Dust

Весь мир кажется пестрящим акварельными разводами калейдоскопом, когда Энджел стоит на крыше Хазбина и пялится вниз. Ему все кажется таким смешным, таким крошечным и игрушечным, что невольно хочется залиться самым искренним, лишенным всякой искусственности смехом. Энджел чувствует, как расплывается в счастливой улыбке, когда рассматривает демонов, шастающих по разрытой асфальтированной дороге, на редкие всполохи яркого пламени и на кислотно-красное небо над головой — и ему хочется взмыть прямо туда, наверх, подальше от этих низменных существ на десяток этажей ниже. Энджел хочет зачерпнуть горсть окрашенных кроваво-красным облаков, проверить, реально ли они такого цвета, или же будучи белыми впитали в себя красноту адских небес, взмыть еще выше, почти к самому Раю, но не там, где сидят ангелы, решая, в каком временном квартале провести плановый геноцид. Он чувствует, что может взлететь на вершину собственного рая, где ему не будет так плохо и больно, где он будет чувствовать самое настоящее счастье. Но вместо этого делает шаг и почему-то летит вниз. И ему хорошо. Он все еще улыбается. Он улыбается блаженно и совершенно опьяненно, когда слышит истошные вопли сверху, взывающие к собственному имени, улыбается, прикрыв глаза, когда воздух пронзает обезумевшим криком и пульсирующим на барабанных перепонках плачем. Энджел чувствует свист воздуха, пока летит вниз, и самое настоящее счастье, разливающееся под кожей зудящей пульсацией. Энджел слышит, как кто-то повторяет его имя сквозь звенящий отчаянием плач, и чувствует бешеный стук своего сердца, еще не распластавшись кроваво-костной массой перед входом в отель. «Энджел!» Все еще летит. «Энджел!» Все еще улыбается. — Энджел… Энджел тихо делает хриплый вдох, не понимая, где он. С трудом разлепляет налитые свинцом веки и чувствует тошнотворную сухость во рту. Затем окидывает взглядом потолок и стены помещения, понимая, что лежит на кровати в собственной комнате, укрытый одеялом и без единого источника света. И слышит где-то немного поодаль редкие всхлипы, не до конца осознавая реальность происходящего. Энджел с титаническими усилиями поворачивает голову, тупо пялится на стакан воды на прикроватной тумбочке и с ужасом натыкается не до конца протрезвевшим взглядом на Чарли, стоящую в дверях его комнаты вместе с Вэгги, обнимающей ее за плечи. — Энджел… — повторяет она как в бреду сквозь чистые слезы, катящиеся редким градом по бледной коже. — Почему?.. Почему он… он… Энджел начинает думать, может, он все-таки спрыгнул с крыши этого чертового отеля? Может, разбился, а его тело перекрученным куском мяса валяется на забетонированном парадном пространстве у входа в Хазбин? Может, именно поэтому Чарли снова плачет? Потому что он умер? — Не изводите себя, Принцесса, — доносится откуда-то со стороны двери. — Все образуется, вот увидите. Энджел понимает, что до сих пор жив только по ноющему в груди сердцу, когда слышит голос Хаска, которого не замечает в темноте собственной комнаты. Он не может его разглядеть сквозь затуманенный взгляд, но отчетливо чувствует его присутствие сквозь отчаянной трелью звучащее «почему? почему? почему?» от Чарли, заходящейся безысходностью ситуации. — Почему опять?.. — не своим голосом еле выдавливает из себя Морнингстар, с силой сжимая рукав на плече Вэгги и утыкаясь ей в макушку. — Почему ему так плохо?.. Я что-то делаю не так? — Энджелу хочется подскочить с этой чертовой кровати, вытереть слезы с лица