Все дороги

      Сколько Чуя себя помнил, он всегда ненавидел пустоту. Поначалу инстинктивно, бессознательно, словно какое-то первобытное звериное чутье подсказывало, что в ней нет ничего хорошего, что пустота внутренняя рано или поздно вырвется наружу и создаст пустоту внешнюю, ничего после себя не оставив. В своей правоте Чуя убедился, когда из мафии ушел Дазай.       В ту ночь Чуя никак не мог заснуть и долго ворочался в постели, переворачивая горячую подушку, сбивая ногами простыни и то и дело откидывая слишком теплое одеяло, словно предчувствовал дурные новости. Чутье его не обмануло, а смутная тревога в ожидании чего-то плохого оправдалась спустя всего лишь несколько часов. Больнее всего было даже не от того, что Дазай их предал, а от того, что о его предательстве Чуя узнал от Мори, когда тот ранним утром срочно вызвал его к себе. Вопреки своему обыкновению, Мори был в кабинете один, а на его бледном нервическом лице не было ни тени улыбки. В высокие окна проникал холодный светло-серый рассвет, окутывая кабинет призрачным маревом, и Мори, медленно вертя в пальцах ручку, сообщил, что связь с Дазаем пропала, и что, очевидно, это не несчастный случай и не похищение.       В первое мгновение Чую охватила ярость. Он вспыхнул ярко, словно шипящее пламя на конце спички, но почти так же быстро похолодел от ужаса. Вероятно, он подсознательно гнал от себя мысли о предательстве, но на смену им пришли не менее пугающие подозрения. А что, если Дазай все-таки сделал то, о чем так часто болтал?       — Босс, вы уверены, что… — Чуя осекся. — Что он не покончил с собой?       — Ящерицы сейчас проверяют больницы и морги, ничего. Я отправил в его квартиру Гин, жду звонка.       Откинувшись на спинку кресла, Мори скрестил руки на груди и цепко посмотрел на Чую, словно пытался найти в его лице ответ на какой-то совсем иной вопрос. Уже позже Чуя понял, что Мори наверняка подозревал его во лжи, наверняка допускал, что он мог знать о предательстве или даже помог Дазаю бежать. Наверняка именно поэтому проверить квартиру Дазая он отправил не Чую, что казалось логичным, а Гин. Наверняка самому Чуе в тот момент следовало испугаться, но все его мысли были заняты другим. За годы, проведенные бок о бок с Дазаем, они действительно стали близки — или, по крайней мере, так могло показаться со стороны. Сам же Чуя чувствовал, что, чем ближе они становятся, тем дальше Дазай отталкивает его, тем меньше доверяет, тем реже показывает свое истинное лицо, предпочитая прикрываться маской безответственного шута. В низших эшелонах мафии многие, кому не доводилось встречать ни его, ни Чую лично, на полном серьезе считали «Двойной черный» даже не людьми, а каким-то единым сверхъестественным существом, всесильным демоном, которому лучше не попадаться на пути. В каком-то смысле, так оно и было, вот только сам Чуя знал, что на самом деле «Двойной черный» был бездонной, сосущей червоточиной двух абсолютно пустых — и тем похожих — людей. Вот только Чуя свою пустоту много лет пытался хоть чем-нибудь заполнить, а Дазай от своей — бежал.       Гин позвонила прежде, чем Мори успел его отпустить, и подтвердила, что документов и денег в квартире нет. Это значило только одно: Дазай наверняка жив. Жив — и предал их. По дороге в свой кабинет Чуя сдерживал ярость и пытался не обращать внимания на тянущую боль слева под ребрами. Думать о том, что он пытался заменить свою пустоту чужой, было смешно и грустно.       Новость о предательстве Дазая, мгновенно разразившуюся по всем уровням, как гром среди ясного неба, верхушка восприняла холодно. Кроме Чуи, бурно отреагировал один только Акутагава. Несмотря ни на что, требовалось решать насущные проблемы, и Мори в тот же день отправил парня к руководству портовой таможни, задолжавшему денег, вырученных с продажи контрабандного алкоголя. Вечером Чуя узнал, что на месте встречи чахоточный сопляк впал в бешенство и двоим отрезал пальцы, а третьего и вовсе покромсал, когда тот попытался сбежать, и успокоился, только когда его остановила сестра. Чуя был уверен, что теперь парень, который на Дазая разве что не молился, по ночам непременно будет реветь в подушку, а днем окончательно станет неуправляемым, и разбираться с последствиями наверняка придется самому Чуе, как и всегда, когда Дазай творил какую-то ересь. Мысли об Акутагаве вызывали презрительную жалость.       Первый год после исчезновения Дазая прошел довольно заурядно и даже спокойно, если это понятие вообще применимо к жизни одного из вышестоящих исполнителей мафии. Во всяком случае, никаких вестей о Дазае не было. Многие месяцы, на фоне монотонной работы и редких ленивых стычек с правительственными агентами, Чуя убеждал себя в том, что на самом деле ему крупно повезло. Инфантильный напарник с суицидальными замашками, годами выводивший его из себя, самоустранился, и для работы это было, скорее, плюсом. Конечно, длинный язык Дазая часто добывал для мафии информацию и более выгодные условия сделок, но с этим мог справиться и Мори, нисколько не растерявший своего апломба, и Озаки, на переговорах все так же неизменно покорявшая всех умом, красотой и грацией. А вот о главном козыре мафии, «Двойном черном», без Дазая пришлось забыть. Обсудив однажды с Чуей эту тему, Мори к ней больше не возвращался. Забывшись от усталости, Чуя часто смотрел на свои ладони, затянутые в тугие перчатки, и приходил в себя лишь от звука голосов, шагов в коридоре или щебетания птиц за окном. На работе было легче забыться и поверить, что все к лучшему. Вот только вера эта рассыпалась на осколки, стоило Чуе остаться в одиночестве.       Одиночество подкрадывалось неожиданно, когда исчезал за горизонтом последний луч солнца, и затягивали свою заунывную песню цикады. Оно заползало в комнату призрачной тенью из-за угла, ненадолго сворачивалось у ног робким щенком, но потом разрасталось в чудовище из кошмаров, спрятаться от которого невозможно. Оно высасывало из груди воздух и сжимало сердце в ледяном кулаке, заставляя задыхаться, скидывать один из другим слои привычной одежды и резким движением ослаблять ремни портупеи, стягивающие грудь. Оно медленно душило Чую, не сдаваясь даже под натиском дорогого вина, но хуже всего было то, что из-за него едва обретенное ощущение дома стремительно ускользало сквозь пальцы, растворяясь, будто нежный аромат лепестков вишни в звенящем весеннем воздухе.       Чуя так долго не знал, кто он, как появился на свет, и человек ли он вообще, что поиски дома, пусть не родного, а обретенного, заняли бо́льшую часть его жизни. И вот, только найдя свой дом, где его считали равным, оберегали и рассчитывали на него в ответ, Чуя мучительно боялся его лишиться. Потому что в первый же год исчезновения Дазая худшие опасения Чуи подтвердились: этот ублюдок действительно стал важной частью его жизни. Он подарил Чуе семью, наполнил его жизнь смыслом и отогрел — пусть фальшивой, но все же нежностью — его замерзшее, ощетинившееся, озлобленное сердце. Признаваться в этом даже самому себе было страшно, но в глубине души Чуя знал: рядом с Дазаем он чувствовал себя настоящим. Чувствовал себя человеком.       