Угасший

      На душе и в мыслях у него — ничто. Оно скребется о кишки, протяжно воет и резко замолкает, оставляя после себя гулкое эхо.       Лололошка сам — ничто, пугающее до безобразия. Он словно поле далёкое, широкое, покрытое сизым туманом, который то сгущается вдалеке, то рассеивается перед глазами, показывая поблекшие, почти умершие колосья.       Лололошка — ничто и он не понимает чувств этих, которыми люди гордятся, которые люди лелеят и берегут. И так же... Ненавидят, противясь самим себе.       У него же нет ни понимания того, что такое страх. Как говорят о нём ...мороза, что иглами бежит по коже? Нет ни понимания, что такое любовь. Лишь описания из книг, в которых любовь— это что-то нежное, тёплое. Любовь — это вата сахарная, что на кончике языка тает и приятной сладостью по рту растекается.       У Лололошки нет понимания, что такое грусть и тоска. Люди говорят, что грусть это нечто тяжелое, похожее на дождь за окном. Когда и сам ты подавлен настолько, что ощущаешь себя этим дождём. Противным, склизким. Только вот Лололошка не понимает этого сравнения, не может заставить понять себя. Потому что дождь — это приятный холод, только и всего. Но что же остаётся тогда?       Гнев? Он должен бурлить, выливаясь через край. Должен бежать молниями, по костям, чтоб ощущалось это так болезненно и тянуще. Но чаще всего гнев это всегда о пожаре, что внутри полыхает. Адский огонь.       Но Лололошка не чувствует ничего из этого. Всё эти чувства смешиваются между собой, точно яркие краски в палитре, создавая тот самый единственный неповторимый — серо-буро-малиновый, но на деле просто почти чёрный. Потому что серо-буро-малиновый это что-то действительно выдающееся. Неописуемое. Серо-буро-малиновый это так... Отговорка... Попытка придать действительности красок. Но Лололошка художником никогда не был, а от того и красок этих не видит в упор. Поэтому серо-буро-малиновый —это почти чёрный. Прямо как и его чувства. Почти чёрные. Потому что для полностью чёрного ещё чего-то не хватает. Чего-то, что есть только у людей.       И может ли он считать себя человеком, тогда, когда не может разобраться в себе? Тогда, когда не может вычленить ни одно чувство это дурацкое из палитры? Да и как он может...как он может сделать это?       Быть может... Лучше бы он не вспоминал ничего. Быть может то горе, которое он испытывал от непонимания и страха того, что ты ничего не помнишь, было истинным счастьем? Потому что даже так он что-то да ощущал?       Теперь же он помнит многое, почти всё. Эти жизни долгие, мучительные, эти смерти ещё более мучительные. Эти лица... На века оставленные в прошлом. Лололошка помнит, так ясно, как день, как проходил из раза в раз через одно и тоже: непонимание, надежда, усталость. И ведь тело... Тело его помнило всё. И ведь тело хранило в себе и боль от сломанных костей, и шрамы многочисленные. Тело его хранило то, чего сберечь не мог сам Лололошка—память. А он удивлялся, почему это тело ощущается таким дряхлым, почему кости ноют в дождливые дни, молодой же совсем ещё, почему на коже россыпь шрамов и всё как на подбор разные:длинные, короткие, широкие, узкие.       А он не понимал. Зато теперь понимает. И очень об этом жалеет. Потому что лучше бы не понимал и дальше. Лучше бы так же пытался узнать о своём прошлом безуспешно, понять, что происходит. Лучше бы и дальше пытался жить жизнью этой реальной, с тусовками и учебными днями, с молчаливым соседом и кошкой мурчащей ночами, душу согревающей своим мягким мурлыканьем. Лучше бы всё и дальше было так.       А теперь он всё помнит, и жизнь почему-то разом потеряла краски. Словно провода обрубили. Да даже, когда провода обрубают, там хоть что-то есть, те же самые искры. Здесь же просто комок непонятных, и теперь уже никогда непонятых, им же чувств.       