Чарли, которое должно слепить всех вокруг самой что ни на есть солнечной улыбкой, но не может: тело его попросту не слушается. — Это все я виновата… И Энджелу становится так невыносимо больно — словно сердце пустили через мясорубку, медленно перемалывая все то человеческое, что могло в нем остаться. Утрамбовывая в грудину бесконечное чувство вины, вселенскую тоску, жгучую ненависть и неспособность просто сказать, что вот он я, я в порядке, что ты? Это я виноват, прости меня, я придурок, я больше так не буду, пожалуйста, только не плачь, я не хочу быть причиной твоих страданий, я не хочу так больше жить, я изменюсь, я… Энджел хотел бы сказать, но все неистовые крики и мольбы о прощении застревают в глотке горьким комом, потому как у него нет сил и слова вымолвить. Ощущение, что из легких сперли весь воздух, а язык обезволенной связкой приклеился к обсохшему небу. И все, что он сейчас может — лежать тряпичной куклой и как конченый мазохист вслушиваться в разговор в трех сраных метрах от себя, уже не чувствуя, как редкая слеза скатывается по собственной щеке. — Ты же знаешь, что дело не в этом, — нежно шепчет ей Вэгги, качая головой и обхватывая обессиленно висящую ладонь Чарли двумя своими. — А в чем? — сквозь очередной надрывный приступ плача спрашивает Чарли, зажмуривая глаза в отчаянной злости. — В чем, черт возьми дело? Почему так происходит из раза в раз и ПОЧЕМУ, блять, никто ничего не увидел, когда ему, очевидно, нужна была помощь, а мы, как последние твари… Энджел чувствует жгучее сожаление где-то под сердцем, потому что лучше бы он и вправду умер. — Тебе нужно отдохнуть, — полушепотом выдыхает Вэгги, и даже его Энджел способен расслышать в оглушительной тишине собственной комнаты. — Это же наш Энджел, он оклемается. Вот увидишь, все будет хорошо. Энджел прикрывает глаза, не в силах больше смотреть на представление своей личной пыточной камеры. Затем слышит тихие шаги, постепенно стихающие звуки плача и скрип закрывающейся двери. И только тогда может рвано выдохнуть, чувствуя подступающую тошноту и пульсацию в раскалывающейся голове. Чувствуя себя мерзко. — Тебе не надоело? Энджел едва вздрагивает, прокаженный мыслью, что либо до сих пор галлюцинирует, либо уже спит. Иного ему совершенно не хочется, но все надежды разбиваются подобно бессмысленным граненым стаканам из бара Хаска, потому что тот стоит возле двери со сложенными на груди руками. Энджел не может разглядеть его выражения лица, но уверен, что он наверняка снова свел свои пушащиеся красные брови к переносице и скривился так, как только он умеет. Как делает только тогда, когда дело доходит до Энджела. — Что… именно? — Энджел собирает все свои жалкие остатки сил, чтобы выдавить из себя эти два слова. Думая, что так выглядит самое настоящее убожество. — Доводить всех своими тупыми выходками, — выплевывает Хаск, и Энджел как будто чувствует, как тот брызжет кислотой в своем голосе. — Хоть бы что новое придумал, так нет, опять ужрался своим тупым дерьмом. Энджел понимает, что если не спросит, то как минимум не просит себе, как максимум — ударится в приступ очередной болезненной рефлексии, которых ему и без того хватает, поэтому с силой давит из себя: — Только это? Теперь он видит, как Хаск вскидывает брови и смотрит на него каким-то странным взглядом: то ли с жалостью, то ли как на врага народа, желая дать в морду. Честно, Энджел бы не был против. Пусть его изобьют хоть до смерти. Во-первых, заслужил, во-вторых — ничего нового в его повседневную рутину это все равно не привнесет. — Ты ужрался своими тупыми таблетками, — выдыхает Хаск, выравнивая тембр своего ломающегося под шквалом эмоций голоса. — Чарли поднялась проверить, как ты там, потому что ты слишком рано ушел к себе. И нашла тебя, — он делает тяжелую паузу, — на кровати. В собственной блевоте. Энджел облегченно выдыхает, потому что понимает, что с крыши он не прыгал и не гребанный суицидник. А потом до него доходит смысл сказанного, и ему хочется горько усмехнуться, потому что какая же была бы до омерзения красивая и подходящая для него смерть: захлебнуться в собственной блевоте. И снова от наркотиков. Как же смешно. И на глазах у Чарли. Энджел начинает чувствовать, как все в нем загорается, пульсирует и рвется наружу, выбираясь из-под кожи отчаянной дрожью и жаром по всему телу, потому что по щелчку пальцев, как в гребанном фокусе, бац — и он снова хочет умереть. — Серьезно, хватит, — доносится до ушей Энджела, и он все сильнее всматривается в силуэт Хаска у закрытой двери. — Не ради нас, но хотя бы ради себя. Это… — Он замолкает, явно пытаясь подобрать слова и справляясь с тяжестью подобного разговора. — Мне кажется, это уже слишком. — Тебе кажется. — И еще мне кажется, что ты не в порядке, — резко выдает Хаск, заставляя Энджела с прерывистыми усилиями опереться на локти и облокотиться о спинку кровати, чтобы яснее видеть собеседника. Чтобы смотреть глаза в глаза, пусть и еле различимые сквозь темноту комнаты. Чтобы Хаск видел, как Энджела распирает от накатывающего приступа смеха, отражающегося пока что в неопределенной улыбке на измученном лице. — Может… — Он замолкает в нерешительности, слегка ерзая ногой по истертому паркету. — Тебе нужно поговорить с барменом? Если бы у Энджела были силы, он бы рассмеялся — надрывно, истерически, до слез из глаз. — Умоляю, только не начинай, — все-таки почти смеется Энджел, чувствуя нездоровый прилив сил вместе с подступающей тошнотой на дне перекрученного желудка. — Никому нет дела до меня и моей чертовой жизни. И знаешь что? — Он набирает воздуха в легкие, чтобы только говорить было не так тяжело, со всей силы жмурит глаза, а затем смотрит прямо на Хаска оторопелым, чуть диковатым взглядом. — У меня все прекрасно, окей? Мне не нужна ничья помощь, ни твоя, ни кого-либо еще. Я сам прекрасно справляюсь… — Я вижу, как ты справляешься. Энджел чувствует, как его медленно клинит, забивая остатки воздуха под самую глотку и заставляя глотать кислород мелкими рваными вдохами в попытках не сорваться, поэтому направляет весь льющийся наружу ядовито-токсичный гнев в собственные пальцы, сжимая тонкий пододеяльник до практически незримых порванных ниток. В моменте ему не хочется ударить Хаска или плюнуть в его всезнающую рожу мудрого бармена, но хочется утихомирить дрожь собственных ног и сводящие едва ощутимыми спазмами скулы. — Я, сука, — выдыхает Энджел, глядя на собственные ноги под одеялом и не в силах поднять взгляд, — Энджел Даст. Я, блять, самая дорогая шлюха в этом прогнившем гадюшнике! Ты хоть знаешь, сколько стоит ночь со мной, а? Знаешь сколько демонов готовы отваливать огромные бабки только для того, чтобы со мной переспать, придурок? Да я, блять… — Да мне насрать, кто ты и с кем ты спал, избавь меня от подробностей, — недовольно прерывает его тираду Хаск, возвращаясь к теме разговора. — Ты вообще видишь, что происходит? — серьезно спрашивает он без толики усмешки или