Dust

Хаск с трудом разлепляет глаза и смотрит в потолок, размышляя, от чего же его так тошнит с утра. А потом вспоминает события вчерашнего вечера. Могло ли ему быть так плохо от того, что он не смог сдержать собственных эмоций, когда это было так необходимо? Возможно. Могло ли быть настолько паршиво из-за того, что под раздачу попала Принцесса, очевидно, не заслуживающая такого скотского отношения? Разумеется. Могло ли сводить легкие от жгучего гнева, который до сих пор отзывался рваными спазмами где-то между ребер из-за конченого Энджела Даста? Могло. Могло, блять, и еще как, пока он не загасил весь этот дикий шквал немой ярости бутылкой вонючего вискаря в пустоте собственной комнаты. Хаску абсолютно насрать, что таким образом он уподобляется тому самому Энджелу Дасту, но зависимость берет свое, когда он стоит, сжав треклятый стикер в руках до раздирания собственных ладоней выпущенными когтями, и слышит, как тихо плачет Чарли, не в силах перевести взгляд ни на нее, ни на ублюдочного Энджела, с грохотом хлопнувшего дверью. Хаск ничем не может помочь, кроме своих извинений, в отличие от Вэгги. И поэтому лучшим решением становится очередная бутылка высокоградусного антидепрессанта. Да о каком стыде или уподоблении может вообще идти речь, если они все до единого здесь все равно прогнившие на душу грешники, топящие свои проблемы в собственных зависимостях? Отель лишь дает ощущение дороги к искуплению, но Хаск убежден, что, по крайней мере, пока что в это верит исключительно Чарли. Никому за свои грехи не стыдно, учитывая то, что своими словами практически никто здесь ничего не называет. Вот и Хаску не было стыдно, не стыдно и стыдно не будет. Хотя, возможно, станет. Да, определенно. Хаску думается об этом, когда он выходит на лестничную площадку и видит сверху растрепанную шевелюру в открывшемся взгляду пространству холла. Станет стыдно, потому что он знает — еще одна капля, и он все-таки не сдержится и врежет Энджелу Дасту. Тот сидит на красном диване спиной к лестнице и не видит ничего не выражающего лица Хаска, разглядывая что-то у себя под носом и отбивая ногой нервно-тревожный ритм. Хаск уже думает развернуться и пойти обратно в свою комнату, когда в голове проносится бессознательное «насрать» и он безучастно направляется к стойке. Краем глаза Хаск видит, как при виде него Энджел ускоряет свой нервно-тревожный ритм, затем поднимается с дивана и дергается в сторону выхода, после чего нерешительно застывает на месте, явно не зная, что делать дальше. От подобного бармену хочется выразительно вскинуть бровь. Он растирает первый за сегодня стакан (что уже как будто стало то ли привычкой, то ли способом абстрагироваться от происходящего будучи «самым незаинтересованным постояльцем») и всем своим видом вопит о том, что не видит, как Энджел разворачивается на все сто восемьдесят и на деревянных ногах подходит к стойке. А потом ему под руки кладут пакет с… стеклом? Только этот факт заставляет Хаска оторвать глаза от растертого до дыр стакана и посмотреть на Энджела, как на идиота. — Это что? — Твой стакан. Глаза Энджела прикрыты в будничной манере, а губы вытянуты в ровную горизонталь, будто бы они сейчас обсуждают прогноз погоды на следующую неделю. Натянутое тонкой нитью напряжение можно прочитать лишь в его позе: упирается локтями в стойку так, будто бы собирается проломить эту несчастную столешницу под давлением собственных мышц. Хаск безразлично хлопает глазами, но для него этот разговор уже ощущается как мелодия мела, скрипящего уничижающим фальцетом по поверхности намыленной доски. Хаск смотрит на этот помятый пластиковый пакет и ни в чем не провинившийся разбитый стакан в нем. Точнее, то, что от него осталось. Ему в моменте сложно сообразить, куда лучше смотреть: на это несчастное недоразумение перед собой или запакетированные стекла, когда-то бывшими хорошим граненым стаканом, из которого можно было выпивать хороший алкоголь. Поэтому