И кто же тогда Лололошка?       Человек ли?       Лололошка не знает, смотрит на людей, на улыбки их счастливые яркие, точно солнцем пропитанные, да ежится, потому что не понимает, почему резко холодно становится. Теперь всегда холодно. Лололошка не знает ничего. Кроме того, что он очень сильно устал.       И даже пристальные взгляды молчаливого соседа ему безразличны. Раньше он счастлив был бы, уловив хоть один такой взгляд. А теперь... Теперь Лололошка даже и не знает, что думать. Грани реальности размываются и он вместе с ней.       Лишь иногда, ночами, когда он не может уснуть, теперь уже почти постоянно, смотря в окно, думает. Для чего он в этом мире? Что будет тогда, когда ему вновь придёться уйти? Его вновь забудут? А сможет ли он вновь забыть?       И будь его воля. Последняя, воля умирающего. Он бы написал себе записку, в которой было бы только пару слов: не вспоминай. Быть может тогда было бы легче.       Он живёт дальше, ловя обеспокоенные его резкой переменой взгляды учителей, студентов и даже друзей. Он ловит взгляд Дилана, пристальный, пронзительный в два раза чаще, чем чей-либо другой взгляд. Но поделать ничего не может с этим? А что ему сказать? Извините, я вспомнил прошлое, в которое вы не поверите? Извините, я на самом деле мироходец? Извините, я быть может уже и не человек?       Лололошка игнорирует это всё. Не пытаясь ничего вернуть назад. Нет смысла даже пытаться. Не получится. Все вскоре привыкнут к этому. Если он и дальше будет ходить как приведение, может и вовсе забудут о его существование раньше времени.       Он так думал.       А потом Дженна осторожно, подкладывает ему собственноручно испеченные печенья, с забавными смайликами, и небольшой запиской: "не знаю, что у тебя случилось, Ло. Но просто хочу сказать, что если что знай я рядом.""       И он бы улыбнулся. Действительно бы улыбнулся. Ему бы так хотелось этого. Но лицо его почему-то неподвижно, холодно. Он лишь и может нежно прижать эту небольшую корзиночку к себе, попытаться вычленить из комка этого ненавистного нежность. Да не получается.       Кажется, сердце его и то, перестало биться. А потом и Шэрон осторожно, ласково касается плеча, в глаза ему заглядывает доверительно. В глазах у неё лучи солнца в которых наверное многие желали бы искупаться. Шэрон ничего не говорит просто обнимает его. И Лололошка не может избавиться от чувства того, что даже тогда не может ничего разобрать. А потом случается Дилан, от которого он уж точно ничего не ожидал. —Что с тобой происходит!? —Дилан зол, его голос колышится, звенит почти как раскат грома.       Лололошка переводит на него спокойный взгляд, осматривает лицо бледное, губы искусанные и поджатые. Смотрит в глаза синие, почти как и у него самого. Только вот глаза Дилана, всё таки действительно синие, даже не так, если присмотреться то они будут темно-зеленовато-синие. У Лололошки они всё таки действительно почти чёрные. —О чем ты говоришь? —Лололошка устало прикрывает глаза, откладывая книгу в сторону. Разъяснять отношения сейчас не хочется. Особенно, когда эти отношения напрямую касаются его.       Дилан зубами скрипит, Лололошка даже может представить как тот кулаки сжимает от злости, как хмурится сильнее. Вот же удивительно, сколько эмоций в один миг!       Лололошка вновь глаза открывает окидывает соседа равнодушным взглядом, плечами передёргивает, а после в окно смотрит. За окном сейчас почти ночь. На небе вон звезды начали появляться, да призрак полной Луны. Пока ещё только набирающий силы, чтобы после засветить ярко-ярко. Картинно ярко. Потому что только на картинах или на фото можно увидеть такое. —Ты ведешь себя иначе. Не улыбаешься больше, с Карлом перестал ваши ботанические штуки обсуждать, молчишь. Ты перестал даже меня доставать своими смс ежечасными. Что происходит?       