Tracing other people's poetry

      Он чувствовал знакомое ощущение призрачных рук, проводящих по костяшкам его пальцев, внутренней части запястья и складке локтя. Этот шепот прикосновения к ключице, к шее и пупку, почти без давления или веса, как будто воздух вокруг него обзавелся руками и овевал его кожу. Именно к этим местам, как понимал Аль-Хайтам, любила прикасаться его родственная душа.       Ему нравились прикосновения, напоминающие касание пера, и ему везло, потому что его родственная душа — очень тактильный человек, ведь они каждый день проводили по несколько часов, касаясь руками собственного тела. Это успокаивало, когда он читал, учился или делал заметки в аудитории, как будто кто-то всегда рядом с ним рассеивал волнение его разума.       Слишком резко распахнулась дверь в его спальню, и Кавех устало упал на вторую односпальную кровать в другом конце комнаты. Некоторое время они молчали: Кавех лежал неподвижно, а Аль-Хайтам перелистывал страницы своей книги.       Затем началось перекатывание по кровати, шуршание простыней и одеяла. Вздохи — нарочито громкие, достаточно чтобы быть услышанными, сопровождаемые периодическим всхлипыванием. Стон, шуршание, втягивание воздуха где-то между этим. Аль-Хайтам моргал от мягкого солнечного света, проникающего в комнату через единственное окно, и говорил себе, что ему все равно, что это не его дело.       Но вздохи и метания не прекращались, независимо от того, как долго он их игнорировал.       — Что случилось, Кави? — спросил Аль-Хайтам, и его тон был насмешливый. — По какой на этот раз причине ты добиваешься внимания?       — Я не ищу внимания.       — Ты акцентируешь внимание не на том. Просто ответь на вопрос.       — Я думаю, что связался с кем-то, кто не хочет вторую половинку, — пробормотал Кавех. Аль-Хайтам должен был догадаться.       Этот разговор у них происходил раз в несколько месяцев. Кави регулярно давал знать о себе своей второй половинке прикосновениями к запястью и кистям рук, но он почти никогда не чувствовал ответного прикосновения — только один или два раза в день в течение какого-то времени, и они пришли к выводу, что в это время его вторая половинка либо принимала душ, либо переодевалась.       — И что, по-твоему, я должен с этим сделать? — спросил его Аль-Хайтам. Он перевернул страницу, когда Кавех издал нечленораздельный звук.       — Тебе действительно стоит снять перчатки, — проигнорировав вопрос, ответил ему Кавех. — Иначе в конечном итоге у тебя будет такая же ожесточенная половинка как у меня.       — Моей второй половинке необязательно знать, что я делаю со своим телом, Кави. Особенно, если это незнакомый человек.       — Да, да, неважно, — проворчал он и посмотрел на время. — Ты будешь сегодня на вечере кино в комнате Нари?       — Кави.       — Да, да, я знаю. Ты ненавидишь, когда всех запихивают в одно место. Но спросить лишний раз не помешает.       — Даже если ты знаешь, каким будет ответ?       — Всегда есть шанс, что он может измениться.

***

      К большому разочарованию самого Аль-Хайтама, так оно и правда случилось.       Он обнаружил себя втиснутым в крошечную спальню Тигнари, сидящим на круглом складном стуле в окружении знакомых лиц, за исключением одного, которое он видел всего несколько раз мимоходом и никогда вблизи. Но сейчас он был здесь: сидел плечом к плечу с Кавехом, прислонившись спиной к стене на кровати Тигнари.       У него щемило в груди от очевидной близости между ними, и он слишком хорошо осознавал, что это значило. Это чувство он игнорировал годами, зарывая глубоко внутрь себя, что сослужило ему хорошую службу. Но по прошествии стольких лет такой способ уже не являлся надёжным. Он не мог избежать случайной боли, небольшого укола, проблеска чего-то большего, с чем он отказывался сталкиваться лицом к лицу.       Он подавил это чувство и сейчас, сосредотачиваясь на маленьком телевизоре, стоящем на комоде в углу комнаты. Тигнари и Сайно приглушенными голосами обсуждали выбор фильма. Аль-Хайтам наблюдал за их краткими прикосновениями, которые, как они думали, больше никто не видел. И он слишком хорошо был осведомлен о том, как Сайно смотрел на Тигнари, словно он в одиночку зажёг солнце в небе. В конце концов, они родственные души, и сердечных взглядов следовало ожидать. Особенно от них.       В конце концов, решение было принято. Диск с фильмом вставили в старый DVD-плеер, свет выключили, и все расселись по своим местам. Сайно и Тигнари на кровати Сайно, Нилу свернулась калачиком на полу с запасными одеялами и подушками, которые она принесла из своей комнаты. Позади него, в темноте, пока по телевизору показывали вступительные титры, Аль-Хайтам изо всех сил старался не обращать внимания на приглушенные шёпот и смех.       И всё же он их слышал.       И всё же эта боль не проходила.       Она следовала за ним прямо из комнаты Тигнари и следовала по пятам, когда Кави шёл рядом с ним. С каждым шагом, который приближал их к их общей комнате, боль становилась всё сильнее, пока окончательно не навалилась на него сверху тяжёлым грузом.       — Когда вы с Альбедо успели так сблизиться? — Его голос звучал не как его собственный, а скорее как чужой.       Кави проигнорировал его вопрос, спрашивая лишь:       — Что? — Он улыбнулся, но не совсем любезно, а скорее поддразнивающе. — Ты ревнуешь?       Возможно.       Аль-Хайтаму ещё предстояло определить, что за чувство поселилось в его груди — тяжелое, всепоглощающее, непредсказуемое. Он хотел вскрыть себя и расколоть ребра на мелкие кусочки, вынуть их и заглянуть внутрь сердца, чтобы наконец узнать, что — или кто — здесь живёт.       — Нет, — ответил Аль-Хайтам монотонным и ровным голосом. — Мне просто любопытно.       При этих словах брови Кавеха взлетели чуть вверх, и на его лице было всё написано.       — Ага, хорошо. — Он снова усмехнулся. — Не волнуйся. Никто никогда не сможет заменить тебя.       Может быть, он и правда немного ревновал. Может быть, это тяжелое чувство давило на его сердце, но даже так у него не было на это никакого права.       Они друзья, точно так же, как Кави и Альбедо.       И всё же.

