Госпожа Министр спасает мир

      — Северус, — она прячет глаза, пробует имя на вкус, перекатывает его на языке, — Забери меня отсюда, пожалуйста. Куда-нибудь далеко. Где тихо и спокойно.       Она поднимается на цыпочки вновь, оставляя на его губах целомудренный поцелуй, сцепляя ладони за его шеей. Этого касания достаточно, чтобы подхватить Грейнджер под талию и позволить аппарации разбить их на тысячи, сотни тысяч осколов.

***

      Кажется, прошли сутки. Кажется, прошла томительная, гадкая вечность. Кажется страх застыл на теле тонкой пленкой, будто змеиная кожа. Кажется, от него было невозможно отмыться.       Воспоминания в голове пролетали тревожными силуэтами; аккуратное тонкое личико, блеклые, еле видные на свету веснушки после солнца, белое платье. Они бежали? Они рыдали? Он обнимал ее судорожно, крепко? Зарывался носом в кудри на затылке, задыхался?       Да. Наверное так…       Все это — пьяный бред, все это — смазанное пятно. Он, он, он, он, он… Он вырывался. Вырвался.       Северус вскинул голову, расслабил сжатую челюсть. Оказалось — больно. Заныли несчастные желваки, пульс под челюстью вдарил, забился. На висках ощутимо вздулась венка. Дыхание не помогло, его будто не было вовсе. Поверхностное, резкое, шумное.       — Я не знаю, Люци, — как он перехватил эту дурацкую ласкательную манеру от Нарциссы? — Она боится. По ней видно. Она сидела в этом своем кабинете, милая Госпожа Министр, и смотрела в глаза Скитер с такой паникой. Сердце кровью обливалось.       — Сев, зачем тебе все это? — Люциус склонился к камину. В огне Снейп еле различал мимику, но печальная полуулыбка выделялась так ярко… Хотелось стереть ее чем-то ехидным. Жаль лишь сил на это почти не было. Мозг был занят одним — вечером.       Северус перед уходом из кабинета Грейнджер оставил у нее на виске легкий поцелуй. Шепнул на ухо: «удачи». Шагнул в огонь. И грел в сердце назначенную на шесть встречу — встречу решающую — лишь для того, чтобы увидеть ее вновь. Даже если вправду страхи его внезапные — правда чистая. Даже если в последний раз.       — Мне? — голос сочился ядом, — Да я просто старый идиот, не способный сказать своим безумным, гадким чувствам «нет».       — А представь, как ей тяжело! — В камине возник силуэт Нарциссы. Разобрать было сложно, огонь с трудом передавал мимику лиц, но казалось, что она хмурилась.       Северус кинул наугад:       — Цисса, милая, будешь больше хмуриться — у нашего дружка вовсе не останется денег на твои процедуры и зелья.       — У него и так этих денег без счету! А жена одна, — на фоне измучено застонал ограбленный в собственном браке Малфой. — Но, Северус, она ведь Министр. Ей наверняка вставляют по первое число, пока тебе достается во вторую очередь. Тем более ты сам эту картину видел, бедное, несчастное юное дите.       — Чужие слова от того ласковее не становятся, милая.       — Что тебе пишут? Не может же быть настолько дурно…       — Я уже даже не читаю. Видишь ли, половина желает мне скорейшего брака, а вторая — Поцелуя Дементора. Я в глазах общества почти что педофил. Совратитель важной персоны в уязвимом положении относительно меня. Хотя они наверняка просто не разглядели мисс Грейнджер — где там уязвимость?       Вспомнилась ночь. Северус на секунду замялся, пряча глаза за стеной волос, отвернувшись к окнам.       — Как минимум в том, что видит на постоянной основе наше остолопое общество.       Да. Грейнджер, милая Грейнджер свою слабость не показывала. Никогда. Даже когда он забирал ее из церкви на закате вчерашнего дня, в спавшей маске, в океане риска и страха.       Пришедший в облике сумасшедшего, дурного ученого он лишь пытался предостеречь девочку, возвести в ней те бренные остатки прекрасного разума. Она будто не слышала саму себя, стоя в слезах там, у алтаря. Смотря в чужие глаза с такой кромешной болью, будто не она вчера рыдала подле. Будто не он смотрел на нее так, будто у Грейнджер вылезли вместо ног куриные лапки и сама она начала беспорядочно, панично кудахтать.       Северус поморщился.       