Осознав в какой-то момент, что с исчезновения Дазая прошел уже год, Чуя не выдержал. После продолжительного и на удивление спокойного разговора с Мори он тут же приказал секретарю выкупить на его имя билет на самолет в Берлин и забронировать номер в «Хилтоне». Уже вечером следующего дня он был на площади Жандарменмаркт. Небо стремительно темнело, зажигались фонари, мерцала теплая, оранжевая подсветка зданий. Водитель почтительно открыл перед Чуей дверцу и передал небольшой чемодан с вещами на три дня. Заселившись в отель, Чуя принял душ, поужинал, выпил вина и от усталости мгновенно провалился в тяжелый сон на слишком широкой для него одного кровати.       Проснувшись на следующий день, он заказал в номер бутылку красного «Шато Анжелюс» десятилетней выдержки и выпил два бокала прямо в ванной, пытаясь расслабить напряженные после перелета мышцы. Привел в порядок волосы, вызвал горничную — та отпарила свежую рубашку и новый костюм и начистила туфли — и оделся. Позавтракал прямо в ресторане отеля, вышел на улицу и зашагал в сторону Музейного острова.       Целый день Чуя бесцельно бродил по городу, равнодушно скользя взглядом по строгим фасадам и шумным площадям и ведя себя так скромно, как только умел. Мори обещал, что проблем с немецкими эсперами он не допустит, но Чуя все-таки старался слиться с толпой и не выделяться ничем, кроме, разве что, возмутительно дорогого костюма и огненно-рыжих волос, выбивающихся из-под шляпы. У него были дела поважнее бессмысленных разборок. Устав от прогулки, он сел в такси, заехал в бутик «Картье», выбрал там запонки для Мори и браслет для Озаки и попросил доставить покупку в отель, а затем с щедрыми чаевыми отпустил терпеливо ожидавшего его водителя и пешком направился обратно в центр города вдоль ограды зоопарка.       Спустя примерно час он вышел на площадь, усаженную робкими тонкими деревцами, и оказался прямо перед желто-белым зданием филармонии, неровная крыша которого подпирала низкое вечернее небо, напоминая грубо выструганный борт рыбацкой лодки. До начала концерта оставалось около получаса. Стараясь игнорировать внезапно подскочивший пульс, Чуя зашел в здание, прогулялся по строгому фойе, украшенному лишь витражами-сотами, оставил в гардеробе плащ и шляпу, не спеша осушил очередной бокал вина, умылся в туалете прохладной водой и прошел в зал. Его место было прямо у сцены, в третьем ряду. Он бы не удивился, если бы его секретарю пришлось всеми правдами и неправдами у кого-то его выкупать, но тот получил четкие указания, а сам Чуя дал понять, что ему нужно именно это место и именно в этот день.       Время шло, места в зале заполнялись. Наконец, свет приглушили, а на сцену стали степенно выходить музыканты в черных фраках. Кресло слева пустовало. Ладони Чуи похолодели и покрылись липким по́том, из-за которого перчатки неприятно пристали к коже. Вцепившись в подлокотники кресла, он невидящим взглядом смотрел на сцену, где музыканты и хор занимали свои места, и уговаривал себя не оглядываться. Сердце стучало, а вспыхнувшая было в аэропорту решимость затрещала под натиском отчаяния. Не могли же информаторы Мори ошибиться! Не мог же Чуя проделать весь путь зря!       Под шелест партитуры на сцену вышел дирижер: высокий, худощавый старик-немец с прямоугольным морщинистым лицом. Публика зааплодировала. В поднявшемся шуме Чуя не услышал шаги, и уже только боковым зрением заметил слева высокую фигуру. Пригибаясь и вежливо извиняясь на довольно чистом немецком, к соседнему креслу прошел мужчина и как ни в чем не бывало сел, закинув ногу на ногу. Чуе не нужно было на него смотреть. Он узнал бы его по походке, по жестам, по голосу и запаху. Он узнал бы его, даже если бы остался слеп и глух.       — Чудесно выглядишь, — невозмутимо шепнул Дазай.       Не выдержав, Чуя резко обернулся влево. Дазай смотрел прямо перед собой. Его темные волосы отросли, и вьющиеся пряди у лица прикрывали глаза, но в полумраке зала Чуя рассмотрел на его тонких губах ненавистную змеиную полуулыбку и заметил, что бинтов на нем, за исключением запястий и шеи, нет. Он открыл было рот, но Дазай легко положил свою прохладную ладонь на ладонь Чуи, все еще сжимавшую подлокотник. От его прикосновения кожа под перчаткой словно загорелась.       — Тише, это дурной тон. Концерт начинается.       Дирижер повернулся к музыкантам, поднял большие костлявые руки — и зал наполнился низким, напряженным гудением струнных, над которым полились звуки гобоя и флейт. Затем по знаку дирижера мощно и объемно вступил хор. В первом отделении давали «Страсти по Матфею» Баха.       Страстным поклонником классической музыки Чуя никогда не был, хотя общение с Мори и Озаки и необходимость присутствовать на встречах с высокопоставленными лицами приучила его вписываться в общество любителей Баха почти так же хорошо, как в хулиганские подростковые группировки вроде «Агнцев», лидером которых он когда-то был. И все же рядом с Дазаем, который обманчиво ласково сжимал его пальцы в своих, словно боялся, что он сгоряча что-нибудь выкинет, тревожные, пронзительные звуки скрипок и тягостный плач хора заставляли Чую трепетать так, как не случалось еще ни в одной переделке. Даже необходимость постоянно рисковать своей жизнью в разборках мафии не шла ни в какое сравнение с этой одновременно божественной и дьявольской музыкой, вскрывавшей старые раны, обнажавшей все его потаенные страхи и заставлявшей натянутые где-то внутри струны отзываться мучительной дрожью. Он чувствовал себя так, словно тонет в этой музыке, переливавшейся всеми оттенками страдания, от светлой печали до глубокой скорби, и только длинные пальцы Дазая, переплетенные с его собственными, удерживали его на поверхности, не давая погибнуть.       В те минуты, когда музыка становилась особенно насыщенной и достигала очередного пика, Дазай еле заметно покачивал головой в такт, отчего мягкие пряди, скрывавшие его лицо, приходили в движение. Скосив глаза, Чуя все пытался разглядеть его черты, но Дазай лишь продолжал улыбаться той нечитаемой холодной улыбкой и не сделал ни единого движения, чтобы поправить волосы.       Чуе хотелось вскочить и ударить его прямо здесь, у всех на глазах. Хотелось вцепиться в затянутую бинтами шею и задушить его. Хотелось разнести проклятую филармонию в щепки — а музыка, вытягивавшая из него все жилы, только усиливала страстное желание рвать и метать, выпустить дремлющего Арахабаки на волю, убить Дазая на месте, разорвать на куски, стереть в порошок вместе со всем городом, если понадобится. И все же, пусть и ощущая себя слабым и жалким, Чуя находил утешение в прикосновениях этого проклятого человека. Стараясь не привлекать лишнего внимания, Дазай осторожно, чувственно гладил ребро его ладони большим пальцем. Спустя год с их последней встречи, когда Дазай после очередной миссии просто молча исчез, покинув не только мафию, но и страну, даже эта сдержанная ласка сводила Чую с ума.       