***

      Нилу сидела напротив Аль-Хайтама за одним из наиболее уединенных круглых столиков, расставленных по всей библиотеке их кампуса, и листала книгу о кукольном искусстве и театре. Она красива, как большинство людей: гибкие конечности и гладкая кожа, большие глаза цвета морской пены, и рыжие волосы, которые длинными волнами ниспадали на плечи. Она напевала что-то тихое, постукивая ногами под столом, и Аль-Хайтам нашёл утешение в этой тихой мелодии.       Они часто сидели так часами несколько раз в неделю: Аль-Хайтам учился, в то время как она про себя репетировала свои театральные реплики. Они редко обменивались словами после первых приветствий, прощаний и редкими встречами в перерывы. Если быть честным, Аль-Хайтам предпочитал, чтобы всё было именно так. Он приходил сюда, чтобы учиться, в конце концов, для этого и были предназначены библиотеки, и Нилу прекрасно это понимала — больше, чем кто-либо другой.       Он оторвал взгляд от страниц с текстом и перевёл его на входную дверь, замечая Кави и Альбедо вместе — с широкими улыбками и розоватыми щеками. При виде этого у него в горле образовался комок, и он проглатывал его, терпя неудачу, а затем пробовал снова. Но снова и снова сталкивался с неудачей. И этот комок так и остался в его горле, не давая нормально сглотнуть.       Они расстались у двери, и, как всегда, Кавех сел на свободное место рядом с Аль-Хайтамом. Он быстро достал из сумки альбом для рисования, за которым последовали карандаш и сверхпрочный ластик.       Они молчали. Нилу улыбнулась Кави самой доброй улыбкой, какую только могла предложить, и улыбка Кави в ответ была чем-то большим, чем ослепительной и захватывающей — она украшала его губы и озаряла глаза. В наступившей тишине стало уютно.       Аль-Хайтам отвлекался почти постоянно. Всякий раз, когда Кави был рядом, он не мог удержаться, чтобы не смотреть на его ресницы, считая их до тех пор, пока не сбивался со счёта, и цифры не путались у него в голове; веснушки усеивали его щёки и рассыпались по переносице, соединяясь и образовывая созвездия, и, конечно же, Аль-Хайтам мог назвать каждое, аналогично тому, что было в небе. Он представлял себе, как прослеживал бы черты лица подушечками пальцев, а не глазами, и задавался вопросом, действительно ли кожа Кавеха такая мягкая, как кажется? Ведь он заставлял Аль-Хайтама принимать участие в своих многочисленных процедурах по уходу за кожей, и она определенно должна быть такой.       — Мне пора на репетицию, — объявила Нилу, вставая со своего места плавными движениями и убирая все свои учебники и ручки в вязаную сумку. — Было приятно повидаться с вами, ребята.       Она ушла, оставив их одних.       Аль-Хайтам заставил себя снова опустить взгляд на древние символы на страницах своего учебника, но нога Кавеха продолжала задевать его под столом, и это действие — такое невинное, такое бессмысленное — сводило Аль-Хайтама с ума. Это было так знакомо, но в то же время каждый раз ново: простое постукивание обуви Кавеха по обуви Аль-Хайтама. Каждый раз, когда он это делал — это казалось каким-то новым движением, которого он никогда раньше не чувствовал.       — Итак, — начал Кавех, несколько раз постукивая кончиком карандаша по столу, — в эти выходные у Альбедо день рождения, и мы были приглашены.       — Нас пригласили или тебя пригласили? — спросил Аль-Хайтам с бо́льшим сарказмом, чем намеревался.       Кавех вздохнул, понимая, что Аль-Хайтам его поймал.       — Меня, но ты — мой плюс один.       И снова Аль-Хайтам спросил:       — Когда вы, ребята, успели так сблизиться?       — У нас много общих занятий, — ответил Кавех, и Аль-Хайтам ему поверил. Кавех занимался рисованием и живописью, а Альбедо, если память Аль-Хайтама не изменяла ему, и сам в некотором роде художник. — Ты пойдешь с нами?       После короткой паузы Аль-Хайтам сокрушенно вздохнул и кивнул.

***

      В ту ночь, когда солнце село за горизонт, и вместо него в спальню просочилась луна, Аль-Хайтам почувствовал, как блуждающие призрачные руки его второй половинки скользили по их телу, потому что действительно ли это только его тело, когда близость прикосновений всегда разделялась между ними? Они касались его груди, задерживались на сосках, и Аль-Хайтам знал, что это такое, поскольку чувствовал это раньше. Физической стимуляции с его стороны было не так много, но того, что он мог чувствовать, было достаточно, чтобы заставить его разум работать быстрее.       Призрачные движения опускались вниз, проходились по животу и переходили на бедра. Невидимая рука обхватила его член — простой способ сказать, что его вторая половинка — мужчина, и, честно говоря, слава Богу за это, — когда другая легла ему на шею. Каждое следующее движение было медленным, почти мучительным, и вскоре Аль-Хайтам уже стягивал за пояс своё нижнее белье вместе со штанами, как раз настолько, чтобы вытащить свой полностью твердый член и взять его в руку.       Что, если?       Он начал представлять руки Кави на своём теле, и представлял свои руки на теле Кави. Он представлял его обнаженного и распростертого под ним. Воображал, что сказал бы: «мне не нужна родственная душа, когда у меня есть ты», потому что он уже давно отказался от идеи быть со своей родственной душой, если в конечном итоге не будет с Кави, и он смирился с таким будущим, если бы оно на самом деле существовало не только в его воображении.       Вскоре он покрылся потом, который капал со лба на его руку в перчатке; тяжело дышал, когда смотрел вниз на весь беспорядок, который он устроил. Аль-Хайтам быстро снял перчатки, бросая их в корзину для белья в изножье кровати, прежде чем взять салфетку, чтобы закончить уборку. Он снова натянул штаны, перевернулся на бок, лицом к кровати в другом конце комнаты, и натянул одеяло на плечи.       Прикосновения продолжались даже после того, как Аль-Хайтам кончил, и между странным состоянием бодрствования и сном, они казались больше механическими. Пальцы скользили по его коже головы, по волосам, исследовали каждый дюйм его тела в течение почти получаса. Его родственная душа, должно быть, принимала душ, заключил он, и через десять минут после того, как прикосновения почти полностью прекратились, Кави вернулся в комнату.       Его волосы были влажные.