Смех смехом, но когда тебе перевалило за сорок и любовь твоя стала привычным, почти органичным грузом греха ты не ожидаешь резких признаний. Они… сбивают с толку. И из головы совсем вылетает взаимность, оставляя за собой лишь растерянные мысли: «Ну и как теперь быть? Эта встреча, эта нужда говорить про школу — все дурацкий предлог… Девочка. Почему ты плачешь?»       Северус повел плечом. Опустил глаза вниз, крепче сжал мебель под пальцами, балансируя на грани судорожно-пьянящих воспоминаний и больных реалий. Так хотелось оказаться там, в голове, и вновь смотреть на букет цветов от Крама, на зареванные карамельные глаза и красивый синий костюм. Думать о том, что синий и изумрудный мисс Грейнджер безмерно к лицу.       Хотелось вернуться лишь для того, чтобы прожить заново. Увидеть, сбежать, сотни раз пожалеть. Усомниться. Договориться. Прийти. Толкнуть дурацкую гриффиндорскую речь и скинуть все маски, забрать девицу чуть-чуть без кольца к себе, в свои комнаты. Утешать. Заплетать волосы в косу. Под покровом ночи устало и терпко любить.       Он сидел в кабинете директора. В мягком — чересчур мягком — кожаном кресле с вышитыми швами, тысячами книг и сотней артефактов, десятком шкафов с зельями и парой безделушек. И ему казалось, будто весь день сегодня станет сплошь воспоминанием — сознание его безудержно в болоте терялось, тонуло. И вырываться из него — безмерный труд.       Кабинет во времена правления Волан-де-Морта безжалостно переделали под его, Северуса, скромный вкус, позволяя почувствовать весь вкус спорного правления людскими жизнями. Эмоции не из приятных, а кровь с паркета он оттирал вручную. Кабинет он ненавидел. Не выносил фантомный дух страха и смерти. Но нужда в нем не отпадала и вряд-ли отпадет когда-либо. От этого становилось еще хуже.       Страшно было вспоминать, как в этом же кабинете стояла когда-то испуганная Грейнджер, что сам он смотрел на то, как на детей поднимали руки и палочки, как лились по щекам слезы, по рукам — кровь. Страшно было думать, что в этом кабинете он лично заготовил воспоминания для Поттера, пока руки тряслись под страхом смерти. Никому не хотелось умирать. Смерть страшна.       Но он был готов тогда, в ту секунду, когда сливал с виска в пузырек воспоминания, когда заливал зелья и прятал колбочки, когда вопреки разрывающей боли он молил со слезами на глазах — только беги. Только посмотри, только пойми то, что годами хранилось под сердцем, только спаси людей, спасибо весь блядский мир. Только послушай. Только смотри.       — Ты много думаешь, — в голосе Нарциссы сквозила тревога, — Я даже отсюда вижу твою тревожную складку на лбу.       — Извини, милая. — Северус растерянно поднял глаза. Сжал переносицу до ноющей боли.       Нарцисса ему улыбнулась той материнской улыбкой, которой улыбалась Драко. Плевать ей хотелось, что Северус старше, статус у него выше в обществе. Она просто его оберегала.       Люциус вновь показался в огне, опуская ладони на плечи жены.       — Мы всегда тут, чтобы помочь тебе, Сев. Не думай больше, чем твой уставший мозг вывезет.       — А ты не надейся на то, что все-таки загладишь свой долг.       Люциус рассмеялся.       — Дурак ты. Это называется семья.       И Северус понял, что его спина все же прикрыта. И прикрыта будет чужая спина, если с Гермионой у них все же что-то сложится. И расслабились плечи. Он устало выдохнул, потянулся к столу. Вытащил цветастую упаковку — сигареты.       — Спасибо тебе, Люц. Пойду я. Учить науке старшекурсников. Директорский долг зовет.       — Не выплюнь легкие, диктатор!       Связь оборвалась. Ее оборвал Снейп, не найдя слова прощания, да и не желая, на самом-то деле. Он не умел прощаться и не хотел учиться этому. И с Гермионой, кстати, тоже.       За окном тучи. Северус долго на них смотрел, вертя в зубах сигарету. Потом поджег, поднеся палочку. Любой чистокровный смог бы запросто так сделать без палочки, ведя силу через кровь и пальцы. А он чистокровным не был. Потому беззвучно и безмолвно страдал, не выпуская деревяшку из пальцев.       