Dust

— Блять. Энджел с глухим звуком откидывается на кровать, хрипло глотая воздух ртом после выравнивания очередной белой дорожки. Прикрывает глаза и даже не думает о том, что нынешнее хорошо сменится последующим «пиздец как хуево», потому что, во-первых, он это и так знает, а во вторых, он уже давно привык к прожиганию скоротечных дней за такими же мимолетными удовольствиями. Если подумать, все в его жалкой жизни было до смешного мимолетно: и кайф, и люди, и, может, даже этот нелепый отель (и Энджел так не думает, название говорит само за себя). Одна только работа была его перманентной каторгой, въевшейся ядовитой отравой под самую кожу — добравшись и до сердца, и до мозга, и до желудка. Наверное, именно поэтому он после каждой смены терялся, не зная, чего хочет больше: врезать себе, врезать кому-то или просто свернуться в комок и сделать так, чтобы никто не слышал его жалкого до безобразия нытья. Наверное, поэтому все его мысли вращались вокруг того, насколько он ненавидит этот прогнивший мир, ублюдочного Валентино и себя в особенности. Наверное, из-за этого его тянуло блевать после каждого рабочего дня, а при разговоре с сутенером скручивало живот до такой степени, что у Энджела кривилось лицо и возникало желание сбежать к чертовой матери куда глаза глядят на подкосившихся от мерзости происходящего ногах. Наверное, все именно из-за этого, но ведь это же абсолютно не имеет смысла. Что вообще имеет смысл, когда голова пуста, а перед глазами потолок собственной комнаты плывет не то покосившимися картинами Ван Гога со стекающими на краю шкафа часами, не то бензиновыми разводами, не то многослойной неоново-яркой и чернушно-пепельной раскадровкой накатившего трипа? Ответа не может дать ни Энджел, распластавшийся по всей ширине своей кровати, ни его затуманенные глаза, прикованные к еле заметной потертости на потолке в свете непонятных плывущих пятен, ни рот, медленно наполняющийся вязкой слюной, ни руки, под которыми чрезмерно ощутимо перекачивается кровь по венам — и Энджел чувствует это. Потому как кроме этого он не способен почувствовать абсолютно ничего. Так выглядит истинное удовольствие. Высшая степень удовлетворения закоренелого страдальца в своей инстанции. Энджел не успевает подумать об этом, как вырывает весь сегодняшний ужин вместе с желчью. Закашливается, вытирает засранный рот, почти искренне, но не от всей души, усмехается и думает — вот она. Вот и вся его жизнь в одном сраном кадре.

***

— Придумала! — звонко разносится голос Чарли по холлу, когда она поворачивается с лучезарной улыбкой к Вэгги, готовой выслушивать очередные гениальные предложения по спасению душ грешников. Хаск лишь продолжает флегматично натирать стаканы. — Нам определенно нужно сыграть в Рисование спиной к спине! Подождите, нет, не то, Ниффти будет неудобно, надо придумать что-то еще… — Да забей ты, Чарли, — со вздохом отзывается Вэгги и любовно кладет ей руку на плечо, как бы говоря «Ты молодчинка, все будет хорошо». — Нам уже вон как помог предыдущий тимбилдинг, можешь пока так не заморачиваться. — Я вообще не понимаю смысла этих глупых игр, — говорит Хаск, оценивающе оглядывая отполированный до самого блеска стакан и ловким движением бармена меняя его на бутылку виски. — У нас и так все заебись. — Нет, нет и нет, ребята, вы что! — Морнингстар в недовольной манере сводит брови и протестующе взмахивает руками, в следующий миг возвращая ладони к сердцу и теперь уже с умоляюще-заботливым взглядом окидывая Вэгги с Хаском. — Нам есть, над чем работать! Мы обязаны построить крепкую, дружную семью, основанную на доверии! В отеле все должны чувствовать себя, — она мягко улыбается, оглядывая пространство привычного хазбинского холла, — как дома. — В таком