Dust

Энджел никогда не считал, что у него по-настоящему есть какие-то проблемы, потому что всегда находилось универсальное решение на любой вкус и цвет: тебя унизили — закинься эфедрином, довели до слез — экстази, чувствуешь себя ничтожеством — ЛСД, разбили сердце — фенциклидин к твоим услугам. Хочешь умереть? А можно ли вообще умереть в Аду? Сейчас этот вопрос интересовал Энджела меньше всего из-за вклинившегося в голову «я так больше не могу». Поэтому он просто сидит в какой-то подворотне с бутылкой чистейшей сорокаградусной водки и боится, что перед глазами снова возникнут попеременные картинки рукоятей и лезвий разных размеров — на любой вкус, для любого клиента. Энджел делает глоток поглубже, когда его сознание озаряет вспышкой. Мотор! И пух красится в темно-алый, а Энджел давится и задыхается. Не то от алкоголя, не то от слез. «Я так больше не могу» — вертится в его голове обессиленной мантрой, когда он бросает пустую бутылку вглубь зашарпанного переулка и идет. Встает на ноги — и чувствует как те сводит от напряжения, расправляет плечи — и ощущает всей поверхностью кожи до сих пор горящие удары от валентиновских плетей, вдыхает — и чувствует каждый чертов порез, горящий своей беспринципностью под белым пухом. Ему невыносимо больно везде — от открытых ранок с незаживающими подтеками до разрывающееся от страха и жалости сердца: «Что ты с собой сделал? Что они с тобой сделали? Зачем ты туда ходишь, тебе же больно!». Энджел хочет ответить «Больно», а потом добавить «Страшно, мерзко, ужасно, просто ужасно», но он молчит, как и его собственное сердце, которому Валентино, должно быть, так же угрожал перерезать глотку. Иначе почему Энджелу так все равно на то, что с ним происходит? Радость от вкусного коктейля сравнима с негодованием от хаскового стакана с водой — все одинаково бесцветное, безвкусное и лишенное всякого смысла. Даже эта бутылка водки, теперь пустой тарой валяющаяся на асфальте, даже эти порезы на ребрах, плечах, груди, ногах — все так же пусто. Вероятно, Энджелу бы следовало благодарить за такое этот невероятный феномен, потому как иначе бы он свихнулся. «Не могу» — вдыхает он, глядя под ноги. И действительно не может, резко разворачиваясь и уходя прочь от очередного затхлого клуба.