Вообще-то сдержанностью Дазай не отличался никогда, особенно когда в прошлом они оставались наедине. Чуя не раз ловил себя на мысли, что во время близости тот, кажется, и вовсе не думает о человеке, с которым делит постель. Обычно Дазай просто брал, что ему нужно, как животное, и не занимался любовью, а совокуплялся, чтобы удовлетворить потребность и усмирить зудящий внутри томительный жар. Даже ту кажущуюся нежность, с которой он поглаживал ладонь Чуи, можно было легко объяснить только лишь тем, что вокруг них в зале сидело две с лишним тысячи человек. Чуя давно не питал иллюзий, но все же отдался мгновению и, прикрыв глаза, наслаждался тем, как эта простая ласка проникает не то что под перчатку — под его собственную кожу, в который раз напоминая о том, что он все-таки человек.       На сцене под меланхоличный аккомпанемент стонущих скрипок вперед вышла красивая женщина в черном платье. Когда она протяжно запела, иногда позволяя голосу взвиться под самый потолок зала, Дазай вдруг, не отрывая от нее взгляда, склонился к Чуе.       — Милостив мне буди ради слёз моих, — прошептал он, и Чуя вздрогнул. — Воззри, как сердце плачет, и рыдают очи горько пред тобою.       Чуя прекрасно знал, что Дазай просит прощения вовсе не у него, но, не выдержав, резко развернул запястье и крепко сжал ладонь Дазая в своей. Разорвать его на куски он еще успеет. А пока хотелось остаться в этом мгновении навечно. Или, по крайней мере, до конца первого отделения. По тому, как музыка, вот уже час постепенно подбиравшаяся к вершине, вдруг разразилась кульминацией, Чуя понял, что конец этот близится. Снова в едином порыве грянул хор, и Дазай усмехнулся.       — Покойся с миром.       Дирижер замер, вскинув руки перед собой, музыка стихла, а в зале раздались сначала сдержанные, а потом все более восторженные аплодисменты, переросшие в овацию. Дазай наконец отпустил Чую, и тот потрясенно замер, но почти сразу вернул себе самообладание и, отдернув руку, рассеянно потер ее, не снимая перчаток. По залу разлился свет. Музыканты откланялись и стали расходиться за кулисы. Дазай тоже поднялся, и только теперь Чуя наконец смог разглядеть его лицо. Оно почти не изменилось, разве что взгляд стал как будто мягче, да и улыбка его при свете уже не казалась такой холодной. Впрочем, Чуя, скорее, поверил бы в то, что человек, о котором битый час голосили на сцене, действительно воскрес в своем же теле, обратившись божеством, чем в то, что кто-то вроде Дазая мог всего за год хоть сколько-нибудь измениться. Склонив голову, Дазай галантно подал ему руку.       — Ну же, — мягко сказал он. — Ты ведь приехал не музыку послушать, правда?       Оглянувшись и убедившись, что на них никто не смотрит, Чуя стремительным, хлестким движением ударил Дазая по руке и поднялся сам. Нагло протиснулся мимо него, вышел на широкие ступени и зашагал к выходу в фойе. Дазай на своих длинных ногах в одно мгновение догнал его и, ухмыляясь, зашагал следом. Едва сдерживаясь, Чуя молча прошел в гардероб, забрал вещи, наскоро накинул на плечи плащ и отточенным за годы движением надел шляпу. Остановившись на миг у зеркала, он поправил выбившуюся прядь волос и, послав Дазаю, который тоже уже стоял в плаще, злой взгляд, направился к выходу. Промолчав, вопреки обыкновению, Дазай последовал за ним.       На улице стемнело и слегка похолодало. Площадь была почти пуста: в антракте на улицу не вышли даже заядлые курильщики. Чуя плотнее запахнулся в плащ и раздраженным, чеканным шагом преодолел половину площади, а потом вдруг остановился как вкопанный и резко обернулся.       — Да какого хрена, а?! — рявкнул он. — Ни слова! Ни слова не сказал, крыса ты помойная! Я думал, ты сдох! Прохлаждается тут, сука, в филармонию ходит! Да чтоб тебя черти драли!       Наконец отпустить накопившееся то ли за час, то ли за целый год напряжение было ожидаемо приятно, но, вдоволь прооравшись, Чуя вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, это оказалось вовсе не так приятно, как чувствовать мягкие прикосновения и жар чужого дыхания у себя на шее. Засунув руки в карманы, Дазай снисходительно смотрел на него темными, смеющимися глазами, вокруг которых пролегли ласковые морщинки.       — О, ты боялся, что меня не стало? — фыркнул он.       — Я боялся, что это не я тебя прикончил! — огрызнулся Чуя. — Какого черта ты тут вообще делаешь?       — Ну, я тут живу. Временно, — пожал плечами Дазай. — Я думал, раз ты меня нашел, то догадался, но, кажется, из нас двоих я все еще соображаю получше. Это радует. Кстати, а как ты меня нашел? Через Мори?       — Разумеется, — процедил Чуя. — Следы ты заметаешь ущербно, гений конспирации, блять. И как только Мори тебя до сих пор не прикончил?       — Это все мое обаяние, — легкомысленно отмахнулся Дазай. — Ты сам-то чем за информацию расплатился? У Мори ничего бесплатно не бывает, даже для своих. А ты не в его вкусе. Хотя… Ты же мелкий такой. Если тебя везде побрить и в платьице приодеть…       — Заткнись! — прорычал Чуя, но, когда заметил, что на их перепалку стали оборачиваться прохожие, тут же понизил голос. — Я обещал ему использовать Порчу, если другого выхода не будет.       Улыбка тут же сошла у Дазая с лица.       — Без меня? — глупо уточнил он.       — Без тебя, блять.       Дазай немного помолчал, поджав губы, а потом вдруг снова просиял дурашливой белозубой улыбкой — легко, словно маску натянул.       — Не бойся. Если тебе придется использовать Порчу, поверь, я буду там. Не могу позволить, чтобы ты погиб в расцвете лет и без меня! Вот со мной — совсем другое дело!       — Твою же мать, — Чуя прикрыл лицо ладонью, потер глаза и устало вздохнул. — Пошли отсюда. На нас уже пялятся.       Усмехнувшись, Дазай резко развернулся на каблуках — так, что взметнулись полы бежевого плаща — и пружинисто зашагал к тротуару, где вытянулся во весь рост, оглядываясь в поисках такси. Заметив машину, он поднял руку, и рядом с ним остановился скромный чистенький «Фольксваген» молочного цвета. Нагнувшись к опустившемуся окну водителя, Дазай перебросился с ним парой фраз, обернулся к Чуе, помахал ему и услужливо открыл дверцу. Поморщившись, Чуя подошел и, с сомнением оглядев автомобиль, все же забрался на заднее сиденье. За годы, проведенные под крылом Мори, он привык к дорогим мотоциклам и автомобилям с кожаным салоном и охлажденным шампанским для пассажиров, но лишний раз спорить не хотелось. Дазай влез в салон за ним, и автомобиль тронулся с места. На повороте длиннющие ноги Дазая качнуло, и его левое колено уперлось Чуе в бедро, вызвав дрожь, которую тот едва успел спрятать за фальшивым приступом кашля.       — Куда мы? — негромко уточнил он.       — На заброшенный вокзал, разумеется. Чтобы ты мог без зазрения совести выбить из меня всю дурь, — не моргнув глазом ответил Дазай, и, увидев вытянувшееся лицо Чуи, хохотнул. — Да шучу я! Ясно, что это не Мори тебя прислал. Если бы ты приехал меня устранить, то явно выбрал бы другое место для встречи. И не выряжался бы, как кинозвезда на красную дорожку. Что, впечатлить хотел? Тут не так много красоток, если честно.       — Заткнись, — пробурчал Чуя.       — Не дуйся, — Дазай примирительно хлопнул его по колену. — Поедем ко мне как обычно. Если, конечно, его императорское высочество не против. Французского вина и шелковых простыней не держим.       