***

      Дом за пределами кампуса определенно должен быть уже переполнен потными, пьяными студентами с факультета искусств и театра. Поэтому это было последнее место, где Аль-Хайтам хотел бы оказаться, но как раз в тот момент, когда он был готов передумать идти, Кавех вышел из ванной, чтобы спросить, как он выглядел. Смена решения тут же замерла на языке Аль-Хайтама, потому что как он мог упустить возможность целый вечер пялиться на спину Кавеха через стильно вырезанное отверстие на спине его рубашки?       В этот момент он хотел сказать Кавеху, что тот был самым красивым человеком, которого он когда-либо имел удовольствие видеть, но мысль так и не смогла сорваться с его языка. Вместо этого он отвернулся и сказал, что тот прекрасно выглядит.       Прекрасно.       Из всего, что он мог сказать, это было в самом конце списка, и всё же вырвалось из его уст. Он был не просто прекрасен — он был выше всяких слов, которые Аль-Хайтам когда-либо мог сказать. Можно было бы потратить годы, чтобы найти идеальные, подходящие слова и составить из них внятные предложения, которые описали бы то, что почувствовал Аль-Хайтам увидев Кавеха, стоящего перед зеркалом в полный рост и наблюдающего за собой с такой причудливой смесью неискренности и уверенности. Но всё равно этого было бы недостаточно. Ничто и никогда не сможет сравниться с тем, как заколотилось его сердце при виде него.       О, сколько же сдержанности потребовалось, чтобы удержаться от того, чтобы не протянуть руку и не провести кончиками пальцев вдоль позвоночника Кавеха, и чуть не свалить его с ног там, где он стоял.       Сейчас Аль-Хайтам задержался у кухонной арки, пока Кавех обнимал Альбедо и протягивал ему небольшой пакет, набитый разноцветной папиросной бумагой. Он достал, похоже, новый набор кистей, после чего последовало ещё одно объятие — уже более продолжительное, а затем обмен счастливыми улыбками.       Именно сейчас ревность начинала скапливаться внизу его живота, закипая и поднимаясь все выше, пока полностью не затопила его сердце раскаленным добела жаром. Ревность разъедала его изнутри, и он не знал, откуда она разрасталась, где её начало, и что нужно сделать, чтобы вырвать её с корнем.       Аль-Хайтам потерял из виду Кавеха где-то в доме, и это всё, что ему нужно, чтобы можно было исчезнуть самому. Он оставил наполовину наполненный стаканчик на мраморной стойке и вышел через открытые раздвижные стеклянные двери на полутихую и уединенную веранду.       Луна находилась так высоко в небе, что Аль-Хайтаму показалось, будто он мог поднести палец к её поверхности, нарисовать круги вокруг и очертить белые впадины похожие на глубокие шрамы. Изучая её, он на мгновение мысленно вскрыл свою грудь и рассматривал себя — этот мягкий бьющийся орган, который, кажется, обладал собственным разумом. Неприятно, мягко говоря, рассматривать себя так близко, исследовать так тщательно.       Кавех неожиданно оказался здесь, сейчас... Когда он успел досюда добраться?       Кави держал два стаканчика, и во второй раз за вечер нежеланный напиток оказался в руке Аль-Хайтама. Они вместе молча смотрели на небо, наблюдая, как появлялись и исчезали звезды.       — Что случилось? — спросил Кавех. — Ты ведешь себя... более сдержанно, чем обычно.       Аль-Хайтам перевёл дыхание и посмотрел прямо на Кавеха.       — Можно сказать, что я ревную, — признался он, и это слово отдало горечью на его языке.       Кавех, кажется, понял, что Аль-Хайтам ревновал не более, чем по-дружески, поэтому сказал лишь:       — Ты мой лучший друг, Аль-Хайтам. Ничто и никогда не сможет этого изменить.       Он верил, но в то же время нет, потому что причина для этой ревности вполне могла быть. Аль-Хайтам не мог с уверенностью гарантировать, что это не разрушило бы то, что они построили ещё со времен старшей школы.       Смех в доме помешал Аль-Хайтаму ответить. Они вместе обернулись и заглянули в окно, выходящее на кухню, где обнаружили, как Альбедо крепко обнимал более высокий мужчина, которого Аль-Хайтам никогда раньше не видел.       — Это его парень, — пояснил Кавех.       Облегчение охватило Аль-Хайтама почти мгновенно.       — Нам не обязательно возвращаться внутрь.       И вновь он почувствовал ещё бо́льшее облегчение.       — А вечеринка? Ты правда собираешься покинуть её?       Кави усмехнулся в свой стаканчик.       — Когда Кэйя рядом, ничто и никто не имеет значения для Альбедо. Он вряд ли будет скучать по мне.       Они сидели бок о бок на скамейке, до них доносились звуки вечеринки, в то время как происходящее находилось за пределами их внимания — и это именно то, что так нравилось Аль-Хайтаму. Здесь, рядом с Кави, все остальное — лишь фоновый шум для существования Кавеха, и он немного понимал Альбедо — как ничто и никто не имеет значения, когда рядом находится тот самый особенный человек.       Он понимал больше, чем ему нравилось это признавать.

***

      — Помоги мне, — попросил Кавех, бросая несколько тетрадей на кровать Аль-Хайтама, за которыми последовало его собственное, очень тяжелое тело. — Мне нужно твоё непредвзятое мнение для моего окончательного портфолио. Тема была «отражать» и «отзеркалить». — Он использовал воздушные кавычки для большего акцента.       Его голова лежала на коленях Аль-Хайтама, между ним и учебником, который он просматривал.       — Двигайся, — пробормотал он, и Кавех тут же выпрямился.       Всего миллисекундой позже их плечи соприкасались, когда они сели бок о бок.       Бок о бок. Всегда. Никогда не напротив друг друга. Никогда по диагонали. Только бок о бок.       — Мне нужно, чтобы ты сказал мне, должен ли я выбросить их все и начать сначала, или полностью отказаться от искусства.       — Я могу сказать тебе это сейчас, даже не просматривая, если это поможет мне быстрее вернуться к моей книге.       Кавех нахмурился и сунул в руки Аль-Хайтаму самый большой из нескольких альбомов, побуждая его начать просматривать страницы. Многие из работ представляли собой автопортреты в различных вариантах: через треснувшие зеркала, некоторые из которых показывали различные части Кавеха; через мутную рябь воды, когда Кавех лежал под поверхностью; сидя рядом с прозрачным телом, которое отражало прикосновения к его сердцу.       Каждая страница захватывала дух, пронизанная неподдельными эмоциями.       Что застало Аль-Хайтама врасплох, так это несколько набросков вместе с ним. Кавех фокусировался на тонких изгибах, челюсти, щеках, подбородке, на очертаниях лица Аль-Хайтама. Когда он рисовал глаза, он заострял внимание на том, что они всегда казались спокойными — где-то близко к полуприкрытым векам, но недостаточно, чтобы считаться таковыми. Он детально прорисовывал ресницы и прорабатывал брови тонкими, четкими линиями.       Тонкие линии были особенными. Каждая из них была нанесена с определенным намерением и целью. Он обнаружил, что это почти как смотреть на себя в зеркало — и это было поразительно. Он знал, как выглядело его отражение в зеркале в настоящее время: слегка измотанный после последних экзаменов и обеспокоенный ухудшающимся здоровьем своей бабушки, и все же — ничто из этого не отражалось на картине. Портрет Аль-Хайтама почти нечеловечески лучезарен. В его глазах появлялся отстраненный блеск, а на губах — призрачная улыбка. Его обычные черты — суровые и резкие, казались почти мягче.       Он снова перевел взгляд с картины на Кавеха.       Это не похоже ни на что, что он когда-либо видел в его творчестве раньше.       Это почти так, как будто Кавех видел его иначе, чем когда-либо. Кави рисовал его раньше, когда они были моложе, утверждая, что это была обычная тренировка, и он всегда сохранял все резкие грани, каждую четкую линию. Хотя многие из рисунков все еще находились в этих финальных работах, но с заметным отличием от предыдущих.       Кави провёл языком по нижней губе, прежде чем зажать её между зубами. Аль-Хайтам хотел провести пальцами по этим губам, провести по ним легким, как перышко, прикосновением, и коснуться влажного языка.       — Хорошие новости, — сказал Аль-Хайтам, снова приходя в себя. — Ты добьешься больших результатов.       Кавех просиял, и когда он протягивал руку, чтобы забрать у Аль-Хайтама свой альбом, их пальцы соприкоснулись. Кавех оказался так близко. И эта близость вытолкнула воздух из легких Аль-Хайтама. Он понял, что, если бы захотел, мог бы поцеловать Кави, и если бы ему повезло, Кави поцеловал бы его ответ, и, боже, как он хотел его поцеловать.       Очень хотел.       Но он этого не сделал.