Затянулся. Вдох, горечь, неприятно дрет поврежденное когда-то горло, от этой боли стало тошно. Ждать. Северус послушно ждал, когда привычная тягость отступит и позволит затянуться вновь, вновь переждать. Так раза два. Потом становилось легче и можно было вправду задуматься, распахнув окна вручную.       До шести оставалось полтора часа. А что потом? Думать, как сложится разговор, не хотелось. Но Северус все равно думал, паучьими пальцами, сминая фильтр меж большим и указательным, поднося тлеющую смерть ко рту. Вдох, стоп. Позволить дурману просочиться глубже, туману в голове стать гуще. Так проще думалось. Сглотнуть. Выдохнуть остатки белесого, еле видного, дыма.       Как быть? Сколько стоять так, ждать? Ждать чего?       На самом-то деле Северус был готов. Казалось, все жизнь он был готов именно к этому, этого ждал больше всего, пуще всего об этом и мечтал, сильнее всего боялся. Что сейчас пытливо урчало в груди? Волнение? Страх? Голодный желудок? Надо поесть.       — Милли. Принеси кофе и булку. И кусок сыра. Спасибо.       В свое время Северуса не любили. Даже так — ненавидели. За то, что он иной. И за свою инность он платил дорогую цену, отдавая сокровенные слезы в детстве, кровь в юношестве и силы сейчас, тогда. В страшную войну. В войну, когда все они были совсем иными. Когда этой самой инностью — Северус не знал, существовало ли такое слово в принципе, скорее всего нет — мало кого можно было удивить. Не до того было.       Только от этого не становилось менее тяжко и тошно. До такой степени, что кусок в горло не лез и любимый швейцарский сыр казался на вкус плесневелым. Это называется нервы.       Нервы не проходили никогда. Лет двадцать пять. Или сколько было этому Поттеру? Когда все пошло по глубокой пизде? Нервы начинались и наседали, брали за глотку, сжимали ее до осатанелового хрипа по ночам. Когда просыпаешься от своего задушенного рева, утираешь сослепу слезы с глаз. Когда теряешь в себе все, что бережно хранишь и строишь, когда от мужицкого в тебе не остается ничего.       Северус помнил, когда впервые нашел седую прядку. На третьем курсе Гермионы. Когда пошли первые напоминания о Лорде и самую свою грязную тайну хотелось вырвать с мясом, зубами выжрать из руки, взять нож и вырезать до самой кости, чтобы никогда… Никогда эта боль не бежала по телу разрядами, не холодело сердце, замерев. Потом проседь на затылке, скрытая густотой, стала совершенно последней проблемой. Вернулся Лорд, синяки вернулись, перестали заживать ссадины и сам он начал вывозить только за счет заботливой Нарциссы с темными кругами под глазами и такой же, только первой, проседью. И зелий. Кучи зелий собственного производства. Он стал наркоманом по маггловским меркам — зелье утром, чтобы не свалиться с ног в Большом зале, зелье днем, чтобы не сорваться в истерике на бедных остолопов, зелье ночью — лишь бы протянуть новое собрание.       Потом смерть Альбуса. Потом оказалось — влюблен. Корил себя безумно. С ума сходил. До сих пор помнил явно. Никогда в жизни он не страдал так сильно. Никогда не был так близко к уходу к Госпоже.       «Только тогда мысли его стали чисты. С новым зельем. Пал туман сна, тягость век исчезла. Только ноющая боль в висках, за глазами, осталась. Как напоминание. Как вечная кара. Когда голова не болела в последний раз? Когда что-то в этой плоти и крови лилось помимо заядлого алкоголя и зелий. Когда было тепло. Когда хотелось упасть и сдаться, хоть раз расслабить напряженные плечи. Когда?       Северус затянулся. Запрокинул голову назад, горький дым приятно обжег горло. Он выдохнул кольцо. Сам себе криво усмехнулся. Милорд требовал от него в тот же час отправиться в Малфой-Мэнор и вынести мозги Люциусу по какой-то абсолютной хуйне, тот его, якобы, не слушал. Лорд потихоньку сходил с ума в четырех стенах и переставал ограничиваться простыми заклинаниями. Начала звучать злополучная Сектумсемпра. Сектумсемпра…       Новый затяг. Северус не знал, что держит в руках, но от этого было хорошо. Это что-то он давно купил у магглов, года три назад, и случайно нашел за книгами, в небольшой бумажной коробочке. Курить хотелось до звериного воя, до боли в груди и кончиков пальцев. И Северус курил, сомневаясь, что это не дурь. Пахло жженым сахаром. Характерно.       