Чуя не ответил. В памяти почему-то всплыли воспоминания о том, как в первые годы в мафии они часто вдвоем возвращались с задания в тогдашнюю квартирку Дазая, где в единственной жилой комнате не было почти ничего, кроме протертого футона и книг. Дазай тогда пару раз сноровисто бинтовал Чуе раны, которые тот невольно наносил себе сам, когда приходилось выпускать Арахабаки, а потом уходил на кухню жарить чудовищную яичницу, которая почти всегда безбожно подгорала. Сколько же раз Чуя, вымотавшись, засыпал под его болтовню, доносившуюся с кухни, уткнувшись лицом в тощую подушку и вдыхая прогорклый запах масла? Теперь, спустя столько лет, ему почему-то казалось правильным ехать к Дазаю. Вряд ли это ловушка. Да и будет куда вернуться, если что-то пойдет не так.       Судя по отметке на карте, такси остановилось почти на самой юго-восточной окраине города. Дазай расплатился с водителем, вылез из автомобиля и снова с шутовским поклоном подал Чуе руку, но тот только раздраженно рыкнул. Когда автомобиль скрылся за поворотом, Дазай вдруг сделал шаг вперед и с нажимом провел по груди Чуи, ощупывая лацканы плаща.       — Нашел, — пробормотал он.       Прежде чем Чуя, опешивший от его наглости, о которой уже успел подзабыть, отреагировал, Дазай выхватил из внутреннего кармана небольшой швейцарский нож, взрезал левый лацкан, достал оттуда крошечный передатчик и, размахнувшись, со всей силы запустил им в придорожные кусты.       — Пока, босс!       — Ты что творишь?! — рявкнул Чуя, наконец придя в себя. — Может, еще телефон мой выбросишь?!       — Давай, — Дазай радостно протянул раскрытую ладонь.       — Я тебе руку, блять, сломаю в трех местах, если не прекратишь!       — Ладно-ладно! — примирительно улыбнулся Дазай. — Ограничимся жучком и сделаем вид, что Мори не знает, где мы.       — Да если бы он хотел, ты бы уже…       — Да-да, повторяешься, — Дазай закатил глаза. — Никто, кроме меня, меня не убьет. У нас с Мори долгая история. Поверь, ты даже половины не знаешь. Не хочу о нем. Давай лучше о тебе. Признавайся, зачем приехал. Если бы Мори хотел меня убрать, это все не выглядело бы так нелепо. Если бы он хотел переговоров, то отправил бы не тебя, это уж точно. Что, поговорить хотел? Неужели принял мой незапланированный долгосрочный отпуск так близко к сердцу? Я не хотел тебя обидеть, честно…       Не выдержав, Чуя схватил его за грудки и сильно встряхнул. Лохматая голова Дазая мотнулась, но губы все так же продолжали растягиваться в насмешливой улыбке.       — Хватит уже! Не знаю, что у вас там за терки с боссом, — прорычал Чуя. — Но, клянусь, тут только я. Он дал слово, что позволит один раз с тобой увидеться. Я уже сказал, за какую цену. Поэтому просто прекрати уже! Черт, я и забыл, какая же ты задница!       — Я знаю, что тут только ты, — мягко сказал Дазай, осторожно накрывая его ладони своими и ласково, но настойчиво отцепляя их от своей одежды. — Да и вообще-то, даже если бы ты был на задании, тебя одного против меня вполне бы хватило, и мы оба это знаем. Поэтому мне и интересно, зачем ты приехал. Неужели соскучился, а, напарник?       Насупившись, Чуя промолчал. Все это время, несмотря на уговоры Озаки, отчаянное самовнушение и литры выпитого алкоголя, он тосковал так сильно, что это было даже не смешно. И теперь, за тысячи километров, на захезанной окраине Берлина, облегчение, которое он испытал, увидев Дазая живым и здоровым, боролось в нем с раздражением и злостью: и на Дазая, который просто исчез, и на себя самого, что не смог справиться и просто жить дальше. Все же ведь как-то справляются, даже кретин Акутагава, за этот год открывший в себе недюжинные способности палача — а он не смог. Да что вообще такого в этом чертовом Дазае, что Чуя перед ним каждый раз теряется, как последний сопляк?       — Ладно, пойдем, — вздохнул Дазай. — По пути расскажешь.       — Что, еще пешком топать? — скривился Чуя. — В какой же дыре ты живешь?       — Ну, не все ж тебе центром любоваться, — засмеялся Дазай и, засунув руки в карманы, зашагал по загаженному бычками тротуару. — Настоящий дух города, он вот здесь. Райончик, конечно, так себе, зато дешево. И любопытно.       — Как был крысой, так и остался, — пробубнил Чуя и нехотя поплелся за ним.       — Легко видеть красоту в красивом, — беззаботно отозвался Дазай, покосившись на него. — Ты, кстати, все такой же очаровашка. И костюм этот тебе идет. Какой-нибудь бедолага на эти деньги полгода мог бы жить.       Все эти разговоры ни о чем приводили Чую в такую ярость, что ему стоило больших усилий не врезать Дазаю по его красивой наглой морде. С их последней встречи прошел год — а этот клоун все еще не мог придумать ничего лучше, чем болтать какой-то вздор и вести себя, как идиот. Ведь он и сам наверняка был рад, иначе нашел бы способ отвязаться. В конце концов, этот город он точно знал куда лучше Чуи — наверняка уже и с местными эсперами был знаком. Так почему даже в самых незначительных его прикосновениях было куда больше смысла, чем в словах? И на что Чуя вообще надеялся, когда летел в Берлин? Вот правда, зачем он приехал?       — Да и прогуляться сначала хотелось, если честно, — вдруг признался Дазай. — А то ведь сам знаешь, что случается, когда мы остаемся наедине.       Поперхнувшись от неожиданности, Чуя возмущенно на него посмотрел, но ничего не ответил. Они как раз проходили мимо какой-то местной шпаны, и несколько парней окинули их с ног до головы презрительным взглядом, а кто-то даже выкрикнул что-то явно оскорбительное, но немецкий Чуя не знал даже приблизительно, да и эти отбросы явно не стоили его внимания. С его силой у него не было привычки бояться: если его сердце хоть когда-нибудь и уходило в пятки, то только рядом с Дазаем. Ну, и с Мори пару раз. И все же, даже несмотря на то, что в этом районе вероятность встретить кого-то, кто понимал бы японский, стремилась к нулю, Чуе отчего-то стало противно. Дазай же останавливаться явно не собирался. Он вдруг просиял и на ходу хлопнул себя по лбу.       — Так ты что, за этим приехал? Вот я дурак! Что, неужели никого себе не нашел? Уж тебе-то стоит только пальцем поманить. Или я, правда, так хорош?       Не в силах больше выносить этот поток желчных, скабрезных, бессмысленных насмешек, Чуя резко остановился. Обиднее всего было оттого, что Дазай был прав, но признаваться в этом вот так, посреди грязной улицы, просто потому что Дазай его вынудил, Чуя бы ни за что не стал. Разговаривать с Дазаем было невыносимо. Он уже столько лет то подпускал Чую к себе ближе, чем кого бы то ни было, давая понять, что тот ему дорог, то снова отталкивал, что все это становилось похоже на какую-то затянувшуюся шутку, которая с самого начала не была смешной. Заметив, что звук чужих шагов стих, Дазай тоже остановился и обернулся к Чуе с неожиданно светлой и ласковой улыбкой.       — Ну что ты? Не сердись. Я ведь тоже рад тебя видеть, — сказал он. — Если по кому-то я и скучал, то только по тебе. Не уходи.       Вообще-то Чуя довольно неплохо разбирался в людях. Вообще-то так считал даже не только он сам: несмотря на его вспыльчивость, Мори доверял его суждениям, и даже проницательная Озаки часто брала его с собой на переговоры. Вообще-то он прекрасно чувствовал, когда им пытаются манипулировать, и никому этого не позволял. Ему действительно следовало развернуться и уйти. Вот только, когда речь заходила о Дазае, его покидало и обычное чутье, и осмотрительность, и здравый смысл. Он знал, что верить Дазаю нельзя, но почему-то снова очень захотел поверить.       