***

      Аль-Хайтам остановился как вкопанный, когда зашёл в комнату общежития. Твердо упираясь ногами в пол, он смотрел на спящего Кавеха из дверного проема. Тот растянулся на своей кровати: одна нога свисала с края, и его тело наполовину было прикрыто одеялом, оставшимся со времен старшей школы.       Аль-Хайтам тихо положил вещи на свою кровать и, набравшись смелости, прошёл дальше. Он отказался от всех дел, которые были у него, приседая на корточки перед расслабленным, спящим лицом Кавеха.       — Ты меня выводишь из себя... Из-за тебя я теряю себя, — шептал он. — Я не узнаю себя, когда нахожусь рядом с тобой.       Он поднял руку и убрал прядь волос, упавшую на щеку Кави.       — Ты прекрасен.       Аль-Хайтам был уже так близко. Вблизи кожа Кавеха была окрашена в светло-красные и розовые тона, покрытое мелкими шрамами от прыщей и пятен. Его светлые волосы густыми локонами рассыпались по лицу, а заколки, которые когда-то удерживали их на месте, теперь оказались на диванных подушках. Он худой, почти хрупкий.       Аль-Хайтам наклонился вперёд и прикоснулся к губам Кави в призрачном шепоте поцелуя.       Он быстро поднялся на ноги и пошёл собирать свои вещи, как будто его здесь и не было. Потому что к тому времени, как Аль-Хайтам осознал, что он сделал, он уже ударился о землю и разлетелся на тысячи кусочков.       Кави — это вселенная, заключенная внутри хрупкой кожи, сотканная из тумана и покрытая фиолетовыми и синими пятнами с тысячами солнц в глазах и в груди; вместе с тем он был живым и теплым.

***

      Кави снова вернулся в их комнату поздно. Спотыкаясь в темноте, он проклинал себя всякий раз, когда натыкался на стену или чуть не спотыкался о собственные ноги. Аль-Хайтам услышал разочарованное фырканье, когда пытался снова заснуть, но уже было слишком поздно.       Он лежал на боку лицом к стене, слушая, как Кавех скидывал обувь и забирался в постель.       Призрачные руки поспешно проскользнули под пояс штанов Аль-Хайтама, а затем те же самые призрачные руки обхватили его член.       Вдох. Выдох. Низкий стон.       И всё это со стороны Кавеха.       Потому что он трогал себя.       И потому что он — родственная душа Аль-Хайтама.       Аль-Хайтам всегда надеялся, но никогда в глубине души не давал себе малейшего шанса на то, что именно Кавех — его родственная душа. Однако сейчас он чувствовал и слышал те же самые отчаянные прикосновения, которые преследовали его годами; звуки, о которых он мечтал.       Он никак не мог уснуть из-за того, что его сердце бешено колотилось в груди; он боялся, что оно могло пробить грудь и выпрыгнуть наружу: ободранное, бьющееся и обнажающее себя. Кровь была бы заменена чистым чувством, что открыло бы его Кавеху, и это менее чем идеальный вариант в признании своих чувств.       Овладев собой, Аль-Хайтам прерывисто выдохнул, слушая с закрытыми глазами, пока Кавех не закончил.       Спустя несколько минут тишины, он подумал, что Кавех устал и уже уснул.       Но это оказалось не так.       — Ты поцеловал меня? — спросил тот, что-то среднее между шепотом и его обычным голосом. Аль-Хайтам не отвечал и не двигался. — Я думаю, я почувствовал это. Если только это был не сон, — проговорил он, и Аль-Хайтам слышал легкую улыбку, играющую на его губах. — Я тоже хочу поцеловать тебя...       Только после этого ничего не произошло.