он просто прикрывает глаза и старается держать себя в руках. — Я вижу, — произносит Хаск, нервно дергая хвостом. Энджел замечает это и сжимает руки на стойке в кулаки от напряжения и неловкости. — И что… мне с ним делать, по-твоему? Энджел старается не отводить взгляд, и у него действительно это получается: спасибо Хаску, который до сих пор стоит с закрытыми глазами. По правде говоря, от этого менее виноватым он себя не чувствует, но хотя бы не переживает за поплывшее выражение своего лица, которое медленно, но верно сменяется неловкостью и звенящим напряжением. — Я просто, э… — пытается начать он, но попытка явно проваливается. — Думал, что, может, его можно как-то починить? В этот момент Энджел думает, что он идиот. Хаск тоже думает, что он идиот. В действительности он всегда думал, что он идиот, но сейчас его гипотезы относительно Даста и его методов решения проблем за исключением быстрого, но легкого секса, подтверждаются. Причем железными аргументами, потому как сама эта нелепая сцена даже теоретически в его голове не вырисовывается: Энджел Даст после очередного скандала как ни в чем не бывало приходит к нему на следующий день с разъебанным несколько дней назад стаканом и говорит, что, возможно, это можно как-то починить, дружище? Хаск в жизни не видел более тупого способа извиниться, если это вообще жалкая попытка в извинения. Учитывая, что извиняться в первую очередь стоило бы перед бедной Чарли. — Ты идиот? В целом, он озвучивает то, что кто-нибудь из них в конце концов и должен был сказать. Энджел молчит. Хаск видит краем глаза, как тот снова одной ногой оттарабанивает нервную чечетку по другую сторону стойки, тупо смотрит ему в глаза и дергается, когда Хаск вскидывает брови, демонстрируя всю остроту и ясность своего взгляда. «Убил бы» — думает Хаск и вздыхает. — Это только на выброс, — произносит он и снова заставляет Энджела почувствовать себя под мушкой собственного осуждения. — Ты нахуя его разбил? — Настроение было плохое, — моментально вылетает из уст Энджела, когда тот подпирает подбородок рукой и отводит взгляд. Хаск пару раз моргает, все еще пытаясь справиться с абсурдом ситуации. — Когда у меня плохое настроение, — начинает он ровным тоном и прожигает Энджела под своим цепким взглядом: безудержное растирание стаканов уже не помогает развеять собственное внимание, — я не ломаю все подряд. Хаска почти не бесит тот факт, что он хотел как лучше, отдавая на растерзание убуханному Дасту стакан с водой, но вымораживает то, как у того под рукой пару раз вибрирует телефон, и Энджел отвлекается на вылетевшие яркой подсветкой уведомления, выпадая из разговора (если это вообще можно так назвать). Бармен успевает заметить только ярко-розовую заставку и в момент перекошенное лицо собеседника, который тут же выдыхает и вскидывает голову, глядя на Хаска. — У меня был очень плохой день. — Не меняет ситуации. Когда телефон вновь дребезжит под едва трясущимися руками Энджела, взывая к прочтению нескольких новых уведомлений, тот к чертям вырубает звук и с грохотом впечатывает экран в поверхность барной стойки, да так, что Хаск ненароком думает, а не пошел ли тот трещинами. — Ладно, хорошо, — Энджел снова впивается взглядом в Хаска, с силой сжимая в ладони треклятый мобильник и со свистом сквозь зубы бросает: — У меня был ОЧЕНЬ ХУЕВЫЙ день, и мне правда ЖАЛЬ, что я разбил твой сраный стакан, доволен? — Более чем, — спокойно отвечает Хаск, игнорируя нарастающий запал Энджела и безжалостно строчащего тому собеседника. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, кто способен довести его до звенящей предыстерики за считанные секунды. Если не считать самого Хаска, конечно же. — А с этим мне что делать? Он окидывает взглядом горсть стекла, блекло отдающую переливающимся светом ламп под пластиковой поверхностью пакета. Энджел быстро жмурится и проглатывает нарастающий приступ не то гнева, не то паники, Хаск так до конца и не понял. Тем более, когда это не имеет значения, потому что это не его дело. — Не знаю, — отворачивается Энджел и слегка горбится, оглядываясь себе за плечо. — Что хочешь, то и делай. — Он быстро поворачивается обратно и смотрит прямо Хаску в глаза, настолько резко и неожиданно, что тот снова отвлекается от машинального растирания все того же стакана. — Давай не сраться хотя бы ради Чарли? Энджел с интересом наблюдает, как хасковы уши постепенно принимают вертикальное положение, когда он слышит подобное предложение. Сам же Хаск думает, что хуй с ним, и ставит растертый по всем углам стакан на стойку, отбрасывая тряпку куда-то вниз. Затем смотрит в глаза Энджелу и пытается под собственным флегматичным взглядом разглядеть подвох в чертах его лица: ни единого намека на привычный блеф, только какая-то неопределенная просьба. — Хорошо, — просто отвечает он. — Только у меня и нет цели с тобой сраться. Хаск решает пока попридержать аргумент об энджеловских провокациях, потому как интересно, что тот скажет дальше. Энджел же сидит и старается не ёрзать на месте, явно собираясь с мыслями, с каждой секундой натягивая напряжение вставшей между ними звенящей тишины. Хаск уже думает, что застал Даста врасплох своими словами, когда тот нерешительно открывает рот и ломающимся голосом произносит: — Слушай, я… И в ужасе и гневе распахивает глаза, когда раздается попсовый рингтон мобильника, заставляя его подскочить со своего места. Энджел смотрит пару секунд на экран, занеся палец дрожащей руки между двумя кнопками и, не зная что делать, начинает часто дышать. Затем резким движением руки ведет по поверхности телефона, стискивает зубы и зажмуривается, боясь открыть глаза и забывая все то, о чем хотел сказать. Хаск же невольно сглатывает и напускает безучастный вид, когда электронная мелодия какой-то попсовой певички замолкает из динамиков энджеловского мобильника. — М-мне пора. Только и бросает он, отклеиваясь от стойки и подрываясь с места в сторону выхода. Хаск только кривит кислую мину и складывает руки на груди. Каким бы придурком не был Энджел, это бесконечное колесо из издевательств и унижений, о которых известно было всем, отзывалось где-то внутри липким, жгучим, непонятно скребущимся по закромам души чувством. Как минимум, потому что Хаск сам был повязан. Как максимум, потому что маска безразличия норовила дать трещину, способную разрастись уродским драным швом на его отчужденном лице. Хаск закидывает пакет со звенящими стеклами в бар, не глядя на хлопнувшую входную дверь.

***

«Блять, блять, блять, блять… — проносится бегущей строкой в мыслях Энджела, когда он глотает воздух, спеша завернуть к очередному повороту. — Еблан, тупой еблан…» Сознание разделяется на два фронта: один твердит о том, что Энджел гребанный тупица, потому что какого-то черта решил преподнести Хаску аккуратно сложенные осколки разъебанного стакана, как будто это могло бы сойти за извинение или хотя бы перемирие (и с чего вдруг?), другой талдычит на подкорке мозга о том, что ему конец, потому что он действительно тупой еблан, раз получил, увидел и проигнорировал брызжущие ядом сообщения от Валентино. А потом скинул его звонок. Он сбросил ебаный звонок от, мать его, Валентино. Энджел был уверен, что ходит по краю лезвия, и не был уверен в том, что его не прикончат, однако был убежден в том, что если сейчас же не придет (прибежит) в студию и не покажется на глаза спонсору разъебавших в хлам его психику эмоциональных качелей — будет плохо. Еще хуже, чем было до этого. Возможно, хуже, чем когда-либо. И, возможно, что не только ему. Эта мысль заставляет забурлить страх на дне его распахнутых глаз бешеной пульсацией, разогнать кровь до нехватки воздуха в легких, до разрезающего давления меж ребер и пересыщенных кислородом аорт. Заставляет, спотыкаясь, бежать, видя вместо собственных ног хаотичные пятна перед глазами, вход в здание, железные двери лифта и кнопку нужного этажа. Энджел