До дома, где Дазай снимал квартиру, они дошли молча. Дазай шел, не вынимая рук из карманов и запрокинув голову, глядя в ночное небо, усеянное звездами, а Чуя курил и пинал носком туфли камешек, охваченный красноватым сиянием и оттого каждый раз послушно приземлявшийся именно там, где Чуе было удобно. Наконец, они подошли к одной из тривиальных серых многоэтажек, густо возвышавшихся со всех сторон, покрытых аляповатыми граффити и напомнивших Чуе Сурибачи наоборот: там гетто уходило под землю, а тут, напротив, почти упиралось в небо. Они вошли в покрытый грязными разводами подъезд и поднялись на десятый этаж, где Дазай загремел ключами и, открыв дверь, пропустил Чую вперед.       Несмотря на то, что Чуя готов был увидеть заваленный мусором клоповник, жилье Дазая выглядело довольно прилично. По крайней мере, в Сурибачи самому Чуе доводилось жить и в куда худших условиях. Как и прежде, Дазай довольствовался однокомнатной квартирой, а жилая комната, которую Чуя мельком увидел из коридора, когда Дазай зажег в прихожей тусклый свет, была пустой и неуютной, прямо как та в Иокогаме. Стянув плащ, Чуя огляделся и неловко пристроил его вместе со шляпой на стул, одиноко стоявший в коридоре рядом со шкафом, а затем снял туфли и педантично выстроил их в одну линию с обувью Дазая, если вообще можно было назвать обувью небрежно пристроенные в углу длиннющие черные ботинки и стоптанные лоферы, рядом с которыми туфли самого Чуи казались почти детскими. Выпрямившись, он обернулся к Дазаю. Тот тоже уже стоял в носках и без верхней одежды, высокий, как каланча, и с каким-то странным выражением, словно он мысленно считал до ста, чтобы не сделать чего-то, о чем потом пожалеет. На его лице не осталось ни тени прежней самоуверенной насмешки, он выглядел растерянным и слабым, и Чуе вдруг стало тошно от мысли, что эту позорную слабость они всегда делили на двоих.       Отбросив остатки гордости, Чуя порывисто шагнул к нему, обхватил обеими руками за шею, притянул к себе, заставляя слегка наклониться, и поцеловал так отчаянно, жадно и голодно, как только умел, чтобы у того не осталось никаких сомнений, зачем Чуя приехал. Только чтобы не пришлось говорить это вслух. Только чтобы этому мерзавцу не хватило воздуха, чтобы засмеяться.       На мгновение Дазай остолбенел, словно растеряв всю прежнюю браваду, но потом начал так же жадно целовать Чую в ответ, хищно прихватывая зубами его губы. Когда Чуя потянулся к его рубашке, Дазай сбросил его ладони и вместо этого подхватил на руки. Чуя понятливо обхватил его ногами за пояс, и Дазай прошел в комнату, где у дальней от окна стены сиротливо стояла узкая односпальная кровать. Пахло плесенью и тоской, но бывало и хуже. Когда Дазай опустил Чую на кровать, у того слегка закружилась голова, как бывает после лишнего бокала вина. Пока он тяжело дышал, уставившись неподвижным взглядом в потолок, Дазай возился с его рубашкой, нетерпеливо расстегивая непослушными пальцами бесконечные пуговицы, а нижнюю просто сорвал, на что Чуя в отместку от души пихнул его коленом.       — Зря ты приехал, — пробормотал Дазай, рывком сдергивая с него брюки вместе с бельем.       — Зря ты рот открыл, — огрызнулся Чуя.       Издав какой-то непонятный звук, то ли смешок, то ли всхлип, Дазай резко расстегнул ширинку, забрался с ногами на кровать, раскидал бедра Чуи коленом, а его самого вжал в матрас, грубо целуя и прижимая его руки к подушке. Тот сначала возмущенно зарычал, но потом Дазай наконец пристроился между его ног и стал тереться, как псина, вызвав у Чуи стыдный, тонкий, высокий стон. Полутемная комната стала стремительно терять очертания, расплываясь перед глазами, словно рисунок тушью, на который по неосторожности пролили воду. Они не раз через это проходили и поэтому оба знали: пути назад уже нет.       Вообще-то Чуя всегда считал себя достаточно здравомыслящим человеком, но, хотя и понимал, насколько Дазай — отвратительный любовник, не признался бы в этом даже под страхом смерти. После их позорных перепихов, которые никто в здравом уме не назвал бы даже сексом, не то что занятиями любовью, Чуя каждый раз мучился от стыда, но поделать с собой ничего не мог. Наутро его кожа была покрыта следами, которые приходилось тщательно прятать от посторонних, а от ломоты во всем теле спасала только недурная растяжка. Святым Чуя никогда не был: ему было, с чем сравнить. Когда он мысленно пытался отбросить свою тупую привязанность, то вынужден был признать, что умений Дазая едва хватает на то, чтобы считаться средненьким вариантом на один раз, когда ты пьян и возбужден, а искать что-то получше нет ни сил, ни желания.       Дазай не то чтобы не понимал, что делать: напротив, видно было, что опыта ему не занимать, и он хорошо знает, где следует погладить, где — сжать, а где — прикусить, но делает все как-то отстраненно и механически, словно выполняя давно заученную наизусть инструкцию. Чуя старался не думать об этом слишком много, но иногда подозревал, что для Дазая, который уже столько лет играл с ним в «кошки-мышки», вечно насмехался и издевался, но все же не отпускал от себя ни на шаг, вторгнуться в чужое тело и физически слиться с ним было единственной доступной формой близости. Так что он удерживал Чую, нависал над ним, проникал в него языком, пальцами и членом, укладывал и ставил, как ему было нужно, и почти не позволял двигаться самому и проявлять инициативу, словно сама мысль о том, что Чуя может чего-то хотеть, вселяла в него ужас. Он почти все время молчал и старался не издавать никаких звуков, если не считать сдавленных стонов в преддверии оргазма и сухих команд, которые он проговаривал низким, равнодушным голосом.       Возьми в рот.       Встань вот так.       Выдохни.       Впусти меня.       Расслабься.       И Чуя — своенравный и вспыльчивый, почти неуправляемый, бешеный пес мафии, само разрушение во плоти — почему-то каждый раз слушался и выполнял эти команды, лишь иногда поднимая на Дазая мутный, влажный взгляд. Как будто много лет назад, в самом начале их знакомства, он действительно стал его преданным псом, для которого просто потереться о руку хозяина — самая большая награда.       Порой Чуя задавался вопросом, что с ним не так. Ведь Дазай был прав: стоило ему поманить пальцем, и к нему сбежалась бы половина Иокогамы. При желании он мог соблазнить кого угодно и найти себе любовника или любовницу по вкусу, но отчего-то после каждой ночи, проведенной не с Дазаем, чувствовал себя одиноким и пустым. Когда он пользовался людьми, у него оставалось послевкусие, словно воспользовались им, и какими бы умелыми ни были другие его партнеры, как бы они ни были в него влюблены, только в близости с Дазаем Чуя видел смысл. Пусть даже Дазай был с ним холодным и равнодушным, пусть он почти не думал об удовольствии самого Чуи, в глубине души тому льстило, что с ним Дазай порой сбрасывает шутовскую маску и становится самим собой: брошенным ребенком, юнцом с поломанной судьбой, исполнителем мафии с недостойным прошлым и кровью на руках, которому все время было так страшно, что единственный выход он видел в смерти. Дазаю нечего было дать Чуе, но, когда он заполнял его собой, тот чувствовал себя полноценным и больше не казался самому себе чудовищем. Лишь когда Дазай делился с ним собой, Чуя ненадолго ощущал себя настоящим человеком, потому что даже эта беспросветная, непроглядная тоска была куда лучше зияющей пустоты.       