***

      Аль-Хайтам не мог оторвать взгляда от рук Кавеха, или от его рта, или от той открытой части ключицы, которая выглядывала из-под подола его рубашки. Особенно от его ладоней. Не тогда, когда они в библиотеке работали над своими отдельными проектами. Не тогда, когда они сидели в комнате Тигнари и делили ведерко с попкорном, не обращая внимания на фильм, из-за которого все поссорились.       И демонстративно не тогда, когда они возвращались в уединение своей комнаты, лежали на разных кроватях, пока комната была тускло освещена единственной лампой, которая стояла на мини-холодильнике между их кроватями.       Это один из редких моментов, когда Аль-Хайтам видел, как Кави проводил пальцем по фалангам, запястью, вплоть до локтевой складки, и обратно вниз; он это чувствовал. Шепчущие прикосновения сродни дуновениям воздуха, нежно ласкающим его кожу долгими томными движениями, и он мог чувствовать за ними потребность в ответе, мог видеть безмолвную мольбу в глазах Кавеха, когда тот наблюдал за собой. Ему всегда хотелось быть на стороне призрачной руки в качестве бо́льшего, чем просто как необходимость; прикосновения, созданные из тоски, — вот чего он жаждал вместо них.       Иногда Аль-Хайтам задумывался, способен ли он вообще испытывать чувства к другим, тогда как Кавех спрашивал: «Неужели я недостаточно хорош для своей половинки?». Он хотел взять лицо Кавеха в ладони и сказать ему, что он — вне всяких сомнений — достоин любви.       Аль-Хайтам медленно и осторожно снимал перчатки, кладя их на маленькую тумбочку рядом с кроватью, прежде чем проследить путь, который Кавех проделывал на собственной коже. Он запомнил след, который часто оставляли пальцы Кавеха, ведь ему было приятно ощущать его на протяжении многих лет. Каждый вечер перед сном, когда они учились в школе, каждое утро, когда он ждал начала занятий, и все промежутки между ними, которые последовали за поступлением в колледж.       Это путь, по которому он проходил тысячу раз, но никогда без перчаток.       И теперь это казалось реальным.       Кавех задыхался, подавляя громкий стон в глубине горла, и быстро повернул голову в сторону своего соседа.       — Аль-Хайтам, моя ро...       Слова так и не слетели с его губ.       Они встретились взглядами, и рука Кавеха замерла на месте, в то время как рука Аль-Хайтама продолжала двигаться.       Он очень медленно выводил буквы на внутренней стороне запястья, чтобы Кави ничего не мог пропустить.       Первая буква вышла простой.       — Я, — прошептал завороженный Кави.       Последовали следующие, выводимые в одно слово.       — Люблю.       И наконец...       — Тебя.       Глаза Кавеха блестели и были влажными от выступивших слёз. Прикосновения прекратились, воздух замер, и Аль-Хайтам уже не был уверен, дышал ли он вообще, знал ли он, как правильно это делается, потому что взгляд Кавеха был так неразборчив. Он не был похож ни на что, что он когда-либо видел.       — Кави.       Он пришёл в себя только тогда, когда первые несколько слезинок скатились по щекам, и Кави быстро перевернулся на другой бок, натягивая одеяло до подбородка.       — Спокойной ночи, Аль-Хайтам.

***

      Они не говорили об этом.       Возможности для разговора не представлялось, потому что Кавех просто не позволял этого. Он избегал Аль-Хайтама любой ценой. Он перестал сидеть с ним в библиотеке, лежал лицом к стене, когда они оба находились в своей комнате в общежитии, и не произносил ни единого слова. Он также не появлялся на вечере кино у Тигнари.       Аль-Хайтам не лез и не пытался навязаться. Очевидно, Кавех выстроил барьер между ними, потому что ему это было необходимо, и, чтобы не разрушить то, что у них осталось, Аль-Хайтам держался в стороне. Он только наблюдал за Кавехом издалека, пытаясь понять его чувства, но Кавех почти ничего не показывал.       Он всегда был так близко к Аль-Хайтаму — на расстоянии вытянутой руки, но сейчас ощущался вдвое дальше от него.

***

      Прошла неделя.       Неделя без разговоров, без обмена попкорном.       Неделя без ничего.       Никогда не было такой долгой, тянущейся словно бесконечность, недели, как эта; они всегда разговаривали хотя бы раз в день, и Аль-Хайтам задавался вопросом: не слишком ли долго он ждал? Не следовало ли ему давным-давно заявить о себе по-другому? Но он не мог этого сделать. Потому что, столкнувшись с возможностью того, что Кави на самом деле мог не принадлежать ему, он, наконец, осознал, что это за чувство поселилось в его груди.       Это тоже было там годами, пребывало в спячке. Оно давало о себе знать лишь в тех проявлениях, которые Аль-Хайтам не мог разобрать на достаточно мелкие кусочки, чтобы понять.       Но теперь он знал, и Кавех тоже.       По крайней мере, хотя бы так.