сарказма, а Энджел только сильнее сжимает ткань пододеяльника. — Лично я вижу, как кто-то занимается тупым саморазрушением за невозможностью просто жить нормальную жизнь, и это… — ДА, СУКА! — выкрикивает Энджел сорвавшимся голосом во всю мощь своих легких, воздух из которых бьет обжигающим кровь кипятком прямо по эпицентру воспаленного сознания: он впивается совершенно безумным, диким взглядом в испуганные глаза Хаска, застывшего немым постаментом. — Я не могу жить нормальную жизнь, а какое ТЕБЕ, блять, дело?! — Энджел чувствует, как что-то нещадно клокочет внутри, как горит лицо и как туманят до больного вспухшую голову жгучие гнев и обида. — Я не могу сидеть, строить свои какие-то планы, просто, блять, жить, как все нормальные люди даже после того, как сдох, просто потому, что имел тупость подписать контракт с этим ебаным уродом, а сам уже нихуя не чувствую! — Энджел чувствует, что воздуха катастрофически не хватает, но новая волна истерически-отчаянного позыва накрывает быстрее, чем он успевает об этом подумать: — Я чувствую только ебучую необходимость закинуться и набухаться, и ты правда думаешь, что я этого хочу? НЕТ! — Вопль Энджела эхом отдается в ушах Хаска, пока он безвольно смотрит на такого уязвимого, побитого, совершенно агонирующего Энджела Даста. — Я просто хочу забыть очередной блядский день, вот и все! И ТЫ, — он срывается на хриплом, вымученном вздохе и припадочно мотает головой из стороны в сторону, поджав губы. — ТЫ ничего не понимаешь и НИЧЕГО обо мне не знаешь, придурок, и не имеешь НИКАКОГО блядского права судить меня! Энджел не чувствует, как поджимает собственные губы, а из его глаз катятся слезы нещадным градом, застывая мокрыми дорожками на белоснежном пухе. Хаск молчит, широко раскрыв глаза и совершенно оторопело смотря в лицо Энджела, где отчетливо читается: помоги. Спаси, утешь меня, скажи, что все хорошо, все наладится, сука, да сделай хоть что-нибудь. Не оставляй меня. И Энджел действительно верит всем своим затаившемся светлым существом на дне липкой дегтярной безнадеги, что вот он — ключ к спасению. Дверца, что ведет к мимолетному утешению, спокойствию и пониманию, что он не просто игрушка для Валентино, а нечто большее. Что он тоже достоин поддержки и что сейчас, вот прямо сейчас к нему подойдут и скажут, что все в порядке, обнимут или хотя бы дотронутся теплыми пальцами до плеча, давая понять, что он не один. Он видел, как Вэгги так делала, помнил слезливые итальянские мелодрамы, помнил сюжеты из тупых романтических рассказов, которые осуждал при жизни, но так обожал втихаря пролистывать время от времени. Хаск делает шаг навстречу, осторожно берется за косяк двери, останавливается вполоборота и бросает на Энджела виноватый взгляд, прежде чем произнести тихим голосом: — Спокойной ночи, Энджел. А Энджел чувствует, как внутри что-то вымерло. Слышит, как тихо закрывается дверь, моментально пропуская и так же забирая с собой блеклую полоску света от ламп холла. Слышит еле различимые удаляющиеся шаги Хаска. И не может дышать, сгибаясь пополам и ничком переваливаясь набок. Беззвучно рыдает, до боли стискивая зубы и зажмуривая глаза до искр под веками и горячих слез под ресницами. А затем нащупывает пальцами покрывшиеся тонкой коркой после съемки порезы — только чтобы с силой разодрать и не чувствовать всего того, от чего готов потерять сознание, лишь бы только не быть здесь и сейчас. Зная, что он не в итальянской мелодраме, и его никто не спасет.