***

— Без пяти… — бормочет себе под нос Хаск, глядя на часы и убирая последние бутылки в бар с гулким звоном. До этого он имел счастье наблюдать за мозговым штурмом Принцессы, все не определившуюся между Пингвинами и Две правды и одна ложь (что это вообще за названия такие?), и был безмерно благодарен Вэгги, способной уломать свою девушку на часок-другой отдыха. Хотя, конечно, что-то ему подсказывало, что в таком случае потом энтузиазма Чарли хватит вдвойне… — Один тут, котик? На лице Хаска в мгновение ока отпечатывается выражение крайнего негодования, когда он поднимает взгляд на Энджела Даста с нездоровым блеском в глазах. Очень привычным, потому как пьянчугу Хаск бы разглядел за километр, хотя лицезреть подобное ему уже порядком надоело: притупленный, но все такой же заигрывающий взгляд, расслабленное выражение лица на грани падения прямиком на поверхность барной стойки и поддерживаемое исключительно запястьем правой руки, плывущая улыбка и медленно вздымающаяся грудь под слоем мягкого пуха. Опять нажрался. — Да, потому что тебе, как и всем здесь, пора уже спать — отвечает Хаск, отбрасывая измызганную салфетку куда-то за спину. — Коменда не просто так существует. — Так, может, проводишь меня до моей кровати? — вскидывает брови Энджел и придвигается ближе к Хаску, от чего тот рефлекторно отстраняется. — Я так измотан, мне нужна поддержка кого-то сильного, кто сможет донести меня до моей комнаты! — театрально тянет Даст, растекаясь по барной стойке в излишне драматизированной манере. Хаск только презрительно фыркает, даже не поднимая глаз на из кожи вон лезущего Энджела. — Сам прекрасно справишься. — А может… — Хаск пропускает момент, когда Энджел проходится по его спине во все свои четыре свободные руки, от чего шерсть неприятно встает дыбом. — Тебе просто нужна мотивация, м? Хаск не понимает, когда отлетает на противоположный конец стойки с глухим грохотом, оттолкнув Энджела на расстояние, достаточное для того, чтобы ненароком не врезать. Он тяжело дышит не то от злости, не то от испуга, а, может, всего сразу, потому что с ужасом и гневом сталкивается с мыслью о том, что только что его личное пространство нагло нарушили (да еще и во все четыре руки!). Шерсть встает дыбом, а сам он смотрит на Энджела, который с горько-насмехающейся гримасой поднимается с пола, опираясь на столешницу. Долго не раздумывая, Хаск льет холодную воду в тысячу раз начищенный прозрачный стакан и отправляет к Энджелу по прямой поверхности стойки. — Иди проспись, мерзость, может, тогда приведешь себя в чувство, — выплевывает Хаск, не оглядываясь на Даста и не видя, как тот с чувством сжимает челюсти и стакан в руке, явно собираясь что-то сказать. Не видит, как тот тяжело дышит и сводит брови к переносице, переполняясь безусловной горечью. — А знаешь что, блять, ты… — начинает Энджел, рвано выдыхает и проглатывает все то, что хотел сказать вместе с комом не то гнева, не то обиды, не то разочарования, отдававшим меж ребер едким, болезненным сгустком. Слова застревают в горле и застывают только в глазах, которые Энджел старается не жмурить во избежание фатальных последствий. — Иди нахуй, ублюдок. Хватает стакан, разворачивается на дезориентированных ногах и пытается уверенной походкой дойти до собственной комнаты, не оборачиваясь и не желая ненароком увидеть, насколько жалко он выглядит в глазах других.