***

      Аль-Хайтам стоял в самом дальнем углу библиотеки, в отделе, где находилось большинство учебников по древним языкам, составляя компанию солнечным зайчикам, и перелистывая одну из книг, которую он взял с полки. Он щурился разглядывая символы и сравнивая их с учебниками. Это не слишком увлекательное занятие, но, несомненно, необходимое, чтобы лучше понять то, чему его учили.       Он листал, переводил взгляд с одной книги на другую, снова листал, пребывая в блаженном неведении о приближающихся шагах, пока книги не выбили у него из рук. Они упали на пол, страницами вниз, корешки сминались так, что у Аль-Хайтама разрывалось сердце. Он оказался загнанным в угол, где соединялись две большие полки.       Кави стоял перед ним с красными щеками и безумным взглядом, волосы идеально уложены в нужную сторону, и, боже, вблизи он так красив, что это почти несправедливо.       — Ты это серьезно? — требовательно спросил Кавех, держа руки по обе стороны от Аль-Хайтама, заключая его словно в клетку.       — Что? — Аль-Хайтам непонимающе приподнял бровь.       — Когда ты сказал, что любишь меня, ты действительно это имел в виду?       — Кавех, к чему ты клонишь...       Аль-Хайтаму не дали ни минуты, чтобы заговорить.       — Мне нужно знать. Ты это имел в виду?       — Да, — резко ответил он, низким голосом напоминающим шепот. Ответ вырвался из его уст так просто, словно он отвечал на обыденный вопрос.       Это всё, что нужно было Кави.       Он обвил руками шею Аль-Хайтама и поцеловал его без предупреждения, и, как только мгновенный шок прошел, Аль-Хайтам обхватил его лицо ладонями — как он всегда хотел, как он мечтал об этом месяцами, — и с жаром поцеловал его в ответ. Он взял инициативу на себя, разворачиваясь и загоняя Кавеха в угол, закрывая его тело от посторонних взглядов своим собственным.       Поцелуй жадный — годы сдерживаемой потребности выплескивались в одно лишь действие, и Аль-Хайтам боялся, что мог испортить этот момент. То, что Кави находился так близко к нему, ближе, чем он когда-либо был прежде, могло изменить его необратимым образом.       Ему казалось, словно он наткнулся на неизведанную ранее планету и сейчас сходил с ума, особенно когда руки Кавеха опустились от его шеи к широкой груди. Аль-Хайтам тоже осмелился прикоснуться к Кавеху, чтобы почувствовать дрожь его тела, когда руки двигались от талии к бедрам вниз, к выпуклости, медленно увеличивающейся спереди его брюк.       Аль-Хайтам просунул бедро между ног Кавеха и получил огромное удовольствие от того, как он сразу же начал двигаться, добиваясь трения. Каждое мгновение — быстрое и короткое, руки погружались в волосы Аль-Хайтама и сжимались в кулаки. Было бы больно, если бы он обращал на это внимание настолько, чтобы зациклиться и осознать. Однако он отвлекал все своё внимание, сконцентрировавшись только на вкусе губ Кави, на его губах и языке, на ощущении его тела, что было так близко, и на тихих звуках, которые он пытался заглушить.       Его руки скользнули под подол рубашки Кавеха и прижались к нежной коже его тела, ощущая каждый изгиб мускула под его прикосновениями. Аль-Хайтам сжимал талию Кавеха так сильно, что надеялся оставить после себя хотя бы пару синяков.       — Мы не можем, — сбивчиво пробормотал Кавех в самые губы Аль-Хайтама, прикрыв глаза. Он не перестал доставлять удовольствие бедру Аль-Хайтама, несмотря на собственный протест. — Не здесь, Аль-Хайтам.       — Тогда где и когда? — Аль-Хайтам прервал поцелуй и зарылся лицом в изгиб шеи Кави, запечатлевая нежный поцелуй. — Скажи мне, когда?       Не дождавшись ответа, Аль-Хайтам слегка прикусил кожу на шее. Кавех сдавленно простонал, чуть сильнее прижимаясь к бедру, все ещё находящемуся между его ног.       — Позже и не здесь, — удалось ответить ему, и Кавех опустил руки на плечи Аль-Хайтама. Его глаза вновь закрылись. — После того, как я сдам своё портфолио.       — Не здесь, говоришь, — прошептал Аль-Хайтам прямо в ухо Кавеху. — И все же ты здесь, всё ещё трешься о моё бедро.       На мгновение он подумал о том, чтобы убрать ногу, чтобы услышать, как Кави стонет и умоляет о чем-нибудь, о чем угодно. Это была бы сладкая череда звуков, воображал он, а знать, что Кави кончил, не тронутый — тем более на публике, — гораздо приятнее, чем оставить после себя беспорядок.       Аль-Хайтам ничего не делал, только покрывал поцелуями уголки рта Кавеха, мягкую линию его челюсти, его губы, кожу за ушами, в то время как тот отчаянно тёрся о бедро Аль-Хайтама. Он вдыхал запах Кави, втягивал аромат его кожи — мягкий аромат мыла.       Кавех уткнулся лицом в плечо Аль-Хайтама, закусил край ворота его рубашки и издал тихий звук, что-то низкое, похожее на стон. В груди Аль-Хайтама вспыхнуло осознание того, что он не в силах сдерживаться, как вдруг ногти Кавеха впились в него сквозь тонкую ткань рубашки, и Аль-Хайтам не мог подойти достаточно близко.       Неважно, как крепко он прижимал Кави к себе; неважно, как долго они сливались в поцелуе; неважно, что ему казалось, что этого недостаточно.       С едва слышным стоном некогда быстрые движения Кавеха прекратились, и он прислонился к Аль-Хайтаму, полагаясь исключительно на его поддержку. Это так по-детски — забиться в угол библиотеки и отчаянно тереться друг о друга, как подростки, которые только что открыли для себя, что такое секс, стараясь не попасться. Но в этом и есть кайф, когда ты молод, не так ли? Грязный секрет.       — Аль-Хайтам, — прошептал Кавех. — Ты не...       Он знал. Давление, образовавшееся в передней части его джинсов, было не самым подходящим в их ситуации, и теперь он должен был решить, готов ли он покинуть библиотеку с такой проблемой на виду, или просто ему стоит подождать, пока его стояк спадет сам по себе.       — Всё в порядке, — ответил он.       Кави кивнул.       — Итак... мы подождем?       — Возможно, так будет лучше.       На какую-то долю секунды воцарилась тишина.       — Не могу поверить, что я пришел в джинсах, — констатировал факт Кави.       — Я знаю. Мне почти стыдно за тебя.       Кавех отпрянул назад, сверкая глазами.       — Как будто это не твоя вина. — Он тыкнул пальцем в грудь Аль-Хайтама. — Шепчешь мне на ухо все это дерьмо, просовываешь своё бедро между моих ног...       — Да, это все моя вина.       — Абсолютно.       Аль-Хайтам хмыкнул.       — Ты можешь объяснять себе это так, если от этого станет легче.       — Ты...       Он заставил его замолчать поцелуем — нежным жестом, потому что теперь Аль-Хайтам мог это делать.       Он мог целовать Кави вот так просто.

***

      В кафетерии, во время большого перерыва между занятиями, они не могли расцепить переплетённые руки под столом. Периодически Аль-Хайтам щипал Кавеха за бедро, а Кавех тыкал двумя пальцами в бок Аль-Хайтама. Это было нормально — время от времени приставать друг к другу. Что ненормально — так это частота. Время от времени это, конечно, было в порядке вещей, но каждые несколько минут?       Если Тигнари и Сайно замечали это, они не считали нужным указать на это, и за это Аль-Хайтам им был благодарен. Не то чтобы он был против обсуждения самых последних событий между ним и Кавехом, конечно, но есть что-то интимное в том, чтобы это оставалось тайной, даже на некоторое время.       Неважным было время суток, чтобы наслаждаться друг другом и быть вместе как нечто такое, чем они когда-то не были, но при этом сейчас уже как нечто новое.       Носочек ступни Кавеха коснулся лодыжки Аль-Хайтама, приподнимая штанину его брюк вверх, пока легкий сквозняк не пощекотал открытую кожу. И это было сплошным мучением — сидеть здесь и позволять Кавеху ничего не делать, кроме как дразнить его, прямо под носом у их друзей, а Аль-Хайтам ничего не мог с этим поделать. По крайней мере, сейчас.       Позже, ведь правда?       Позже Кави будет принадлежать только ему, так, как жаждало его сердце задолго до того, как его настигла эта возможность.