чувствует, как держится на собственных ногах только из-за бьющего по вискам адреналина, как способен не задохнуться и не закашляться только благодаря сводящему все внутренности и усиливающемуся с каждым этажом страху. Почему он не мог сразу ответить? Почему не смог, сука, ответить на этот проклятый звонок? Почему не сделал этого, если знал, что с ним будет после? Почему решил в очередной раз удариться в бессмысленный обмен любезностями с Хаском вместо того, чтобы просто обеспечить себе хотя бы один менее ужасный день из череды таких же омерзительных будней? И тем не менее, он здесь. За дверьми лифта, перед съемочной площадкой. Под взором Валентино. Под взором этого ебаного ублюдка, смотрящего на Энджела своей уродской ядовитой улыбкой. Энджел знает — за каждой такой улыбкой следует один из множества мерзотных сценариев изощренных издевательств. — Пройдем-ка за мной, — растягивает Валентино, а Энджел сглатывает, чувствуя подступающую тошноту. Валентино не дает ему идти позади себя, болезненной хваткой цепляясь за плечо Энджела, и тот чувствует очередной тошнотворный позыв дикого страха и безысходности происходящего. Ему становится еще хуже, когда они в полном молчании доходят до дверей одной из комнат, и сутенер резко вталкивает Энджела в темноту помещения. Тот, не способный удержаться на своих ватных ногах, впечатывается в стену, больно ударяясь лбом, и не успевает выдохнуть, когда его резко одергивают назад, прикованного за шею ядовито-красной цепью. Энджел десятки, сотни раз ощущал себя ручной псиной, с которой можно творить, что душе вздумается. Но сейчас ему действительно страшно: вот так ничком стоять на коленях в паре сантиметров от склонившегося над ним Валентино, меж зубами которого он может увидеть сочащийся блекло-красноватым яд. Энджел чувствует, как руки оплетаются красной дымкой в виде прочных цепей и боится закрыть глаза, потому что каждый его жест — провокация, каждое движение — призыв к действию, каждое слово, каждый невольно вырвавшийся из груди звук — зеленый свет, на который откликнутся очень больно, резко, и со всей жестокостью, которую Энджел так привык глотать, раздирая собственную глотку. — Кто тебе сказал, что ты можешь сбрасывать мои звонки? — шипит Валентино, обдавая Энджела едко-токсичным дыханием, от которого щиплет в глазах. — Что, сученок, совсем оборзел на попечительстве у своей Принцессы? — Я-я не… Энджел давится своими оправданиями, задушенный фантомным ошейником и обожженный смачно горящей пощечиной. Не успевает откашляться, снова чувствует спазм на собственной шее и резкую боль в заломаных руках, когда его тащат по полу, как драную тряпичную куклу, а затем толкают на кровать и вновь натягивают цепи, заставляя выгнуться в спине навстречу нависшему над ним Валентино. — Тебе пора бы запомнить, — Энджел давит отчаяние в собственным взгляде, желая закрыть глаза, но понимая, что ему снова сдавят глотку с застрявшим комом паники, истерики и страха, — что тебе делать позволено, а что нет, ублюдок. Энджел чувствует, как немеет лицо, ноги и руки, когда цепь в руках Валентино снова натягивается, неумолимо сокращая расстояние между их лицами, и сквозь хаотичную череду мыслей, подпитанных тотальной безысходностью, отвращением, ненавистью и жалостью к самому себе думает о том, что, может, хоть раз стоило бы попробовать помолиться? Может, такое искупление прервет порочный круг безжалостного ответа за собственные грехи? Энджелу хочется зайтись диким воплем и удариться в истерику, но вместо этого он ощущает, как Валентино стягивает с его плеча пиджак, прикасаясь к шее зубами и пуская яд по его венам — и Энджел обмякает обессиленным телом на кровати, не чувствуя ни обвивающих его цепей, ни страха, ни рвотных позывов, ни раздевающих рук на своем теле. Только надеется, что все это быстрее закончится под состоянием сознательного коматоза. Только надеется, что потом он забудется и просто ничего из этого и не вспомнит.