случае, многоуважаемые домочадцы, есть чем похмелиться? Хаск вместе с Чарли и Вэгги переводит взгляд на заспанного Энджела, небрежно облокотившегося на перила лестницы, ведущей со второго этажа. Все такой же взъерошенный, опухший и до омерзения кокетливый. Хаску эта кокетливость как кость поперек горла: раздражает, мешается, проглотить невозможно, а терпеть хочешь-не хочешь придется. Даже под соусом инфантильного и беззаботного «Ты просто слишком напрягаешься, котик» Хаск бы это не проглотил тем более. Скорее бы распотрошил собственное горло, лишь бы вычленить оттуда нутро Энджела Даста под коркой пошлого и дешевого флирта — от которого блевать тянет. Хаск же тянется к собственной бутылке вискаря и бросает: — Не сегодня, парень, — делает глоток и самодовольно смотрит Энджелу в глаза. У того брови выгибаются в немом «Издеваешься?», когда Хаск звенит дном бутылки о барную стойку. — Тебе бы другое пойло попробовать. — Мне все равно, давай что угодно, что у тебя есть, — флегматично бросает Энджел, рассчитывая хотя бы на банку дешманского и абсолютно безвкусного пива. Лишь бы голова не болела, а желудок не взывал к очередному посещению толчка. Хаск по непоколебимо ровной прямой поверхности барной стойки передаёт Энджелу стакан с прозрачным содержимым, а затем самодовольно складывает руки на груди, когда тот принюхивается, делает глоток и кривится гримасой не то гнева, не то разочарования, не то вселенской усталости. Хаску даже на миг показалось, что вот еще секунда — и он взвоет, хотя, насколько он знал, пауки так не умеют, но Энджел бы взвыл. — Это что? — Вода?.. — неуверенно тянет Вэгги, краем глаза приглядывая за Чарли, которая все никак не успокаивалась, перескакивая от одного угла карты с красными нитями к другому: с взлохмаченными к чертям волосами, дергающимся глазом и в попытках составить план по завоеванию адских сердец. — Тебе лишним не будет, кстати. — Вода, — чеканит Хаск с невозмутмым видом, когда Энджел приглаживает свою торчащую по разным углам шевелюру, нависает над барной стойкой и сквозь свой фирменный прищур с пошляцкой улыбкой глядит на Хаска, слегка наклонив голову и пальцами выводя абстрактные линии над поверхностью столешницы, и тянет вязким, окутывающим тембром: — А если отсосу? — Воу! — вскидывает руки Вэгги и начинает мелкими, но быстрыми шагами двигаться в сторону потерявшейся в концепции тимбилдингов Чарли. — Я пошла, ребят, приятно было пообщаться, всем пока! Хаск только и успевает уловить взглядом исчезающий в мгновение ока красный на белой шевелюре бант, а затем снова переводит взгляд на Энджела: все с той же гримасой, кричащей как на рыночном базаре о раздаче бесплатных минетов, да настолько убедительной, что каждый бы невольно забыл о том, что прямо перед ним сидит самая дорогая порнозвезда ада. Эта пошлая дешевизна сквозила в его жестах, взглядах, словах, выпитых стаканах мерзотного пойла, утрамбованных в себя таблетках, порошках и капсулах всех цветов радуги. И с одной стороны это дико бесило, потому что Хаск ненавидел таких дешевых лицемеров. А с другой, ему не было абсолютно никакого дела до обнаженной и наверняка прогнившей души Энджела Даста. Там нет ничего интересного. В конце-концов, у него точно такая же. — Нахуй иди, — только и бросает Хаск, глядя на дребезжащее энджеловское отражение на перекатывающейся глади воды в граненом стакане. — И вообще, ты бы завязывал со своими похождениями. — Я вчера весь вечер просидел у себя, если ты не заметил. — Ты понял, о чем я, — отвечает Хаск, даже не глядя на собеседника. — Хождения по глубинам своего воспаленного больного сознания под какой-то фенциклидиновой дрянью тоже считаются. Особенно в отеле. Энджел лишь презрительно фыркает, закатывая глаза. Нашел