***

      Все шло совсем не так, как Аль-Хайтам сначала себе представлял. Между ними не было того отчаяния или жара. Они не спотыкались и не пытались наобум раздеть друг друга, поспешно пытаясь продолжить то, что было прервано ранее.       Вместо этого — медлительность, которая застала Аль-Хайтама врасплох. Жар сменился чем-то сладким, а отчаяние — терпением. Они стояли в своей комнате, перед закрытой дверью, и Аль-Хайтам держал лицо Кавеха в ладонях с такой заботой, которая наводила на мысль, что он беспокоился о том, что нежное прикосновение, могло привести к тому, что Кавех развалится на части в его объятиях. Он целовал его с такой же заботой. Но в считанные секунды, когда на смену беспокойству пришла волна расслабления, поцелуй стал длиннее, глубже. Его язык скользил по губам Кавеха, прося впустить его. Губы наконец поддались, раскрылись, и Аль-Хайтам почувствовал его вкус снова.       Он проводил руками по телу Кавеха с нескрываемым желанием, и тот отвечал ему тем же. Прижимался к Аль-Хайтаму, исследуя рельефные линии его бицепсов и плеч. Он вымучено стонал, когда поцелуй прерывался, только для того, чтобы сделать глубокий вдох, а Аль-Хайтам целовал его щеки и закрытые глаза.       Теперь его пальцы были в волосах Кави: вытаскивали заколки, которые он всегда целую вечность втыкал в свои волосы, затем стянул единственную резинку, которая удерживала его пряди в беспорядочном пучке на макушке. Густые локоны рассыпались по его плечам золотистыми волнами, и Аль-Хайтам, не торопясь, провел пальцами от макушки Кавеха вниз к затылку, расправляя запутавшиеся волосы.       Теперь они медленно приближались к кровати Аль-Хайтама, и он не знал, как они поместятся — если вообще поместятся, потому что эти кровати не были спроектированы с учетом того, что двое взрослых мужчин их роста попытаются заняться сексом на них. Но Кавех внезапно оказался на спине, а Аль-Хайтам возвышался над ним, почти застыв. Он смотрел на Кавеха так, словно был напуган, и, возможно, так оно и правда было.       Это то место, где ему суждено было быть; тот, с кем ему суждено было быть.       Это успокаивало.       Он сделал вдох, его нервы больше не были напряжены.       Кави осторожно снял толстовку с капюшоном, затем футболку. Он дрожал от первого прикосновения прохладных пальцев Аль-Хайтама к его обнаженной коже, и издал звук, когда Аль-Хайтам осмелился провести руками по затвердевшим соскам.       Он хотел услышать больше.       Наклоняясь, губы Аль-Хайтама встретились с тёплой кожей груди Кавеха, принимаясь вылизывать, покусывать и посасывать, пока Кавех не устроился под ним удобнее, впиваясь пальцами в его плечи.       Аль-Хайтам воспринял это как приглашение к бо́льшему. Его губы оставили за собой горячий след, прокладывая заранее определенный путь вниз по торсу Кавеха: по центру груди, время от времени останавливаясь, чтобы потянуть кожу зубами, вдоль гладкого живота, останавливаясь чуть ниже пояса его брюк.       — Можно мне? — спросил Аль-Хайтам, обхватывая руками по обе стороны бедра Кавеха.       — Пожалуйста, — ответил тот, и на долю секунды Аль-Хайтаму показалось, что это похоже на мольбу, но он не стал зацикливаться на этом.       — Подними бедра для меня, — попросил он, и, когда Кавех исполнил эту просьбу, Аль-Хайтам одним быстрым рывком стянул с него штаны и боксеры.       Инстинктивно Кавех поджал ноги, прячась от голодных глаз Аль-Хайтама.       — Ты знаешь, это нечестно.       — Нечестно? — подразнил Аль-Хайтам. — А я бы сказал, что очень даже честно.       — Нет. — Кавех сощурился. — Я тоже хочу тебя видеть.       Не говоря больше ни слова, Аль-Хайтам сел и стянул с себя рубашку. Кави сел следом, опускаясь на колени и, поцеловав Аль-Хайтама, расстегнул его джинсы. Пальцы схватились за пояс боксеров, нащупывая уже твердый член. Аль-Хайтам простонал в губы Кавеха, когда его рука обхватила горячую плоть.       Это было так знакомо.       Вскоре остальная одежда Аль-Хайтама оказалась на полу. Они остались обнаженными друг перед другом — уязвимыми, свободными, чтобы, наконец, исследовать тела вместе.       Кавех снова лег на спину, и Аль-Хайтам вернул свои губы на их законное место — на любое место тела Кавеха — двигаясь вниз, пока не оказался между ног, покусывая, облизывая и посасывая мягкую кожу бедер. Он оставил после себя увеличивающиеся в размерах синяки и следы зубов, тем самым напоминая себе, что следует позаботиться о них чуть позже.       Кавех приподнялся на локтях, глядя на Аль-Хайтама сверху вниз, и именно в этот момент тот решил провести языком по анусу Кавеха, просто чтобы посмотреть, какую реакцию он мог вызвать, — и это превосходило все его ожидания. Его веки закрылись, голова откинулась назад, а пальцы впились в простыни.       — Хайтам, — выдохнул он, находя в себе силы поднять голову. — Ещё раз. Сделай это снова.       И он повторил. Его язык проскользил по анусу Кавеха, отчего тот полностью откинулся на кровать, неуверенный, хотел ли он быть с открытыми или закрытыми глазами, и обхватил ногами голову Аль-Хайтама.       Сам Аль-Хайтам обхватил бедра Кавеха руками и позволил своему языку проникнуть внутрь. Кавех приглушенно стонал в ладонь и запускал другую руку в волосы Аль-Хайтама, притягивая его ближе, как будто он не мог проникнуть ещё глубже.       Кавех двигал бёдрами, подстраиваясь по движение языка Аль-Хайтама. Перекинутая через его плечо нога, пяткой упиралась ему в спину. Он отчаянно скулил из-за внезапной влажной пустоты, когда Аль-Хайтам отстранился, — ясно как божий день, что он собирал начать жаловаться на это, учитывая то, как он лежал с хмурым выражением лица, но сама мысль стерлась с его лица, когда он снова ощутил прикосновение, и на этот раз языком и большим пальцем. Кавех снова упал на спину, сдавленно постанывая имя Аль-Хайтама, и прежде чем он успел кончить, он дернул его за волосы, эффектно оттягивая его прочь.       — Не так, — выдохнул он. — Я... не хочу кончать вот так.       Кивнув, Аль-Хайтам выбрался из-под ног Кавеха и перегнулся через него, чтобы взять маленькую бутылочку со смазкой из ящика прикроватной тумбочки. Он протянул её Кавеху и сел.       — Потрогай себя. Покажи мне, как тебе это нравится.       Кавех прислонился к маленькому деревянному изголовью кровати, расставляя ноги достаточно широко, чтобы Аль-Хайтам мог всё видеть. Он щедро смазал три пальца лубрикантом и, поняв, что благодаря Аль-Хайтаму уже был слегка растянут, вставил сразу два пальца.       