***

Ну он же красивый. Энджел смотрит в зеркало и думает, что и правда хорош собой: у него ясные глаза (а их, между прочим, целых восемь!), отличная фигура, целых восемь рук — так дайте полет своей извращенной фантазии, очаровательный золотой зубик, родимое пятно в виде сердечка, а еще он классно ебется — бери, не хочу. Энджел убежден, что он определенно красив и талантлив, о чем как минимум говорит его статус элитарного порноактера. В нем столько всего прекрасного, думает Энджел, загипнотизировано пялясь в комодное зеркало своей комнаты, что хочется пустить слезу. Энджел хотел бы смотреть своими ясными глазами в чьи-то такие же, но влюбленные, но он никогда об этом не скажет. Хотел бы кого-то обнимать всеми своими руками и чтобы кто-то бережно оглаживал его невесомый пух, но скорее перережет себе глотку, чем признается в этом. В конце концов, это решает не он сам, а Валентино. И вообще вся его ебаная жизнь легла картой на столе этого блядского Валентино, от чего хотелось даже на зло умереть от передозировки уже во второй раз — так смешнее. Энджел знал, что его очень сильно любили. Любили трахать, душить, издеваться, связывать, использовать как куклу для биться, продавать, насиловать — любовь ведь разная бывает. И иногда он себя успокаивал тем, что его любили сотни демонов просто за то, что он есть и может предоставить все то, о чем вожделеет любая потерянная в закромах разврата душа. Должен же он хоть во что-то верить. — Должен же… — повторяет Энджел, смотря на разводы от туши с глиттером на поплывшем лице: он не понимает, глаза щипет от косметики или слез, смачно промаргиваясь и тупо пялясь на свое отражение. — Верить… «Иди проспись, мерзость» «Мерзость» И Энджел почти что видит, как на его лице глиттерной грязью сверкает чистосердечное «мерзость», перевешивая все ясные глаза и любовь к послушным мальчикам, с которыми можно творить все, что твоей уродской душе вздумается. «Мерзость» как-будто даже звучит роднее и привычнее, когда Энджел тянется за стаканом с водой и видит, и слышит в нем хасковое «мерзость». А когда видит и в нем свое отражение, позволяет крыше съехать с закромов нарастающего психоза хоть ненадолго. — ДА ПОШЕЛ ТЫ! Стакан пронзающим звоном разбивается об угол энджеловской комнаты, в которой он скорее чувствовал себя бездомной собакой. Коробка из бетонных стен, обустроенная кровать, комод, пара розовых вставок — и теперь это уже коробка, но не такая пустая. С каждым днем наполняющаяся все новыми вспышками ненависти, заскриптованными «Пошло все нахуй», сеансами пяляния в потолок и обещаниями, что это был всего лишь плохой день. «Завтра будет лучше» — думает Энджел, рассматривая переливающиеся осколки разбитого стакана. Обессиленно падая на колени. Нащупывая рубцы под пухом и думая, что это самая абсурдная шутка в мире, ведь именно его — загнивающего Энджела Даста хочет выебать добрая половина Ада. Это ли не любовь? Энджелу хотелось бы чтобы кто-то когда-нибудь сказал, что завтра действительно будет лучше вместо того, чтобы ударить, обнял бы вместо того, чтобы в очередной раз напомнить, какое он ничтожество, вытер бы слезы вместо хлестких и горящих невыносимой обидой пощечин. Но не хотелось бы услышать «Я тебя люблю». Потому что это бы просто-напросто разорвало бы ему сердце.