***

— Все в порядке, Принцесса? — Что? — Чарли поднимает сонный взгляд на Хаска, так привычного сидящего за барной стойкой, и слегка кивает, кладя голову на плечо Вэгги. Та осторожно гладит ее по волосам и поправляет плед, чуть съехавший с дивана. — Все в норме, Хаск, не переживай так, это всего лишь маленькое недоразумение-е… — зевает на последних словах Морнингстар и вместо острого плеча своей девушки укладывается ей на колени. — После кризиса всегда идет прогресс… — Что-то я пока его не особо вижу, — угрюмо бросает бармен, смотря на часы. Энджел ушел семь часов назад. — По крайней мере, вы оба извинились, — оборачивается Вэгги и обнадеживающе улыбается. — Чем не прогресс? Глядишь, и собачиться перестанете в скором времени. — У меня нет цели сраться с вашим офонаревшим порногигантом, который ничего не знает о личных границах, — уже второй раз за день говорит Хаск, и это уже понемногу выводит его из равновесия. — Научите его не лезть к кому попало, может, тогда и наметится хоть какой-то прогресс, если это вообще можно так назвать. — Он не лезет ко всем подряд… — сонно тянет Чарли, подтирая редкие слюни, чтобы те не падали на плед. Потом чуть жмурится и снова устраивает растрепанную голову поудобнее на коленях светящейся нежностью Вэгги. — Только к тебе… Хаск лишь презрительно хмыкает. По правде говоря, ситуацию это не облегчало, а ровно наоборот: заставляло Хаска поверить в то, что от него не отъебутся ровным счетом никогда. Что странно, потому что он знал, что Энджелу было плевать, с кем, как и когда — он мог бы отдаться даже без очередной дозы взамен на незабываемую ночь со своим участием. Может, все дело в том, что Хаску это было попросту неинтересно? А у Энджела спортивный интерес? Даже если и так, то Хаск не готов поддаваться на его дешевые провокации, просто чтобы потом от него отстали. И что тогда делать? Терпеть? Или… Поток мысли Хаска прерывает скрип открывшихся дверей. Он поднимает взгляд и видит вываливающегося на ватных ногах Энджела с абсолютно опустошенным выражением лица. Хаск не понимает, пьян тот или нет: смотрит в одну точку, едва заметно косится собственным телом из стороны в сторону, не способный удержать ровную походку, и молчит. Чарли приоткрывает глаза и устало тянет: — С возвращением, Энджел… — Она снова старается не провалиться в сон, но все-таки закрывает глаза, продолжая разговор: — Как день прошел? — Нормально, — коротко отвечает тот и проходит мимо всех троих, кажется, не видя перед собой абсолютно ничего, кроме ступенек лестницы наверх. — Я спать. — Спать? — уточняет Вэгги, оборачиваясь и краем глаза цепляясь за часы на стене. — Но сейчас только восемь. Хаск внимательно смотрит под ноги Энджелу, нерешительно переводя взгляд на его затылок и боясь встретиться взглядом. Ему кажется, что стоит увидеть его глаза — и станет мучительно мерзко и противно, потому что Хаск не идиот и все понимает. И если это осознание снова вонзится ему под легкие скрежущими отвращением и ненавистью, когда он посмотрит в лицо Энджелу, он не знает, что почувствует. Поэтому не смотрит. — Я просто устал. Вон, Чарли тоже с ног валится, — отвечает Энджел, и Хаск слышит что-то не то в его голосе. — Спокойной ночи. Хаск хочет уебать себе по роже, когда неосторожно поднимает глаза и видит как этот ебаный Энджел Даст улыбается. Вэгги пожимает плечами, Чарли бросает ему вслед сонное «спокойной», а Хаск чувствует, как неприятно скрутило под ребрами — и ему хочется выпить.

***

Энджел тихо заходит в свою комнату, так же бесшумно закрывает дверь и остается в полной темноте наедине со своими мыслями. Наедине с ноющей болью, разлившейся от горла, запястий и груди по всему телу. Ему хочется как можно быстрее отмыться от всех прикосновений блядского Валентино, хочется смыть отпечаток каждого пальца, стереть с мылом каждое прикосновение потных ладоней, выжечь кислотой каждый ставший обыденностью укус на своей шее. Но он может только упасть на кровать и свернуться жалким избитым котенком — грязным, измученным, абсолютно бездомным и потерянным. Мог ли он считать этот отель домом? Энджел не знал и до сих пор не знает. А если и знает, то просто не может. Мысль о том, что хоть где-то его могут принять таким, какой он есть, выслушать, принять и сука спасти? Забрать в этот самый дом из адского колеса насилия, издевательств и манипуляций? Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, и слишком плохо для Энджела, у которого мысли о настоящем доме вызывали очередной приступ удушья — сразу перед тем как удариться в тихий обессиленный плач. Он не успевает проглотить ком в горле, когда подходит к комоду с зеркалом, игнорируя свое жалкое отражение в заляпанном стекле, открывает один из ящиков и сжимает в руке одну цветную таблетку, а затем берет вторую и третью. Стоит, вслушивается в звенящую тишину, смотрит на собственную ладонь с разноцветными порошками разных форм и без задней мысли закидывает все три в рот сразу насухую, обессиленно откинувшись на кровать. В надежде, что забудется, а на утро ничего из этого и не вспомнит.