Так когда? Мысли были повсюду, они бежали, летели галопом. Они сквозили в потеряной улыбке. Встали перед глазами глаза. Пушистые ресницы. Крапинки карамели. Всплески темени. Блестящие на солнце.       Он прошептал себе под нос тогда неожиданно четко:       — Но глаза твои от дьявола. — Затяжка. — Улыбка твоя от сатаны.       Он прикрыл глаза, заправил за ухо прядь на чужой, совершенно дурацкий манер.       — Голос твой — мой самый главный враг. И все это в тебе мне нравится до ужаса небесного. Ты только не сочти за грубость, Гермиона.       Слова он пробовал на вкус. Имя перекатывал на языке, силясь воспаленным мозгом понять, к чему тут ее руки и что такого маячило на горизонте сознания. От чего так бросало в жар. От чего так хуевило. Думал он долго, кажется, полчаса. Пока меж пальцев тлела эта дурь, пока сознание приходило в себя, пока он не задремал.       Тот сон был ярким. Запоминающимся. Дурные образы, бросающиеся в глаза. Глаза. Снова глаза. Северус к ним тянулся, хотел утопиться в них. Северус тянулся к губам. Шарился слепо, пьяно целовал, отстранялся для вдоха совершенно забывая, что это такое — дышать. Только рьяно глотать воздух и назад, запускать пальцы в волосы на затылке, оттягивать, ловить губами стоны, вести языком, кусаться. Чувствовать на теле руки.       Потом из сна его выкинуло. Разом. Или он в один момент вытянул себя за шкирку, вскочил, глазами осоловелыми оглядел команты и путаясь в своих ногах кинулся к бутылке. Напился он безбожно. Наложил заклятья тишины больше на стихийном выбросе, чем в самом деле складывая губы в настоящие слова. Он не помнил, брал ли в руки для этого палочку. Помнил только, что мир шел кругом, кругом, в которым он оказался монстром. Блядью. Самой настоящей и натуральной. Понял, что любовь куда злее, чем когда-то ему казалось. Понял, что и так слишком долго отрицал.       Потом он кричал. Горячие слезы бежали по щекам и Снейп нашел себя разбитым на полу ванных комнат в личных покоях. Без рубашки, босиком, в одних штанах. Тощим и разбитым, с торчащими лопатками и чернейшей меткой, но было так до пизды. Так плохо. Он кашлял и рыдал вновь — от боли или боли душевной, не знал сам. Но ресницы давно слиплись в кучу, соль стянулась на шее и висках, оставляя за собой ощутимые разводы страха. И слезы не заканчивались. Он встал тогда на ноги шатко, шаря слепо по раковине, задыхаясь, глотая воздух, как рыба. А сам не понимал — нахуя он его глотает? Чем не радость вот так задохнуться, от гадских слез?       Что с ним не так?       — Пули! — Голос его хриплый вой, кашляющий, отчаянный. От звука собственного голоса лились слезы омерзения. — Сука, пули на тебя нет!       Он подался вперед, слепо мазнул рукой по стене пред собой, задевая, стягивая с петель. На кафель полетело зеркало. Вдребезги. Стекло хрустело, впивалось в босые стопы. Он отшатнулся.       Раковина обжигала холодом и разводами пасты, пальцы запинались о что-то, что-то сбивали в нее, что-то глухо ударялось и трещало. Северус зашелся новым вытьем и рука, наконец, сомкнулась на холодном металле. Станок.       Как можно так? Быть так? Жить так? Жить?       Когда глаза ее стали спасением от тошноты, а не самой тошнотой?       Как долго он отрицал? Годами, блять?       Ему было 35, а ей 17. Позор… Какой же позор.       За спиной лилась горячая вода. Северус утер ладонью лицо, опять адски болела голова. Тело не слушалось. Только пальцы сжимали станок. Он шагнул в ванную не снимая остатки одежды, поднимая лицо к кипятку. Больно. Адски больно. Кипяток бил по ранам на теле, по ошметками на боку, по тому месту, где полоснула пролетающая мимо шальная Сектумсемпра. Надо было, все-таки, что-то от нее придумать.       Он задыхался в собственных всхлипах. Стоял так до онемения. Пока всхлипы не стали простым заиканием. Пока не набралось сил посмотреть на руку. Метка горела. А опасная бритва была слишком заманчивой.»       