Когда они наконец оторвались друг от друга, насытившиеся и изможденные, стрелки часов близились к полуночи. Прикрыв глаза, Чуя устало откинулся на подушку, силясь понять, как выдержал разлуку и не сошел с ума. По его венам, казалось, бежала чистая радость, в голове не осталось ни одной ясной мысли. Ему казалось, что он чувствует каждый свой нерв и каждую жилу, прямо как в те моменты, когда Дазай одним прикосновением усмирял Арахабаки, и Чуя вновь оказывался в уютной, безопасной клетке человеческого тела. Во рту у него пересохло, а кожа горела, будто ее все еще жгли прикосновения Дазая, но впервые за целый год он мог дышать полной грудью. Сердце больше не сдавливал страх.       Дазай сел и неловко свесил ноги с кровати. Пальцы Чуи дернулись: он хотел было взять Дазая за руку, но тот поднялся, прошел через всю комнату и, без стеснения подойдя обнаженным к окну, приоткрыл его. Повернув голову и тяжело дыша, Чуя молча смотрел на его вытянутый силуэт, темнеющий на фоне уличных огней.       — Иди сюда, — тихо попросил он.       От звука его голоса Дазай вздрогнул, зябко обхватил себя руками и обернулся. В комнате было темно, лишь у двери пол прорезала бледная полоска света от лампы в прихожей. Чуя почти не видел лицо Дазая, но все равно протянул к нему руку, свесившуюся с постели. В эту минуту ему хотелось лишь продлить миг, в котором не было мафии, не было Арахабаки, не было «Двойного черного», не было даже Дазая и его самого — а была лишь необъяснимая связь, тонкой нитью натянувшая между ними и наполнявшая его жизнь смыслом. К его изумлению, Дазай послушно подошел, ненадолго остановился у кровати, возвышаясь над ним, и неуверенно сел на самый край. Чуя, как мог, придвинулся к стене, и Дазай медленно лег рядом, снова сплетя их ноги и нерешительно притянув Чую к себе в осторожном, почти робком объятии. Почувствовав дуновение прохладного ночного воздуха, Чуя натянул на них обоих тонкое одеяло, обвил Дазая обеими руками и уткнулся лицом в его шею, от которой успокаивающе пахло мускусом и остатками парфюма.       — Если бы тебя не было, все было бы гораздо проще, — прошептал он.       — В смысле, вообще не было? Можно устроить! — в хриплом голосе Дазая снова послышались ненавистные несмешливые нотки. — И вообще-то я первый собирался предложить!       — Заткнись.       Обычно, стоило им закончить, Дазай тут же вскакивал с постели и одевался, натягивая на себя привычную личину и отпуская едкие несмешные шуточки, вроде того, что Чуя раздвигает ноги так широко, что между ними поместится вся верхушка мафии. Чуя это ненавидел и оттого боялся даже дышать слишком громко, пока Дазай вот так спокойно лежал рядом, а в его груди часто и гулко билось сердце. Дазай осторожно запустил пальцы в волосы Чуи и погладил по голове. Вдруг совершенно некстати вспомнилось обещание, данное Мори, и билет на самолет, оставшийся в сейфе номера. Чуя постарался отогнать мысли о том, что уже послезавтра ему придется вернуться в Иокогаму, но от страха, что между мафией, ставшей ему семьей, и Дазаем, рядом с котором он был счастлив, рано или поздно придется выбирать, по спине пробежал холодок.       — Я скажу это только один раз, понял? — сказал вдруг Дазай. — Я тогда больше всего хотел взять тебя с собой. Но я ни о чем не жалею. Так будет лучше.       По венам жидким огнем разлилась бессильная злость, и Чуя слабо стукнул его кулаком по спине. Несмотря ни на что, делать ему больно почему-то не хотелось.       — Для кого? — глухо спросил он.       — Для меня, — честно ответил Дазай. — И для тебя тоже. Ты ждешь того, чего я не могу тебе дать.       — Ничего я от тебя не жду. Вот еще.       — Ну, раз так, то, если Мори все-таки решит напялить на тебя платьице, можешь смело пользоваться. Ты же хотел тот мелкий «Порше». Как раз под твои габариты.       — Нихрена ты в спорткарах не понимаешь, урод.       — Или можешь заняться воспитанием молодого поколения. Акутагава, вон, хоть и заморыш, но вполне симпатичный. Он ведь все еще девственник? Может, научишь его плохому? Хотя с тобой он, наверное, от первого же оргазма сдохнет.       За напускной веселостью в едких, глумливых словах Дазая сквозила досада и ревность. По его голосу было слышно, что он говорит не всерьез, но Чуе все равно стало противно от его издевок над бедным парнем. Акутагава всегда был мрачным, нелюдимым и каким-то диким, словно всю жизнь его окружали звери, а не люди, но Чуя знал об их отношениях с Дазаем достаточно, чтобы понимать: не Дазаю над ним насмехаться.       — Рот свой поганый закрыл! — прорычал он и запрокинул голову, глядя Дазаю в глаза. — Чтобы я еще хоть слово о нем услышал! Он без тебя совсем с катушек слетел!       Дазай моргнул пустыми рыбьими глазами, и на его губах медленно расползлась натянутая, неестественная улыбка, из-за которой красивое лицо стало похоже на мерзкую, отталкивающе карикатурную рожу из фильма ужасов.       — Такой заботливый! — слащаво протянул он. — Расскажи, как ты его утешаешь, когда он приходит поплакаться, что злой, нехороший Дазай его…       Не выдержав, Чуя вскочил и наотмашь ударил его по лицу. Голова Дазая мотнулась, разметав по подушке темные вихры волос, и он схватился за щеку, уставившись на Чую расширенными, полными животного страха глазами. Чуя поймал себя на мысли, что и хотел бы его презирать, но испытывал только гнев и усталость.       — Это ты его таким сделал, — холодно процедил он.       Взгляд Дазая стал осмысленным и смягчился. Он тяжело вздохнул, задумчиво потер щеку и, потянувшись к руке, причинившей отрезвляющую боль, поднес ее к лицу и сдержанно, кротко поцеловал, будто извиняясь.       — Ты прав, — тихо сказал он, и его шершавые губы мазнули по коже. — Это моя вина. И еще одна причина, по которой мне следует держаться подальше от Иокогамы. И, наверное, вообще от людей…       — Да что за бред?! — Чуя попытался высвободиться, но Дазай не позволил. — Сбежать всегда проще всего!       — Ага, — снова согласился Дазай. — Проще.       Он принялся нежно, осторожно покусывать костяшки Чуи, а потом неожиданно взял его пальцы в рот и стал легонько их посасывать, бережно прижимая языком к небу. Оторопев, Чуя замер, не зная, как реагировать. Он был все еще зол, но из-за ласк его бросило в жар, а в груди будто что-то сократилось, оборвалось и схлопнулось. Он раздраженно вырвался, сбросил одеяло и, оседлав бедра Дазая, склонился к его лицу.       — Ты жалкий, — выплюнул он, хватая его за подбородок. — Жалкий, слабый, трусливый подонок! Хочешь знать, зачем я приехал? Да я сам не знаю!       Невесело усмехнувшись, Дазай обхватил его за талию и рывком опрокинул на спину, меняясь местами и нависая над ним. Паучьими пальцами он обхватил запястья Чуи, прижимая к постели, и ткнулся потяжелевшим, твердым членом между ног, где было все еще скользко и мягко. Чуя стыдливо отвернулся, но его тело будто бы само знало, чего хочет, и он приподнял бедра, подпуская Дазая ближе.       — Вот за этим, — прошептал Дазай, пристраиваясь. — Потому что только со мной ты сливаешься воедино.       