови все равно выдают ее негодование. Зря что ли лёд крошила?       — Не заставляй меня повторяться, — слова смешиваются с закипающим в груди раздражением, скапливаются на языке ядом аспида. В тошнотворной карусели забот Зейн успевает позабыть про развязанный Оминисом фартук и упавший на пол бейджик. Сейчас ее волнует только одно: вынести свой главный раздражитель за скобки.       — До сих пор уверена, что именно я виноват во всем? — говорит внезапно спокойным голосом Оминис, и вопрос звучит прямо как насмешка. — И даже не дашь мне шанса помириться с тобой?       — Мы и не ссорились.       — Вот и я о том же, — Зейн поздно понимает, что совсем не вовремя положила руку на барную стойку, когда ее ладони коснулись чужие пальцы. И она сразу гасит внутри себя желание отстраниться – мнимая невозмутимость отчего-то стала ей дороже. — Я почти уверен, что в глубине души ты не хочешь провести остаток летних каникул, скрипя зубами при виде меня. А я, поверь, не собираюсь отказывать себе в удовольствии приходить в этот бар почаще.       — Приходи хоть каждый день, мне какая разница? — но каждое ее слово пропитывается жгучим самообманом, когда рукой Оминис накрывает всю ладонь Зейн.       — Значит, как ты выражаешься, небольшое рандеву у Бруклинского моста тоже не вызовет у тебя проблем?       И она уже готова сдаться, лишь бы Оминис не заставил ее признаться об очевидном поражении вслух. Она сделает это не ради него. Зейн сходит на это свидание, чтобы наконец разобраться с беспорядком в голове.       По крайней мере ей хотелось так думать.