Северус нашел себя позже. Сидящим в ванной, под той же струей кипятка. С развороченным боком и тонкой струйкой крови, стекающей по руке. Не хватило смелости. Не хватило, как ему еще очень долго казалось, мозгов. Кипяток делал достаточно больно.»       Северус нашел себя в кресле. Вновь. Живым. Потянулся к щеке, мазнул кончиками пальцев. Растерянно на них посмотрел — в горящем закате дня на них блестели слезы. Одиноко, по шее стекала капля. Он встал. Схватил со стола палочку, пачку, очки для чтения — лишь бы заполнить пустоту в руках, разбавить картину страдальца.       Шагнул в камин. Сбежал из кабинета директора, из башни, в свою маленькую крепость. Мазнул взглядом по часам — оставалось десять минут. Успеет. Кинул очки и остальное на стол, не обернулся на жалостный треск, не задумался лишний раз. Стянул сюртук, мучаясь с пуговицами, зашел в ванную не закрывая за собой дверь. Зеркало. Обычное, в простой серебряной рамке. Станок в стакане и щетка. Зелья. Бальзам. Полотенца. Рука потянулась к крану быстрее, чем сформировалось в голове желание. Лицо обжег холод. Так лучше. Так легче.       Он успел переодеться, выпить какое-то зелья от нервов, для спокойного сна — пить перед сном такое нельзя, лучше за часов шесть-семь. А то проспишь до обеда, танком не разбудишь.       Сложил валяющийся сюртук и накинул на плечи мамину шаль. Пробежался по ней пальцами. Все хорошо. Все уже давно хорошо. Оставалось только совсем абстрагироваться от воспоминаний, провести черту разделений. Выдохнуть. Закурить. Успеет-успеет-успеет. Потом обязательно выкинет пачку. Но не сейчас. Явно не сейчас.       Дым привычно обжег. Сколько же он за последние пару дней скурил? Все это Грейнджер, он сам, любовь эта, блять. А пока голове легче, пока кончики пальцев приятно немеют. Пока он убивает организм. До воскресенья. Что волшебнику какие-то сигареты? Зельевару? Одно зелье — как новенький.       Докурить Северус не успел. Не уследил за часами, задумался лишний раз, разглядывая книги на полках. Восстанавливая душевный покой. Треснул за спиной камин, он вздрогнул — обернулся. Все было хорошо. Уже хорошо. Но почему-то показываться Гермионе сейчас не хотелось. Когда душа слишком открыта. Пуще, чем в последние дни. Так, как он не готов ее показать. Требуется секунды две, чтобы убрать болезненный блеск в глазах, собраться.       Она стояла перед ним. Душа нараспашку, глаза чуть не на мокром месте. Обнимала огромный букет, розовые пионы. Плечи ее мелко подрагивали, из аккуратного пучка выбились кудряшки, давно отросшая челка спала на лоб одиноким локоном. Она все еще — или вновь — стояла перед ним в синей мантии нараспашку. Все у нее нараспашку. И все синее. Юбка, пиджак, каблуки и заколка.       — Здравствуй, госпожа Министр. — В голосе привычная издевка. Он стянул злополучные очки, тонкие и золотистые. — Что это?       Он опустил глаза на букет. Букет слишком знакомый, без единого отпечатка пленящей магии. Но прижатый к девичьей груди крепко-крепко.       — Виктор посещал?       Снейп смотрел. Смотрел в упор, заглядывал в глаза и душу. Но не спешил подступать. Что-то двояко сквозило в воздухе. Только бы не сделать вывод раньше ее слов… Только бы. Он смял сигарету в пальцах. Обжег их. Морщится. Откинул на полочку.       — Да, — женщина потеряно поджала губы, — Куришь?       Не хотелось думать. Не надумать лишнего — просто думать. Пока маска на лице есть, но в душе пока слабо пыталась встать на место. Расшатанная мораль с войны все никак не проходила. Требовалось чуть больше времени, чтобы взять себя в руки.       Он вздернул брови.       — Да.       Она подняла на него эти большие, щенячьи глаза. В уголках собрались хрустальные слезы.       — Знаешь… — голос ее на миг треснул. — Мне было так страшно, когда он пришел. Я совсем не знала, как ему сказать, что я-! Мы-? Я не знаю… Что нет у меня к нему ничего. За семь лет в Министерстве, за семь лет карьеры всезнающей стервы…       Она зашептала. Впилась ногтями в обертку букета, в собственные руки, опустила глаза вновь. В них слезы из хрусталя и сами они — стекло. В них отражался он сам. Помятый, в рубашке, с закатанными рукавами и в бежевой шали.       — Я думала будет проще сказать «нет», Северус. Легко, как сказать тебе «да».       — Ты жалеешь?       — Нет… Мне его жалко. Он как щенок, знаешь? Смотрел побито, словно я зажала ему кусок обещанной за хорошее поведение колбасы. Но я не жалею.       Северус не нашел, что сказать. Отложил очки на полку, крепче завернулся в шаль.       — Суп будешь? — в воздухе не витала неловкость, вовсе нет. Просто стояла стена. Стена большая, стена толстая, из камня, с металлическими штыками. И они только смотрели на нее. Чего-то ждали.       — Буду.       Она вздохнула. Северус отвернулся, прошел вглубь, позволяя ей решать самой, как быть. Рядом с диваном стояло кресло и стеклянный кофейный столик. На нем с стояла миска с сырным супом, какой-то очередной эльфийский рецепт, булки и чай. Две чашки. И только одна ложка для супа.       За спиной зашуршала бумага и что-то с легким стуком упало на пол. Застучали каблуки. Затрещала стена. Пали камни с грохотом куда сильнее, чем упавшие на пол цветы, чем это безмолвное, повисшее в воздухе «прощай». Осталось дерево. Брусья, стянутые меж собой бечевкой. Стало немного легче дышать.       Когда-то Грейнджер сказала маленькому щенку Виктору: «да». Теперь она забирала слова назад с такой легкостью, теперь она попрощалась, переступила. Ее последним словом для Виктора стало согласие — она сказала «да» другому мужчине. Бездумно, с легкой улыбкой на губах. Она слышалась в ее голосе, когда Министр заговорила вновь:       — Какая забота, Северус, — она подначивала его, падая на диван.       Северус едко ей усмехнулся, опускаясь в кресло. Нога на ногу, призвав движением палочки газету с того конца комнаты. Газету старую, с той недели, с прекрасной статьей по Зельеварению в конце, в маленькой мелкошрифтной колонке.       — Боже мой, — Гермиона склонилась над столиком, подхватила ложку, зашуршала салфетка, — Северус, если когда-нибудь тебя спросят за какие деньги ты меня купил — за тарелку супа, клянусь.       Что-то в ее словах было. Северус мягко рассмеялся.       — Ешь, Грейнджер. Подавишься.       — Еще и булка! Боги.       Грейнджер не нужны цветы, дорогие подарки, ей нужна забота и, судя по вчерашней скулящей нотке в ее голосе — частые оргазмы. И она не боялась шутить обидные шутки, не боялась смотреть ему в глаза — кажется, это давно прошло. Страх давно спал. Может после того, как именно она защищала его перед судом всеми правдами и неправдами. Выбивала ему награду.       — Ешь! — он закатил глаза.       Женщина кивнула. Склонилась над низким столиком чуть сильнее, увлеченно стуча ложкой.       — Как закончишь — поговорим.       Грейнджер подняла глаза. В полутьме и тени от камина сверкнули глаза. Она прикрыла ресницы, пряча душу от его пронзительных черных глаз. Не утонуть бы.       Между ними осталась последняя перегородка. Толщиной в стекло, размером с этот маленький столик.       Разговор пугал. Весь день стоял за ее спиной тенью горечи, тенью страха. Говорить не хотелось совсем. Хотелось, чтобы слова проникли в него с языком, прилипли с губами, просочились с кончиков ее пальцев. Все семь лет гулкого молчания. Все мечты, все заготовленные снами слова и признания давно канули в лету, годы назад, когда мечтать стало вредным для карьеры, а смотреть на прямую точеную фигуру стало приятной привычкой. Гермиона настолько свыклась со своей тихой любовью, с накатывающей в одиночество страстью, с образом на обратной стороне век, что слова давно стали лишними — для самой себе. Что она стала принимать свои чувства, будто они данность и кара. И все, что она смогла — она для Снейпа сделала.       Продвинула по карьере, обеспечила школу деньгами и преподавательским составом, обеспечила его лично работой в Министерстве. С первой попытки. Она через кого-то предложила — он не стал отбрыкиваться. Неожиданно. Она никогда не могла понять, что у этого мужчины в голове, отчего иногда тень под его ресницами кажется такой горькой, отчего в его фигуре слишком много силы, отчего он сам построен на сплошных контрастах.       