Кажется Дилан делает шаг вперёд. Лололошка не знает точно, всё ещё в окно смотрит. Да и что ему говорить. Что ему говорить, кроме правды? Лгать он не желает, да и не терпит ложь. А тут... Никто и не поверит ему вовсе. Сочтут за больного. Да и действительно, что говорить? О мирах бесконечных? О боли невыносимой? О мыслях спутанных? О пустоте этой дерьмовой?! Что говорить!? —Так ты же всегда жаловался, что я надоедаю тебе, так радуйся, я больше не беспокою. Или уже соскучился по голосу моему? —Ло усмехнуться пытается, хотя скорее и выходит простое подергивание губ, косится на Дилана, да пальцами по столешнице бьёт. Тук. Тук. Тук.       Лицо Дилана мрачнеет и застывает, словно мраморная маска. —А может и соскучился! —говорит резко и так уверенно, что Лололошка невольно вздрагивает. Надо же... И такое возможно.       Он хмурится, пальцы заламывает, да понять не может ничего.       Потому что чтобы Дилан да и соскучился? По тому человеку, который его всегда раздражал? По человеку, которого он называл чудаком?       Лололошка трет пальцами переносицу: —Дилан, давай не будем ссориться. Соседи могут услышать. —Они все разъехались на новогодние праздники.       Ах, точно. Лололошка ещё более устало вздохнул. Тогда ему точно не отвертеться. Тогда никто не спасёт его из столь плачевного положения. Но что же делать ему? Как объяснить всё то, что чувствует он? И стоит ли это вообще делать?       Лололошка смотрит на лицо уверенное, на фигуру вытянутую, несвойственно прямую, в глаза эти злые, взволнованные. Ладони начинают холодеть. И что это за чувство такое? Страх? Да нет. Волнение? Да вроде бы тоже нет. —В этом нет смысла. Тебе стоит успокоиться. Тебе ни к чему лишние заботы. Ложись лучше спать.       Лололошка вновь отворачивается, собирается в окно посмотреть, на Луну проступающую ещё сильнее, да не успевает, за плечи его хватают, разворачивают, да сжимают крепко. Он сталкивается с глазами Дилана, в душу смотрящими. Сталкивается и теряется. Почему всё так происходит? —Я спрашиваю ещё раз, что с тобой происходит? —говорит чётко с расстановкой. Говорит так, точно штамп ставит. Говорит так и глаза у Дилана горят чём-то неистовым. Ещё более глубоким. В его глазах Лололошка видит себя. Свою бледную оболочку. Почти что труп.       Лололошка смотрит так же пристально, так же спокойно. Смотрит и понять всё пытается. Прислушаться к себе. А там всё тот же ком нарастает, шевелится. Что-то пытается выскользнуть из него, тянется, тянется... И ничего. Что-то внутри его души шевелится... Но Лололошка всё еще не понимает.       Может быть рассказать? Может быть? Да и какая разница, если ему скоро уходить придётся? Чувствует нутром своим, что случится вновь что-то, что выкинет его и из этого мира. Только вот желает ли он уходить? Никогда не желал. Но его нежелание ничего не отменяло. Мир решал за него. Боги решали за него. Все решали за него, кроме него самого. Ничего не менялось, он забывал, спасал миры и погасал, подобно задутой свечи.       Лололошка смотрит, смотрит и смотрит... А потом вздыхает. —Я просто устал, —и выходит так вымученно, тяжело. Выходит так, точно он всё множество жизней своих в это слово включил, выходит так словно он всю боль и разочарование свои туда заточил... Так, точно он и о своей пустоте рассказал. Самолично. Точно сдал себя с потрохами.       Дилан на мгновение замирает, разглядывает его лицо и видимо находит в нём, что-то такое, что заставляет его вмиг мягче стать. Потому что хватка на плечах не такая сильная, взгляд становится светлее. Во взгляде этом понимание видно.       