кого жизни учить, то же мне. И совсем неважно, что Хаску нужен был тот же собутыльник, когда дело доходило до энджеловских таблеточных рандеву, это по какой-то причине вызывало большую волну не то возмущений, не то беспокойств (ох, Чарли-Чарли), но почему-то алкогольные привычки Хаска ни у кого вопросов не вызывали. Странно. Несправедливо. Совсем не важно, что у Хаска наверняка никогда не было мысли о том, что можно просто взять и в один прекрасный прием не проснуться. Энджел всегда знал, что дорожка из белого порошка его никогда не приведет к нетривиальному коматозу, а укажет путь к высшему до омерзения экстазу и слюнявому, зудящему по венам и отдающему оглушительной в голове пустотой кайфу. Несправедливо. Странно. Жалко. — Котик, ты просто слишком напрягаешься… — не успевает договорить Энджел, отвлеченный попсовым звонком своего мобильника. Хаску становится смешно, от того, насколько испуганно тот вертит телефон в руках перед тем, как ответить. — Да? Да, Валентино?.. Да, то есть нет, то есть… Да, да, я скоро буду. Да, точно, через час. — Сбрасывает звонок, с презрением прожигает мигающий экран телефона и чистосердечно цедит сквозь сжатые зубы, не отрывая взгляда от списка входящих: — Выродок. — Я смотрю, у вас высокие отношения. — Заткнись, — с той же ненавистью бросает Энджел лениво растирающему стаканы Хаску и еле заметно сжимает кулаки, направляясь к выходу. — Буду поздно. — Не сомневаюсь, — отвечает Хаск, когда дверь в отель захлопывается, и продолжает беспристрастно оценивать чистоту граненых стаканов.

***

Энджел многое в своей незадачливой карьере пробовал: и групповухи, и публичный секс, и игры с инструментами, которые на первый взгляд для такого не предназначены, и глупые переодевания под фетиши всяких похотливых дядь, связывания, удушения, унижения — и что-то из этого иногда ему действительно доставляло удовольствие. Например, ему нравились грязные разговорчики и грубый секс, интимность которого совершенно терялась на грани превращения в обыкновенную тупую жестокость по отношению если не к нему, то к его телу. Хотя, конечно, глупо говорить об интимности в контексте студии Валентино. Особенно когда тот стоит прямо перед Энджелом и не спрашивает, а утверждает то, что ему необходимо будет провернуть на сегодняшней съемке. — Ты меня понял, зайчик? — не то уточняет, не то предостерегает сутенер, разглядывая ничего не выражающее только с первого взгляда лицо Энджела из-под оправы зазывающих очков-сердечек. — Все пройдет как надо, я полагаю. — Я правильно понял, что меня буквально будут… — Энджел пытается подобрать более корректные слова, а потом посылает эту идею к черту. — Резать? Ты предлагаешь мне лечь под нож какого-то ебанутого ублюдка и при этом еще и наоргазмировать? Валентино скучающе разворачивается к нему всем корпусом, подметая глянцевый пол замызганными полами своей идиотской вырви-глаз красной мантии и пускает струйки вонючего дыма. Энджел так и не понял, чем они пахнут, но понял одно — этот запах ему не нравится. Воняют. Воняют блядским Валентино. — Да, и я ожидаю, что все пройдет в лучшем виде, как и обычно, — елейно улыбается вонючий Валентино, а Энджел только сильнее кутается в свой розовый халат, как бы желая спрятаться подальше от всего: от сутенера, от камер, больного на голову извращуги с ножом, который облизывается в наимерзотнейшей манере, света ламп — от всего, лишь бы только не тошнило. — На все найдется свой зритель. Отработаешь и можешь быть свободен на сегодня. Энджел поворачивает голову с сторону ублюдка с ножом: тот сидит, в нарастающем предвкушении выпустив кончик своего мокрого языка, и периодически поглядывает на Даста, желающего провалиться сквозь землю: он мог согласиться на многое, ему