Она смирилась. Отмыла его имя и посыпала его сахарной пудрой, получив лишь кивок благодарность и не холод в его глазах — одно сплошное спокойствие. Как этот человек мог стоять посреди залы суда и терпеть эти насмешки, слышать ее отчаянные речи и почти что враки без доли кривой усмешки? Она не знала. Почему-то ей казалось, что ее слова очень его рассмешат. А он ни разу не треснул. Не треснул даже тогда, когда ему вручали Орден Мерлина первого разряда, пока он стоял с ней бок о бок. Он даже не повернул на нее орлиный профиль, но в воздухе, в самой его сути Гермиону эту благодарность, почему-то, чувствовала. И на прощание поклонилась ему, шепча магические формулы благодарности.       Кажется, это был первый раз, когда она слышала его смех. И на тот момент, на еще долгие годы, единственный. Он тихо, на грани дыхания рассмеялся и кивнул ей в знак той самой спокойной благодарности. И ушел. Вот так, просто, хотя Грейнджер никогда и ничего от него не ожидала. Но почему-то в душе что-то все равно напористо грызло долгие месяцы.       Гермиона подняла на Северуса глаза, оторвавшись от тарелки супа. Пробежалась по нему взглядом. По тонким, паучьим пальцам с синеватыми венками у костяшек, по тонким, кукольным запястьям с характерной косточкой, по пятнам химических шрамов — ебучий зельевар. Так портить искусство. Потом выше, по венистым рукам, по сильным суховатым плечам под рубашкой, по обнаженным ключицам. Острым. Она видела все это вчера, но смазанный образ не шел вместе с возможностью рассмотреть его сейчас, пока он показательно уткнулся носом в газету. Классным, все-таки, носом. Она смотрела на его орлиный, хищный профиль, на тонкие черты лица, но то, как он сидел перед ней в рубашке с расстегнутой верхней пуговицей, с закатанными рукавами, в этих своих черных брюках и без носков, в обычных туфлях.       Грейнджер хихикнула. Почему-то отсутствие носков позабавило донельзя. Почему-то пушок, пробирающийся по обнаженной лодыжке вверх и косточка очень пленили взгляд.       — Долго будете меня разглядывать, Грейнджер? — Он шутил, точно шутил. Но в голосе его было столько глумливого яда, что девушка по какой-то механической привычке поморщилась. Но не съежилась. Удержалась.       — А Вы против, сэр?       — Вовсе нет, — Северус, наконец, поднял на нее глаза. Над страницами газет, из-под очерченной линии бровей. Глаза черные. Ерничал. — Только ложку не выроните.       Грейнджер усмехнулась — хотя пару лет назад точно бы зарделась, спрятала глаза сродни девственницы в первый поцелуй. Опустила ложку, поднялась, оглаживая бедра, поправляя юбку. Она скинула каблуки, с долей облегчение выдохнула и обогнула столик. Склонилась ниже.       — Так лучше, сэр? — Она хищно оскалилась, склоняясь куда ближе, чем любые правила позволили бы.       Северус не ответил. Выпрямил ноги, призывно похлопав по бедрам, и потянулся к острому девичьему подбородку. Подцепил двумя пальцами.       Он принял ее слова. Даже если она сама пока не решила. Ему было достаточно того восторга, тех потемневших на полтона глаз, того безудержного блеска.       Грейнджер рухнула ему на бедра, обнимая шею, прижимаясь губами. Он охотно подхватил ее за талию, придерживая, прижимая к себе. В них обоих столько смелости… Северус надавил на чужой подбородок пальцами сильнее, позволяя сладким губам охотно раскрыться, впустить его, позволить прикусить нижнюю губу. Слизать сдавленный вздох.       Чужие руки грели, близость душила, дышать не хотелось — как-то забывалось. Грейнджер нависла сверху, второй рукой уперлась в обивку кресла, толкаясь, напирая, выпивая из него все то, что он мог дать. Пальцы ее зарылись в волосы, теплые и нежные. Он подался вперед, не попадая в ритм, стукаясь зубами. Смеясь, ладони ведя по талии, к ягодицам. Царапая.       