***

— Черт. Хаск опускается на диван, с силой стискивая зубы и понимая, что он ебаный трус, а еще, возможно, совершил ошибку. Оставить Энджела наедине со своими самосжирающими мыслями было, разумеется, не самым лучшим решением. Хаск чувствует, как в грудине что-то тревожно сжимается комком нарастающего напряжения, когда он проводит ладонью по лицу и пытается привести себя в чувство: все в порядке. Он сказал, что сам справится. «Урод» — думает Хаск, смотря себе под ноги, и на этот раз далеко не об Энджеле. Самовнушение Хаску никогда не помогало, но что он может? Утешить его? Успокоить? Энджел не выглядел так, будто его вообще возможно было бы успокоить, но какая сука разница, если он просто так оставил его одного в приступе какой-то дикой истерики? Нет, возможно, ему просто нужно время, чтобы прийти в себя, и эта мысль была единственным спасательным кругом для совести Хаска — ты не струсил, ты просто мудро предоставил ему время для саморефлексии. Хаск думает, что он действительно трус и урод без капли эмпатии, которой так привык кичиться на правах бармена, потому что Энджел очевидно выглядел как тот, кому определенно нужна помощь. С другой стороны, а что бы Хаск сказал? Мало ли как бы повлияли на Энджела сказанные им слова, а он не готов брать ответственность за его дальнейшие действия. А как бы повлияли на Энджела не сказанные им слова? Хаск готов заскулить от собственной ничтожности, потому что, все, что он смог сделать, когда кому-то действительно необходимо было поговорить с ним — сбежал. Позорно сбежал, даже не подняв глаз на Энджела, даже уловив в последнем взгляде его отчаянных глаз четкий и умоляющий призыв о помощи. И от этого хотелось выпустить когти и к чертям разгромить весь этот сраный холл, или свою комнату, или подсобку, да что угодно, только бы больше не чувствовать этот сжирающий с потрохами стыд. Хаск переводит взгляд на бар и думает, что ему просто необходимо выпить. Потом думает, что бред, и он, опять же, не станет гасить свои эмоции под всякой дрянью, уподобляясь Энджелу Дасту, который самостоятельно готов справляться со всеми своими проблемами, и Хаска снова воротит — воротит и коробит до такой степени, что он готов развернуться, подняться по этой сраной лестнице прямиком в комнату Энджела, подлететь к его кровати и говорить о том, что все будет хорошо и его окружают хорошие люди, пока тот сам в это не поверит. Только чтобы что? Чтобы на следующий день ему снова позвонил сучий Валентино? — Чарли уснула. Хаск вырывается из собственного потока сознания, переводя взгляд на Вэгги. Та стоит, сложив руки на груди и облокотившись боком о лестничную опору без тени улыбки на лице. — Как там Энджел? — Очухался, — коротко отвечает Хаск хриплым голосом и отводит глаза куда-то в угол, потому что больше ничего говорить не хочет. Ни про вопящие своей безысходностью энджеловские припадки, ни про собственный позорный побег. — Ну и слава Люциферу, — устало выдыхает Вэгги, подходя ближе к Хаску, и тот только слышит звуки ее шагов, все еще пряча глаза в углу хазбинского холла. Причем, непонятно от кого или от чего именно. — Он в порядке? Помощь не нужна? — О, поверь, — презрительно рычит Хаск, прекрасно понимая, что в нем говорит тот самый безучастный ублюдок, которого он в действительности уважал, но только не сейчас, когда буквально бросил все-таки не чужого ему Энджела на растерзание собственным мыслям и чувству вины. Сейчас он бы хотел перегрызть глотку всему безразличному, что в нем сидело и отражалось в ядовитом: — Ему не нужна ничья помощь. Вэгги подозрительно хмурится. — Ты о чем? Хаск молчит. Молчит и не знает, кого ненавидит больше: себя или Энджела, который из раза в раз как умалишенный талдычит о том, что в порядке. — Хаск? — Я не понимаю, че вы все вообще с ним так носитесь? — Хаск вскакивает с насиженного места и уже откровенно скалит зубы сквозь клокочущую под ребрами ярость, заставляя Вэгги только сильнее