Его движения были медленные, небрежные, и Аль-Хайтам внимательно наблюдал. Он тоже чувствовал это — в определенной степени, и это тоже казалось уже таким знакомым, хоть и в меньшей степени. Он не получал удовольствия от этого ощущения, потому что это было не более чем некоторое давление изнутри, шепот о чем-то, но оно всё же говорило ему о том, насколько сильно и глубоко это чувствовал Кавех.       Аль-Хайтам продвинулся вперед, пока снова не устроился между ног Кави, и, смазав два своих пальца смазкой, медленно провёл ими по анусу.       — Кави? — прошептал он.       Кавех кивнул, и один из пальцев Аль-Хайтама присоединился к двум его собственным, размеренно входя и выходя из его ануса. Он стонал, откидывая голову назад с глухим стуком и прислоняясь к спинке кровати. Его дрожащие ноги прижались к боку Аль-Хайтама, а свободной рукой он схватился за спинку кровати, чтобы не упасть. Кавех тяжело дышал, двигая бедрами навстречу их пальцам, и Аль-Хайтам боялся, что он мог сойти с ума, если это будет продолжаться.       Осторожность, которую он хотел соблюдать с самого начала, была разрушена, и сила тяжести, оттягивающая назад — ушла с его пути, когда он наклонился вперед, чтобы прижаться губами к губам Кави. Он понимал, что уже раскололся на части. Кавех вскрыл ему грудную клетку и взял его сердце в свои руки много лет назад, и Аль-Хайтам целовал его с этим недавно обретенным знанием в голове. Он целовал Кавеха так, словно потерял его, затем нашел, и снова будто тот вот-вот ускользнет, чего нельзя было допустить.       Целуя Кави, он словно глотнул солнца, которое взорвалось внутри него; словно он окунулся в облака, плывя и улетая прочь, не привязанный ни к чему, кроме мысли о том, что будет после этого. Ураган в его сердце и легких угрожал поглотить его.       Три пальца сменились на четыре, и Кави превратился в месиво из жара, стонов, желания, и член Аль-Хайтама ныл от этого зрелища.       — Я готов, Хайтам, — простонал Кавех и убрал пальцы. — Пожалуйста.       Аль-Хайтам склонился, чтобы прошептать: «расслабься» прямо в ухо Кави, смазывая свой член остатками смазки из маленькой бутылочки. Он несколько раз погладил себя, прежде чем приставить к анусу Кави головку члена.       Глаза Кавеха были закрыты, и Аль-Хайтам не мог этого допустить.       — Открой глаза, — попросил он, просовывая руку под поясницу Кавеха, чтобы притянуть его ближе.       — Зачем?       — Я хочу их видеть.       Глаза Кавеха медленно приоткрылись. Его взгляд остановился на чужих, ярко отливающих зеленых глазах, прямо напротив него.       — Счастлив?       Аль-Хайтам ухмыльнулся.       — Вполне.       — Тогда поторопись.       Он проник головкой внутрь, выжидая всего мгновение, прежде чем дюйм за дюймом медленно, мучительно проникнуть в тёплого, тугого Кави. Как только Аль-Хайтам вошёл полностью, слезы начали стекать по щекам Кавеха. Он улыбнулся, ощущая заполненность, и это ощущение было похоже на что-то невероятное, что невозможно было описать словами. Всеобъемлющее наслаждение. Благодарность.       Сердце Аль-Хайтама улетело на Сатурн без него самого, и его губы на шее Кавеха, который что-то говорил — что-то, что звучит как имя Аль-Хайтама. Он целовал его ключицу. Губы и руки исследовали открытое только для него тело Кавеха. Грудь Кави тяжело вздымалась, когда Аль-Хайтам начинал двигать бедрами: медленно, осторожно, отодвигаясь назад, пока внутри не оставалась только головка, прежде чем снова войти глубоко.       Кавех прижался к Аль-Хайтаму, потому что он действительно хотел полностью ощутить эту близость; его ногти, более острые, чем казались на первый взгляд, впились в напрягающиеся мышцы спины Аль-Хайтама.       — Боже, в тебе так хорошо, — выдохнул тот. Он смотрел вниз на свой член, исчезающий внутри такого близкого и любимого тела. — Так хорошо, Кави. Ты такой хороший.       Похвала делала с Кавехом что-то невероятное, потому что он сжимался вокруг Аль-Хайтама, от чего того сводило с ума.       — Быстрее, Хайтам, — просил Кавех между стонами.       Он двигал бедрами в такт движениям Аль-Хайтаму, делая все, что в его силах, чтобы получить как можно больше удовольствие.       — Жестче. Двигайся жестче, пожалуйста!       Аль-Хайтам подчинился.       Кавех стонал так громко, что он боялся, как бы кто-нибудь из их соседей по общежитию не подал жалобу. Тогда внезапно в его сознании пропала возможность позаботиться о чем-либо, кроме Кавеха, который так хорошо к нему относился, который так добр к нему. И с каждой проходящей секундой, с каждым быстрым и жестким толчком — именно так, как просил Кави, — Аль-Хайтам чувствовал, как напряжение начинало накапливаться внизу живота. Кави тоже это чувствовал, должно быть по тому, как он царапал и покусывал кожу Аль-Хайтама; по тому, как участилось его дыхание и его собственное бедра полностью утратили свой выработанный ритм.       — Хайтам, Хайтам, — звал Кавех, запыхавшийся и выбитый из колеи, — Внутрь, пожалуйста, внутрь!       Одна из рук Кави опустилась между их тел и обхватила его скользкий член, поглаживая себя с жаром. Аль-Хайтам чувствовал как он разваливался на части, беря Кави жестко и быстро. Он трахал его до самого оргазма беспорядочными толчками, прежде чем остановился, и кончил в него.       Кави прижался к груди Аль-Хайтама, и, собрав все силы, которые у него остались, тот вышел из Кавеха, наблюдая за тем, как его сперма медленно вытекала, стекая и попадая на простыни — проблема, с которой он разберется позже.       В этот момент усталый Аль-Хайтам откинулся на матрас и потянул Кавеха за собой, так, что он лежал у него на груди, запыхавшийся и подрагивающий от оргазма. Он прижимал его к себе и проводил тот же путь, который Кави часто проводил сам на своих руках: по пальцам, по запястью, вниз к сгибу локтя.       Он выводил слова на коже Кавеха.       Первое:       — Я, — начал Кавех, балансируя где-то между сном и реальностью.       Второе:       — Люблю, — бормотал он, улыбаясь и используя ту малость энергии, которая у него осталась, чтобы обвести последнее слово рядом с Аль-Хайтамом.       И третье:       — Тебя.       Глаза Кавеха окончательно закрылись, и Аль-Хайтам поцеловал его в макушку, в лоб, в оба виска.       — Я люблю тебя, — произнесенное вслух, в самый первый раз.