Гермиона судорожно отстранилась, хватая воздух ртом — если он судорожно через раз этот воздух втягивал, то Министр совсем потеряла голову и теперь уткнулась носом ему в висок, пытаясь справиться с головокружением. Северус пытался не принять ее восторженное мычание на свой счет — не получалось. Он потянулся к пульсу на шее, прикусывая кожу в пределах дразнящего предела. А так хотелось оставить след, прикусить, заставить девочку втягивать воздух через нос судорожно. Хотелось любоваться алым на коже. Знать, что он нальется багрянцем.       — Тише-тише, — Грейнджер лепетала. Трепетали ресницы, пульс в голове недюжинно шкалил — все то, что она долго и упорно зажимала, скрывало, вырвалось. Разлилось в животе слишком характерным теплом. — Иначе мы не поговорим, а потрахаемся. Северус, дьявол бы тебя…       Она не договорила — заскулила на одной ноте, стоило его пальцам исчезнуть с ягодиц и огладить бедра, а губами сомкнуться на чувствительной мочке уха. Она слышала его сбитое дыхание и собственный пульс. Она, кажется, сходила с ума. Северус, кстати, тоже.       — Прям дьявол? — Северус иронично хмыкнул ей в ушко.       — Завались, твой голос только сильнее… — Она на секунду замялась.       — Мой голос — что? — с хрипотцой подначил Снейп.       Гермиона огрызнулась, падая задницей ему на колени, подальше от пленящих губ:       — Возбуждает.       — Это ты зря.       Северус дернул бровью, скатываясь по креслу чуть вниз, вжимаясь откровенным возбуждением Грейнджер в ягодицы.       — А это уже твои проблемы.       Он пожал плечами, опуская ладонь на ее бедра, пробираясь под юбку и оглаживая внутреннюю часть.       — Как скажешь.       — Так! — Гермиона поерзала, пытаясь скинуть с себя чужие руки «случайным» жестом. Не получилось. — Разговор.       — Разговор, — Северус принял на себя роль задорного поддакивателя. Хотя смешного в этом ничего не было.       — Я… Я долго думала на этот счет, на самом деле. Места себе совсем не находила. Мое решение ты чувствуешь и видишь. Северус, боги! — Она накрыло лицо ладонями, потирая виски. — Я не побоюсь сказать, что люблю тебя. Долго и упорно, и терпеть тебя не могла, и все равно любила. Но…       Она не осмелилась сказать. Опустила глаза на свои ноги, туда, где рука Снейпа исчезала под синей тканью.       — Наши роли слишком разные.       — Да… — она зашептала, — А желания слишком похожи. И я совсем не знаю, как мне быть, кем для тебя стать. Мы не в том возрасте, чтобы ты звал меня девушкой, никакая я тебе не невеста и быть ей сейчас совсем не желаю. Но и не подруга тебе, мы с тобой вместе спали и ты…       Она вновь поерзала на его паху, печально улыбнулась на то, как он резко всосал воздух.       — И ты этого сам вряд ли желаешь. Но разве я тогда любовница? Моя любовь не позволит мне просто, без обязательств трахаться. Но ты не подумай, — она затараторила, — Слова для меня ничего не решат, правда!       — Врешь, — Северус выдохнул резко. — Себе и мне врешь. Слова для нас обоих — все.       Грейнджер опустила глаза. Да. Врала. И рдела в своих враках, пряча покрасневшие щеки в его шее. Кажется, никто не знал ее лучше него. Не чувствовал ее самую убедительную ложь кожей. Она посмотрела на мурашки на его руках, на вставшие дыбом волоски — вправду кожей. Боги.       — Как нам быть? Северус, эту загадку я не смогу решить одна.       Он ласково погладил ее по щеке, затем сцепил их пальцы вместе. Она завороженно смотрела, переплетая, прижимаясь к нему ближе. Ближе. Еще ближе. Хотелось так плотно, что до боли.       — Кольца…       — Кольца?       — Союз, данный магией нам когда-то давно. Им перестали пользоваться лет сто назад. Он скреплял сердца и тела, магию, он впускал в чужую душу другого. С этими кольцами твоя магия стала бы моей, она сидела бы на конце моих пальцев, на подвешенном крючке. Но эта магия всегда слишком. Слишком слишком.       — Ее слишком много для мага? Тогда я согласна.       — Маленькая госпожа Министр рискуют?       — Нет. Госпожа Министр спасает мир, господин директор.       Северус рассмеялся. Прижал к щеке ее руку, выдохнул:       — Спасибо, что ты тут.       — Что нам делать с людьми?       — Ты мой партнер. Глупое, дурное слово…       — А нам остается что-то еще?       — Никак нет, моя любовь.