по большей мере было плевать на себя, но даже он не был пока готов добровольно лечь под нож какого-то ебанутого придурка на радость и потеху сборищу таких же сексуальных маньяков. — Прости, я… — начинает Энджел, смотря куда угодно, только не на едкую валентиновскую улыбку, не сулящую ничего хорошего. Никогда. — Не думаю, что готов в таком сниматься. Точнее не так, не хочу. — Даст выдерживает паузу после парусекундного повисшего молчания в воздухе, отдававшим двухсоттонным напряжением — таким, под которым легкие Энжела размозжило бы по глянцевому полу этой блядской студии собственными руками Валентино. — Извини, конечно, я готов на многое, но не намерен сниматься в пореве с кровопусканием. Энджел понял, насколько легкомысленно с его стороны было все сказанное им ранее, как будто в его работе имело место быть компромиссам и договоренностям с начальством. Осознание доходит до него яркой вспышкой первобытного страха, когда за доли секунды ему в лицо пускают красную ядовитую вонь, припечатывают к стенке и удерживают за горло так, что Энджел больше не чувствует собственных ног и опоры под ними. Зато чувствует, что жестко облажался, чувствует боль, комок нарастающего в глубине грудной клетки панического удушья и ненависти — к себе, Валентино и собственной жизни. Энджел сглатывает, понимая, что будет больно. — Я тебе напомню, уродец, — шипит Валентино, не теряя зубастой улыбки и демонстрируя повисший в воздухе проклятый всеми адскими силами договор, — что согласно этой бумажке, ты — моя собственность, и только Я решаю, что ты будешь делать, а что нет. Только Я буду решать, с кем, где, как и когда ты будешь делать все, что скажу Я, а твоя задача — заткнуться и исполнять долг продажной шлюхи, — выцеживает он сквозь зубы, и с каждым новым словом Энджел чувствует, как хватка на горле становится все сильнее и сильнее, пока из глаз не начинают идти слезы, сквозь которые он видит только одно написанное кровью «Энтони». — Тебе повезло, что ты приносишь мне деньги, маленький ублюдок. Энджел летит в ближайший угол бетонных стен, ударяясь головой и плечом, но его это мало волнует. Он поднимает иссохший от слез взгляд остекленевших, но все еще наполненных презрением, ненавистью и отчаянием глаз на Валентино и сжимает губы в тугую заткнутую линию — потому что нужно заткнуться, и это все, что он может и должен сделать. — Я понял. Энджел не помнил ни минуты, проверенные в гримерке перед съемками, ни валентиновского «Мотор», ни как его грубо, но так привычно кинули на кровать и заломали руки за спину, ни острием сверкнувшее лезвие у самых глаз. Не помнил лица больного ублюдка, заглядывающего ему то в глаза, то под ребра, не помнил, что в экстазе выкрикивал шаблонные скрипты порнозвезд, переключаясь на абсолютный автопилот, чтобы просто не думать о том, что под его кожей прошлись лезвием с совершенно блаженно-безумной улыбкой. И раз. Два. Три… Энджел был профессионалом, бесспорно. Именно поэтому он изображал неимоверное, застилающее глаза удовольствие, когда по серии кровоточащих ран некто проходился шершавым языком, жадно обсасывая каждый миллиметр и блуждая руками по запястьям, ногам, шее, затылку, промежности — Энджелу было плевать, потому что он был способен изобразить даже самый яркий оргазм, будучи насильно кровоточащим и без доступа к кислороду. Потому что внутри все сжималось от ужаса и страха. Потому что он хотел сбежать, и именно поэтому играл самый умопомрачительный оргазм в своей жизни, чувствуя появление новых порезов под ребрами и грудью — и эта боль звенела в ушах разрушающим ультразвуком, оглушительным набатом и разрезающими слух пустотой и отчаянием. Энджел усмехается про себя и думает — вот она. Вот и вся его жизнь в одном сраном кадре.