Он вдруг резко подался вперед, и от саднящей боли Чуя скривился и замычал, сжав зубы. Не дав ему привыкнуть, Дазай стал медленно двигаться, покрывая его вытянутую, напряженную шею короткими и влажными поцелуями.       — Тварь! — выдавил Чуя, отчаянно избегая поцелуя в губы. — Ничтожество!       — Все хорошо, — тяжело выдохнул Дазай, вонзаясь в него все быстрее. — Ты не один. Я тоже это чувствую. Я тоже только с тобой…       Тесная комната снова наполнилась шорохом простыней, скрипом кровати, влажными шлепками плоти о плоть и сдавленными, болезненными криками. Ткань реальности затрещала и порвалась, все стихло, и мир исчез, а остался только сам Чуя, будто плавящийся в огне, и Дазай, бесстыже сношающий его все с тем же отрешенным, сосредоточенным лицом — но скоро и они растворились, расплылись, растаяли в бесформенную, омерзительную, копошащуюся жижу, издающую лишь поскуливания, хриплое рычание и сладострастные стоны. Может, таким и был истинный «Двойной черный»? Багрово-черной лужей мяса, крови и желчи, прорезанной густыми белесыми потеками? Может, это и есть их «воедино»? И, может, Дазай тоже видел их такими?       Утром следующего дня Чуя проснулся с тупой головной болью и отвратительной сухостью во рту. В животе урчало, а все тело от голода казалось ватным. Чуя осторожно выбрался из-под нагретого одеяла, медленно встал и поежился. В комнате было холодно: окно оставалось приоткрытым всю ночь, и в щель задувал ветер. Чуя поднял сброшенное вечером с кровати покрывало и, завернувшись в него, подошел к окну и закурил.       Унылые серые дома, выстроившиеся, как солдаты на смотре, сбоку освещало бледное утреннее солнце. Задорно щебетали птицы. По дорожке между домами шла женщина с собакой. У пустынной площадки она отцепила поводок, и пес, радостно виляя хвостом, понесся по чахлой траве разгонять стайку сонных голубей. Склонив голову, Чуя задумчиво почесал шею и обернулся. Дазай спал, отвернувшись к стене и укрывшись, так что видна была только темная макушка и торчащие из-под одеяла длинные белые ступни. Больше всего на свете хотелось вернуться в теплую постель, но вместо этого Чуя щелчком выбросил окурок за окно и медленно поплелся на кухню, чтобы сварить кофе и заказать хоть сколько-нибудь приличный завтрак.       Разумеется, Дазай проснулся только к полудню и, не успев даже как следует глаза продрать, тут же начал ныть, что еда уже остыла. Разумеется, Чуя провел с ним весь день. Разумеется, он остался и на вторую ночь.       Утро следующего дня он тоже провел в одиночестве на кухне, прихлебывая паршивый кислый кофе и рассеянно размышляя, как сделать так, чтобы его рейс задержали хотя бы на пару часов. Он понимал, что об этом даже думать не стоит — Мори и так сделал огромное одолжение, когда нажал на доступные ему рычаги, чтобы немецкие эсперы не трогали его подчиненного — но сдержаться не мог. В реальность его вернул Дазай, который, зевая и потягиваясь, ввалился на кухню, потрепал его по голове и принялся варить овсянку. Чуя знал, что Дазаю с ним хорошо, но он знал также и то, что Дазай был вполне серьезен, когда говорил, что не может дать Чуе то, чего он ждет. Даже если бы Чуя изменил своей чести и остался с ним, рано или поздно Дазай все равно бы ушел. В самом конце пути их все равно ждала пустота, и Дазай был слишком труслив, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. В конце концов, он всю жизнь бежал от пустоты. Чуя знал это, пожалуй, лучше всех — и потому предпочитал уйти самостоятельно, чем ждать, когда уйдет Дазай. Должна же у него остаться хоть капля собственного достоинства.       Пару часов они просидели на кухне друг напротив друга, по разные стороны дешевого стола, занимая себя неловкими, пустыми разговорами. Ругаться и выяснять отношения у Чуи не было ни сил, ни желания, а возвращаться в постель было слишком опасно. Дазай бесконечно тянул из кружки чай, а Чуя курил одну за одной, нервно давя окурки в грязной заполненной пепельнице. Когда у него осталась половина пачки, он вдруг почувствовал в себе решимость задать вопрос, который волновал его больше всего.       — Слушай, я одного не могу понять. Все ведь оставалось по-прежнему. Почему ты именно тогда подорвался?       Дазай склонил лохматую голову и, слегка приподняв брови, бросил на него вопросительный взгляд.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, ничего же не произошло, — тихо сказал Чуя. — А ты вдруг взял и исчез. Если бы ты это планировал, я бы заметил. Можешь думать про меня, что угодно, но я тебя не первый год знаю. Мне показалось, что ты и сам не собирался уходить. Но все-таки ушел.       Хмыкнув, Дазай отпил немного из кружки и уставился на Чую, подперев кулаком щеку. Уголки его рта поползли наверх, но вокруг глаз не появилось ни единой морщинки, словно в глубине души ему вовсе не было весело.       — Ну да, для тебя ничего не произошло, — согласился он. — Это потому что ты приглядывался ко мне, но не замечал ничего вокруг. Ты ведь не обращаешь внимания на всяких там шестерок, да? Расходный материал, чего их считать.       Чуя удивленно посмотрел на него, но ничего не сказал. Смысл произнесенных Дазаем слов до него не доходил, как он ни старался понять. Заметив его замешательство, Дазай с холодной усмешкой отмахнулся.       — Не утруждайся, все равно не вспомнишь. Но тебе я, так уж и быть, скажу, слишком уж ты хорошенький, когда сердишься. Незадолго до того дня погиб мой друг. Возможно, единственный… — Дазай запнулся, но взял себя в руки. — Перед смертью он мне кое-что сказал.       — Что? — выдохнул Чуя, невольно подавшись вперед.       — А вот это не твоего ума дело, — беззлобно ответил Дазай. — Но он знал, что я все еще не нашел дорогу, по которой хотел бы идти. И дал мне хороший совет.       Раздраженно цыкнув, Чуя снова откинулся на спинку стула и с хрустом размял шею, буравя Дазая тяжелым взглядом. В груди клокотала ревность. Дазай назвал человека, из-за которого покинул мафию и уехал из Иокогамы, своим единственным другом. Но кем тогда был для него сам Чуя? Поверить, что он был чем-то большим, было слишком сложно. А что чем-то меньшим — слишком больно. С минуту Дазай молча смотрел на него этим своим новым теплым взглядом, в котором извечная насмешка смешивалась с непривычным состраданием и нежностью, и наконец отставил кружку.       — В общем, я решил, что буду искать ее.       Скрестив руки на груди, Чуя отвернулся и хотел было уже подняться, как вдруг тихий голос Дазая словно пригвоздил его к месту.       — И буду молиться, чтобы все дороги привели меня к тебе.       В аэропорт Чуя приехал за двадцать минут до рейса. В последний момент заскочил в отель, поспешно собрал вещи, едва не забыв подарки для Мори и Озаки, и выбежал к ждавшему его водителю, а потом заставил гнать, нарушая с десяток правил, и клялся, что оставит ему такие чаевые, каких тот в жизни не видел. Свое обещание он сдержал, а затем повторил тот же трюк в аэропорту. В салон бизнес-класса он влетел последним, в изнеможении рухнул в широкое кресло и тут же заказал выпивки. Сердце бешено стучало, но Чуе казалось, что волнение и бег были тут абсолютно ни при чем.       