свести брови к переносице. — Он мне только заявил, что все у него хорошо и он все держит под контролем, — Хаск сам как будто и не слышит, как транслирует наглый энджеловский пиздеж сквозь призму едкого сарказма в собственном голосе, и разводит руками. — Вероятно, беспокоиться нам не о чем. — Ты вообще слышишь, что несешь? — шипит Вэгги с нервной усмешкой, обращаясь к Хаску и явно полагая, что над ней решили поиздеваться. — Что он сказал? — Ничего важного. — Так расскажи, — повышает тон Вэгги, а у Хаска шерсть встает дыбом от того, насколько ощутимо ее злость электризует воздух в комнате, — то неважное, что ты успел выслушать. — Она выдерживает паузу, давая возможность Хаску высказаться, но получает в ответ только очередной хмурый, наполненный жгучим напряжением взгляд. — Как он сейчас себя чувствует? — Не знаю. — В смысле ты, блять, не знаешь? — Он сказал, что у него все в порядке, но ты же явно намекаешь мне на то, что я безразличный, ничего не понимающий идиот, поэтому я не знаю, — на одном дыхании произносит Хаск и кривится от собственных слов, желая выплюнуть все то, что наговорил на прожжённый мазутом асфальт — будто после этого все бы забыли о том, что он сделал. — Я ушел. Ничего сказать не могу. Несколько секунд Хаск не слышит ничего, кроме оглушительной тишины и многозначительного молчания Вэгги. Хаск чувствует, как она медленно выходит из себя, хотя не произносит и слова. Ему кажется, что она хочет сказать многое, но не делает этого только потому, что уважала Хаска. До этого момента. — Ты… — цедит она сквозь зубы, и Хаск слышит, как свистит воздух в ее еле сдерживающих терпение рваных вдохах. — Реально идиот. Вернись к нему. — Нет. — Я сказала, блять, вернись и поговори с ним. — Ну так сама иди и поговори с ним, раз тебе так горит, только меня приплетать не надо, — грубо бросает Хаск, направляясь к барной стойке и хватаясь за горло первой попавшейся под руку бутылки, обжигаемый холодом стекла. — Он сказал, что сам разберется со своими проблемами, и я, в отличие от вас, не собираюсь лезть в его жизнь. В этот момент у Хаска вспыхивает в голове образ Энджела, кричащего о том, что никто ему не нужен, и молящего собственным взглядом о помощи и спасении. Хаск только усиливает хватку на ледяном горле бутылки и скрипит зубами, раздираемый противоречивыми чувствами. Какого черта он вообще должен разбираться с проблемами Энджела и почему, блять, он буквально ощущает, как его уже заживо грызет чувство вины? — Смешно слышать это от бармена, лезущего в душу всем в этом отеле, — презрительно усмехается Вэгги, прожигая Хаска пронзительным взглядом и чертыхаясь себе под нос, когда смотрит на лестницу на второй этаж. — Я поговорю с ним. Хаск слышит, как стихает звук ее шагов и начинает терять контроль над собственным дыханием. Надрывно скрипит невольно выпущенными когтями по столешнице и чувствует, как крыша едет, потому что его это вымораживает — то, что этот Энджел Даст каждый ебаный день цепляет свою ебучую маску легкомысленности и слепленного из остатков нервов инфантилизма, будучи гниющим изнутри живым трупом, потому что Хаск, мать его, не слепой. Он видит перекошенную фальшью дастовскую рожу каждый день и каждый раз, когда тот всех шлет нахуй — и это вымораживает его еще больше, потому что Хаску не плевать до такой степени, что хочется либо себе, либо ему вгрызться в глотку. Чтобы не чувствовать ни гнева, ни презрения, ни сраного чувства вины за позорный побег с самого настоящего места преступления. — Его нет. Хаск не сразу понимает, о чем идет речь, переводя затуманенный злостью взгляд на Вэгги, стоящую на втором этаже лестничной площадки. Затем думает, что сейчас закончит этот разговор и обязательно выпьет бутылку хорошего виски, чтобы больше не думать об этом дерьме. — Кого? — Энджела. — Она смотрит будто бы сквозь Хаска совершенно потерянным взглядом. — Энджела нет в своей комнате. И Хаску хочется выпить еще пару бутылок.