***

— Я не выспалась, — лениво зевает Вэгги, окидывая пространство холла еще не проснувшимся угрюмым взглядом. — Ничего ночью случайно не слышали? — Я спала, как убитая, милая, — так же зевая, признается Чарли, еще не успев сменить ночнушку на привычный красный костюм главы отеля. — Хотя у меня более крепкий сон, чем у тебя. Хаск, только вернувшийся из закромов своей комнаты, лениво падает на красный антуражный диван и флегматично окидывает взглядом девушек. — Ты сильно дерганая, оттуда и глюки, — лаконично выдает он. — Все носишься со своей Принцессой, а сама вскакиваешь по ночам неизвестно из-за чего, — Хаск заходится долгоиграющим зевком, даже не глядя на собеседниц. — Говорю тебе, это нервное. Вэгги не успевает и слова вставить, как оказывается схваченной за плечи чрезмерно цепкой и явно обеспокоенной хваткой Чарли, распахнувшей свои и без того широкие глаза настолько, насколько это вообще возможно. — Точно! Нам надо что-то делать, — с видом самого серьезного человека на планете проговаривает Морнингстар, когда Вэгги лишь неуверенно кивает в ответ на ее очередной полет мысли. — Нам нужно разобраться с тимбилдингом! Если продумаем до конца эту идею, то незавершенные дела перестанут мучить нас по ночам, а? Вэгги глубоко вздыхает, только одним своим видом выражая уставшее «Как скажешь», потому как понимает, что дальнейший спор не имеет смысла и ни к чему не приведет. Хаск же абстрагируется от девичьей болтовни, откидываясь на спинку дивана и вспоминая глухой звон, разрезающий тишину ночного отеля. С одной стороны, ему интересно, что же так взбесило Энджела этой ночью, а с другой подобный дебош, хоть и в таких малых масштабах, никогда не был чем-то сверхъестественным. В любом случае, стаканов у него много, не жалко. Если предположить, что Энджела настолько разозлил его отказ, то Хаск часто уворачивался от его настойчивых попыток в откровенный флирт, но того это, казалось, нисколько не задевало, приобретая формы своеобразной игры. Ну или же только Хаск так считал. Хотя, с другой стороны, невозможно же на полном серьезе и постоянной основе пытаться залезть в штаны демона, которого ты буквально видишь каждый день? Нет, конечно, от Энджела можно было ожидать чего угодно, но явно не подобного эмоционального всплеска в виде расхуяченных стаканов посреди ночи после очередного, ожидаемого и привычного отказа. А, возможно, Хаск просто не хотел чувствовать себя виноватым. — Всем привет, кого не видел. Хаск не хочет оборачиваться и открывать глаза, но ему приходится, когда Принцесса с Вэгги подлетают к Энджелу, нацепившему улыбку, которую Хаск видел лишь единожды. Соскребанная по сусекам собственных сил моральных и физических, залитая вонючим глиттером и подводкой — и вот она, идеально выглаженная маска Энджела Даста для выхода в большой свет. Даже почти не видно, что опухший. А Хаск бы многое отдал, лишь бы только посмотреть на то, как их Энджел злится чистейшим гневом без всяких там блесток, глиттеров и туши — злится и хуярит стаканы о стены. Он уверен, что ему бы это понравилось. — Я ниче не понял, давай сначала. Чарли вздыхает и устало разводит руками в попытках заново объяснить суть очередной игры на сплочение, после которой все они, разумеется, станут лучшими друзьями. Энджел слушает ее внимательно, приложив ладонь к подбородку и нацепив кислую мину на лицо — как если бы изучал тест по высшей математике, будучи прохаванным по жизни гуманитарием и неуверенно вертит рукой, в задумчивости закатывая глаза. — То есть ты предлагаешь нам нацепить на лбы бумажки с какой-то рандомной хуйней, которая по логике сочетается с какой-то другой рандомной хуйней, которую ты тоже нацепишь на лоб другого игрока, и мы должны найти пару, не видя своей собственной хуйни на лбу? — Да! Ну как, ты в деле? — Полная хуета. Ну хоть в чем-то они солидарны. Хаск сначала смотрит на отстраненного Энджела, которого с утреца того гляди и вырвет, затем на убитую горем очередной провальной идеей Чарли, а затем переводит взгляд на Вэгги, и становится страшно — потому что взгляд той не выражает ничего, кроме как «Сольетесь — ебну». — Сольетесь — ебну, — озвучивает она, для убедительности ткнув копьем меж глаз Энджелу, которому по большому счету было плевать (а скорее всего он ничего даже и не понял из-за заторможенной на происходящее реакции), а затем под дых Хаску, который бы все равно никуда не делся — бежать от Вэгги гиблое дело, а когда расстроена Чарли — в особенности. Не вставая с дивана, Хаск наблюдает, как сначала в холл залетает Сэр Пентиус со своими верными яичками, после него вокруг начинает наворачивать круги Ниффти в каком-то своем очередном припадке (то ли убить, то ли спасти таракана, Хаск так и не понял), а Энджел устало усаживается на стул у барной стойки — и Хаск мысленно благодарит себя за то, что сменил свою привычную локацию, потому как по какой-то причине не смог бы смотреть в глаза Дасту. — Как там, говоришь, эта игра называется? — со вздохом спрашивает Энджел, уже выбросив из головы все то, что до этого так яро объясняла Принцесса. — Соль и перец, я полагаю. И, пожалуй, единственное, что заставляет Хаска приподняться со своего отлежанного места и взглянуть на происходящее это голос радио-демона, звенящий своей многослойностью на самой подкорке мозга, где места ему быть как раз-таки и не должно. Чертов Аластор периодически напрягал его такими появлениями, но кого он вообще здесь не напрягал? Как минимум из колеи должна выбивать его словно насильно зашитая по краям улыбка, как максимум — говорить вслух не стоит. — Да-да, все верно, Аластор! — радостно отзывается Чарли, стоя перед всеми постояльцами и объясняя правила игры. — Поэтому сейчас я раздам стикеры, а вам будет необходимо найти себе пару! Так проходят игры на сплочение! Найдете пару, пообщаетесь — и игра будет считаться пройденной! Хаск смотрит на мешок со стикерами, потом на местами даже заинтересованных постояльцев, на затупившегося где-то на одной точке в полу Энджела, а затем на выразительный и весьма многословный взгляд Вэгги, говорящий о том, что лучше бы ему поднять задницу с дивана, взять этот сраный стикер и прицепить его себе на лоб, что Хаск и делает. Невольно ему вспоминаются слова Энджела, сказанные минутами ранее, но с каждым мгновением приобретающие все более актуальный смысл. «Полная хуета»