Почти все двадцать часов полета Чуя бездумно пялился сначала на закат, а затем на темноту за окном, осушал один за другим бокалы красного вина и мучительно пытался понять, что все-таки Дазай имел в виду. Собственная тупая одержимость злила, но он не мог, как ни пытался, заставить замолчать внутренний голос, твердивший, что он упускает что-то очень важное.       После тех самых слов, от которых в нем сначала что-то оборвалось, а потом вдруг снова ожило, расцвело и забилось, они с Дазаем все-таки вернулись в спальню и провели там еще несколько часов, позабыв течение времени и лаская, терзая, иссушая друг друга до бесконечности, пока не иссякли последние силы. Когда Чуя раз за разом оказывался на краю пропасти, Дазай удерживал его, не давая достичь пика, и шептал возмутительно абсурдные, но такие сладкие слова, вливал в его губы яд обещаний и клятв, которые едва ли собирался исполнять, но которые отзывались в груди почти детской радостью, рассыпающейся на искры, словно бенгальский огонь. Чуя с самого их знакомства знал, что доверять Дазаю — значит подписать себе смертный приговор, и все же именно Дазай раз за разом спасал его, избавлял от разрушительной мощи Арахабаки, всегда приходил вовремя, чтобы укротить чудовище и вернуть ему человеческий облик. За эти годы у Дазая столько раз была возможность прикончить Чую — но он не воспользовался ни одной. Вот и теперь Чуе хотелось верить, что Дазай его не оставит. Что, если понадобится, он придет и как обычно будет рядом в нужном месте и в нужное время.       Что же касается всего остального, то Чуя старался не думать о том, что Дазай ему наговорил. Было ли это следствием непривычно долгой разлуки и двух дней, проведенных будто в уютном общем коконе, в полной изоляции от всего остального мира? Или же Дазай просто как обычно смеялся над ним? Разум подсказывал, что следует поберечь себя и не попадаться на уловки, но сердце упрямо твердило, что Дазай все-таки был искренен.       Приземлившись в Токио, Чуя сразу пересел на поезд до Иокогамы, где на вокзале его встретили подчиненные и сразу отвезли в штаб-квартиру, где с нетерпением ждал Мори. От усталости, выпивки и нехватки сна кружилась голова, так что у главного входа Чуя приказал его подождать и закурил. Солнце уже опустилось к горизонту, чистое небо живописно горело всеми оттенками оранжевого, малинового и розового. Небрежно придавив окурок носком туфли, Чуя немного постоял, пытаясь надышаться знакомым воздухом: его не покидало ощущение, что последние три дня ему приснились, привиделись, а на самом деле их и не было вовсе. Когда головокружение прошло, он зашел в здание и поднялся на лифте к офису босса.       Мори сидел за столом на фоне заката и задумчиво перебирал какие-то бумаги. Услышав скрип тяжелой входной двери, он вскинул голову, тонко улыбнулся, быстрым движением собрал бумаги в одну кипу и прикрыл папку. Чуя подошел к нему, не слишком торопясь, но и недостаточно медленно, чтобы его можно было заподозрить в неуважении.       — Как съездил? — ехидно спросил Мори. — Отдохнул?       Чуя засунул руки в карманы плаща — высокая позиция в иерархии, отеческая снисходительность Мори и собственная наглость ему это позволяли — и, слегка покачавшись на носках, неопределенно пожал плечами.       — Вполне, благодарю, — ответил он, изо всех сил стараясь заставить голос звучать равнодушно. — Если срочных задач нет, то отосплюсь и завтра буду готов к работе.       — Срочных нет, — улыбнулся Мори, убирая папку в ящик стола. — Завтра вечером надо будет выехать на встречу с нашими поставщиками из Колумбии. Информацию тебе передадут. Расскажи лучше, ты его видел? Как он?       — В порядке, — сухо ответил Чуя.       — Как тебе показалось, он работает сейчас на кого-то?       — Не думаю. Кажется, он просто залег на дно. Такое ощущение, что денег у него особо не водится. Думаю, мы могли бы…       — Я знаю, что ты думаешь, — мягко, но решительно перебил Мори. — Я не стану его ни уговаривать, ни заставлять. Рано или поздно он вернется сам. Поверь, это не конец.       Поджав губы, Чуя опустил взгляд и уставился на носки туфлей, вспоминая, как они всего лишь сутки назад стояли в прихожей посреди поношенной обуви Дазая: маленькие, начищенные, неприлично дорогие и какие-то инородные. Казалось, им там не место, и Чуя все не мог перестать думать о том, а оставалось ли ему место в жизни Дазая? И было ли место Дазаю в его собственной жизни? Слабому, растерянному, испуганному и двуличному, одержимому собственной смертью и отчаянно бегущему от того единственного, что приносило ему радость? Человеку, который, казалось, ничего не бережет и ничем не дорожит. Ответов на эти вопросы у Чуи не было. Лишь на душе скребли кошки, подсказывая, что он, наверное, так и будет всю жизнь сомневаться, верный ли сделал выбор.       — Ты устал, — проникновенно сказал Мори. — Иди домой, поешь и отдохни. И не пей слишком много, ты мне завтра нужен бодрым.       — Есть, босс.       Коротко поклонившись, Чуя развернулся и зашагал к двери, но у самого выхода его вдруг остановил негромкий оклик.       — Ты ведь помнишь, о чем мы договорились? Твой дом и твоя настоящая семья здесь. Не забывай, кому ты принадлежишь.       Когда Чуя спустился и вышел из здания, на улице почти стемнело. Сумерки стремительно сгущались, город зажегся сотнями тысяч огней, с моря дул слабый ветер. Хоть Чуя и устал, возвращаться домой почему-то не хотелось. Он распустил подчиненных, а водителю приказал ехать к набережной рядом с парком развлечений. Вероятно, потому, что понимал: дома его не ждет ничего, кроме пустоты и одиночества. После двух дней, проведенных с Дазаем, эта перспектива пугала сильнее, чем за весь предыдущий год. Еще вчера казалось, что эти два дня наполнили его жизнь смыслом, вернули надежду и, если и не исцелили рану на душе, то, по крайней мере, помогли ей немного затянуться и перестать непрерывно кровоточить. Теперь же, после разговора с Мори, он уже не был так уверен.       На набережной Чуя вышел, предупредив водителя, что немного прогуляется. Знакомые звуки успокаивали. Он прошелся, слушая голоса людей, радостный визг, доносившийся из парка, и пронзительные крики чаек, и почему-то именно в этот момент вдруг остро ощутил свою человечность. Возможно, он все эти годы ошибался? Что, если он чувствовал себя одиноким и пустым не из-за Арахабаки, не потому, что был не до конца человеком, а как раз-таки потому, что именно человеком он, в первую очередь, и был? Таким же, как все: хрупким, смертным, обреченным всю жизнь искать смысл своего существования в тщетной попытке спастись от пустоты, что ждала в конце пути. Что, если смутная печаль, терзавшая его, сколько он себя помнил, на самом деле как раз подтверждала, что он не чудовище? И если так, то, возможно, Дазай действительно надеялся, что, какую бы дорогу он ни выбрал, в конце концов они приведут его к нему?       Чуя остановился у ограждения набережной, устало оперся о него острыми локтями и долго смотрел, как иссиня-черные волны с тяжелыми шуршащими вздохами набегают друг на друга, словно соревнуясь, какая из них заберет в море больше песка. В коротком мгновении, в точке пересечения гнева, отчаяния и смирения, Чуя вдруг понял, что упустил, и что его так мучало.       Дазай никогда не молится. И почти всегда врет.