Его тёмная королева

В детстве он называл её касаточкой. И воронёнком. А ещё, совсем редко, украдкой — сентиментальным «моя маленькая принцесса». Вот только он не учёл, что касаточки, вырастая, превращаются в китов-убийц. Ворон, повзрослев, может закрыть своими крыльями весь мир, и там наступит ночь. А из принцесс вырастают королевы, которым невозможно не покориться. Он вернулся к ней спустя годы и увидел не маленькую мрачную девочку с чёрными косичками. Он увидел касатку, которая легко могла его убить. В его жизни действительно наступила ночь, словно ворон накрыл его тенью своих крыльев. Он увидел свою королеву: девушку, от одного вида которой его прошиб разряд тока, не имеющий ничего общего с его собственной магией, и от этого ещё более опасный. Хорошо, что он не подошёл к ней слишком близко с самого начала, решив сначала разведать обстановку. Среди остальных детей-изгоев она выделялась, словно чёрный бриллиант среди стекляшек. Судя по взглядам, что они кидали на неё, это понимали все. Девчонка-оборотень ходила за ней хвостиком, с той самой собачьей преданностью в глазах, так что хотелось оттащить её подальше от Уэнсдей прямо за хвост. Тут же неподалёку увивался и какой-то непонятный длинноволосый хмырь со следами краски на пальцах… Это было невыносимо. Он должен взять себя в руки. В таком состоянии нельзя и на пушечный выстрел приближаться к его маленькой — уже не маленькой — тёмной королеве. Она мгновенно почувствует его смятение и злость, но не поймёт, что их вызвало. Минуты растягивались мучительным клейстером, как пять лет назад, когда его бросили в кипящую смолу. Он должен прийти в себя. Он должен вернуть контроль. В конце концов, он приблизился к ненавистному «Невермору» только чтобы наконец повидаться с племянницей — будет глупо упустить такую возможность только потому, что глупое сердце, в наличии которого у себя он до этого сомневался, сошло с ума и грозит пробить грудную клетку. Вот смеху-то будет, если оно с размаху шлепнется прямо к Уэнсдей в руки! Вдох. Выдох. Запереть все чувства на замок. Сердцу запретить биться — и без него обойдётся какое-то время, это только добавит здоровой мертвенной бледности.

***

Когда Фестер показался Уэнсдей на глаза, мелькнув на опушке леса, девушка среагировала мгновенно, метнувшись в лес, за ним. Спрятавшись на дереве, чтобы перевести дух от того, что это она, так близко, Фестер спрыгнул и после короткой схватки электричеством выбил у неё оружие из рук. О, эти схватки между ними… Как он по ним скучал. Нигде в целом мире не было такого же понимающего, тонко чувствующего, быстрого и азартного соперника для него, как Уэнсдей. Она была лучшей. Во всём. Лучшей частью его жизни. До тех пор, пока он не увидел её тут, в лесу возле Невермора, с рапирой наперевес и мудрой тёмной силой в глазах, он даже не подозревал, как скучал по ней, как тосковал в разлуке. Это ошеломило его, но он не имел права это показать. — Дядя Фестер! — воскликнула Уэнсдей, и это немного привело его в чувство. — Привет, касаточка! — ласково назвал он её детским прозвищем, которое уже совсем ей не подходило. — Как же давно мы с тобой не виделись! — Это точно, — Уэнсдей почти улыбнулась, но тут же вновь застыла каменным изваянием. Лицо заледенело, глаза начали напоминать два ружейных дула, из которых смотрела смерть. Его королева была прекрасна… Он почувствовал её злость, её тоску и удушающее разочарование. Как и все Аддамсы, Фестер хорошо умел различать за маской холода и невозмутимости эмоции. Особенно хорошо ему это удавалось с Уэнсдей, которую он знал до мельчайшей чёрточки. Однако, возможно, ему придётся узнавать её заново… Почему она злилась сейчас? На него? — Мы давно не виделись, дядя Фестер, — ещё раз мрачно подтвердила Аддамс. — Много всего произошло за то время, пока тебя не было. Ты, наверное, многое повидал? Расскажешь мне? — Почему ты злишься на себя, о ядовитейшая из змей? — тут же спросил Фестер, наконец разобравшись, на кого направлена её ярость. — Расскажи мне всё. Мои рассказы о путешествиях никуда не денутся, они все для тебя, и ты это прекрасно знаешь. — Ничего страшного, — немного смягчилась Уэнсдей. — К сожалению, у меня всё хорошо, — она обернулась назад, чутко, как дикий зверь, прислушалась к чему-то и добавила. — Пойдём, тут скоро будет людно. Отведу тебя в безопасное место. Ты же задержишься хоть ненадолго? — Обязательно, — заверил её Фестер. — Тем более что мне нужно пересидеть где-то, пока одни… нехорошие люди без всякой фантазии разыскивают меня по окрестностям. — Отлично, — усмехнулась девушка. — Ты в своём репертуаре. Устроив дядю в сарае с ульями, она вышла на улицу, с наслаждением вдохнув холодный осенний воздух. Вся сдержанность и холодный расчет, которые у неё получилось собрать, гнали её прочь, подальше от сарая. «И не дыши слишком громко!» Аддамс мрачной тенью неслась сквозь лес, со злостью сжимая зубы. Казалось, ещё чуть-чуть, и они начнут крошиться. Лишь перед входом в Офелия-холл ей удалось разжать зубы, взять себя в руки и успокоиться. Энид, хоть и не могла ещё оборачиваться в волка, всё же имела поистине звериное чутьё, а полуночные расспросы о том, почему это соседка в таком взвинченном, неспокойном состоянии, вовсе не входили в планы Уэнсдей. Она спокойна. Она сидит высоко в горах, на берегу холодного озера с прозрачной водой. Вокруг ни души, лишь тишина, холод, спокойствие… В комнату Уэнсдей вошла мрачной, как будто всю её семью только что зверски убили — то есть в обычном своём состоянии, не вызывающем подозрений.