Лололошка ждёт. Не знает собственно говоря и чего ждёт. Просто ждет чего-то, глаза прикрывает. И ведь не зря ждёт. Потому что в следующий миг его осторожно обнимают, к чужой груди прижимают, да по голове поглаживают, массируя её. Лололошка вдыхает запах соседа, вдыхал запах хвои, что нервы так успокаивает. Ощущает как руки чужие по шее пробежались, и это прикосновение кожу гореть заставило. Неужели он настолько холодный, что теперь всякое прикосновение кажется таким обжигающим? Или быть может действительно увлёкся со своим отстранением долгим от людей и в том числе от их касаний мягких, что теперь реакция такая пошла?       Дилан ничего больше не говорит, не просит рассказать ни о чем. Не требует ответов. Просто стоит так, покачиваясь вместе с ним. Стоит, обнимает. И больше ничего.       А Лололошке вдруг довериться захотелось, рассказать, что чувствует. Потому что какая разница? Потому что если он уйдёт из этого мира, так же как из всех остальных, точно деталь он лишняя? Какая разница, что его не вспомнит никто? Какая разница, что может впервые в жизни он лёгкость хочет почувствовать? Реальную лёгкость! А не муки от памяти тяжкой, и не муки от непонимания жгучего.       И неожиданно по щеке его слеза течёт, маленькая, незаметная. Но до ужаса горячая. Лололошка замирает на мгновение, теряется вновь. Потому что разве может он чувства испытывать? Разве слезы это не чувства?       Дилан тоже замирает, осторожно капельку смахивает большим пальцем, подбородок поднимает его, заставляя в глаза смотреть. А потом вдруг наклоняется и в губы клюёт. Именно что и делает, что действительно клюёт. Потому то поцелуем это не назвать. Но мягкость губ ощущается. И ощущается их жар. Дилан целует, так ещё несколько раз, почти осыпает его лицо мелкими мимолетными поцелуями-бабочками, заставляя гореть, точно оживать. А потом смотрит в глаза, словно говорит: расскажи мне всё. И Лололошка сдаётся. И Лололошка говорит.       Говорит тихим вкрадчивым тоном. Говорит обо всём, что помнит, что чувствует. Особенно о том каким потерянным себя ощущает с этим грузом мёртвых эмоций. Лололошка говорит много, кажется, впервые в жизни настолько много. И постепенно начинает ощущать как на душе легко становится, как чувства его шевелятся ещё резвей, как что-то колышится, что-то поёт и что-то звенит.       Лололошка выдыхает, жмётся к телу чужому. Не чувствуя как руки Дилана замирают. Как сам он выпрямляется. Как хмурится и вовсе. Не замечает ничего. И даже того, как после вдруг расслабляется.       Не замечает, потому что сейчас Лололошке всё равно. Сейчас он говорит обо всём на свете, да не может наговориться.       Ему будет плевать если завтра Дилан не будет общаться с ним , сумасшедшим сочтёт, может кому расскажет, что Лололошка психически нестабилен. Ему плевать. Пусть будет так. Пусть. Он и с этим разберётся. Как всегда разбирался с проблемами. А может даже и разобраться не успеет, кто его знает, как жизнь сложится. Насколько мира этого хватит, чтоб держать его здесь. Лололошке ничто из этого не важно.       Лишь важно то, чтобы пустота эта ушла проклятая, что бы черт возьми человеком ощутить себя мог, вернуться назад, в недалёкое прошлое, где был он счастливым в большей мере, чем сейчас.       Лололошке плевать. Потому что он всё ещё угасший. Хотя, кажется, находясь в чужих объятьях, уже и не настолько сильно. Как там говорилось в стихотворении —человеку нужен человек?       Но что будет завтра он не знает. Ему и не важно вовсе. Потому что для Лололошки существует только сейчас. И Эта лёгкость, пусть она и окажется мимолетной, тоже существует сейчас. Лололошка постарается её запомнить.       Потому что завтра всё вернётся на круги своя. Потому что и этот момент мимолётный останется только в памяти. Этот момент будет жалить, напоминать о признаках почти полноценных эмоций. Но всё это будет завтра.       А сейчас он нежится в крепких бережливых объятиях, слушает стук сердца чужого, всё ещё не своего. Потому что и сейчас его сердце молчит.