Покидая балы, выбирая дожди

I will love you till the end of time, I would wait a million years. Promise you'll remember that you're mine. Baby, can you see through the tears, Love you more than those bitches before?

Сотня разговоров будущих студентов была глуха, сбиваясь путешествием музыки в воздухе, а их поглощённые неоновым плечи, трясясь с опьянения, прятались среди множества других. Мокрота чужих поцелуев, разливаясь по углам зала и мешаясь с запахом алкоголя, выводила из себя, но сердце одобряюще застукивало всякий раз, когда взгляд соскакивал на подругу, державшуюся от безрассудства толпы на расстоянии шага. Из пластикового стакана, замеревшего в моей холодной ладони, не отпилось ни грамма горячительного, оставляя меня в скуке любования пьяными телами, виденными плохо, одним лишь накрашенным в ярко-лиловый глазом. От винной вакханалии, касающейся моего носа, воротило, но мой взгляд, издали следящий за собранными в косу светлыми локонами Шарлотты, всё чаще ступорился на ней... И всё же, противостоя огниву внутри, выражение моего лица оказалось злым, завидев её беседу с чужаком, предложившим спиться. Храня Чарли от нетрезвых связей и людей, горевших двуличием, что чаще обычного жаждали отправить репутацию прокурорской дочери под откос, я наблюдала за той, непроизвольно раня сжимаемый в пальцах стаканчик. – Она не пьёт, мальчуган, – проявила я себя, появляясь из-за её широкой спины, что становилась целостным объектом искусства, в мистерии покрытая кружевами дорогого платья. – Ладно, понял, – вскинул тот руками вверх, как виновный преступник, перед уходом глумясь, – чихуахуа всегда были агрессивными, – за что, давясь последовавшим ударом по брюху, ощутил подбирающуюся к глотке тошноту. – Идём, милая, – вопреки коробящему во мне гневу с запахом смерти, плечи Шарлотты были обняты, как туловище новорожденного котёнка, борющегося со слепотой. Я повела ту к чуть ли прикрытым тканями окнам. – Вэгги, за что ты так с ним?, – спустилась она очами в пол, сжимаясь в обереге моих рук, словно от мороза. – Чарли, понимаешь, – тон моего голоса опустился, становясь горловым, едва мурчащим, ласковым, – они.. хотят использовать тебя, споить и затащить в постель. Ты же знаешь, что твой отец, прямо или косвенно, насолил многим из них? – Но ведь не все хотят сделать мне плохо, – тут же ввела меня в положение неожиданности та, ухватив за изгиб талии и стопоря мой шаг на месте, – например, ты. – Шарлотта Морнингстар, – я была утоплена её прикосновением, подпуская краску к щекам; одна лишь моя интонация сжевалась парой строгих окончаний, – но я ведь не могу допустить, чтобы тобой воспользовались. Я вижу таких людей за километр. Белизна моих открытых плеч пленилась мурашками, прорезая впадины ключиц и грудь, как ножницы шёлк. Её глаза, отражавшие в своём цвете кипящую кровь, лишили меня последнего вооружения, заставив сдаться её мнению, замолкнув. Я подняла на Чарли растерянность, растворенную в радужке глаза, сгустила брови, съёживаясь в плечах, как минутой назад подруга, и проговорила на её непрозвучавший ответ одно: – Давай сбежим отсюда?, – прошептала я её румяному личику, впавши носом в блондинистые, как предрассветное Поднебесье, волосы, что были старательно накручены бигудями сегодняшним утром, встречая выпускной, – они просто напьются, ничего интересного больше можем не ждать, – сменила я тему в корне. – Вэг, – нежно пробежались слова по её губам, окликивая меня, – на нашу крышу? – На нашу крышу, – я была окрылена, схватывая её за запястье и проводя за собой под тонкие шебуршания крыльев бабочек, порожденных в моём животе, – мне будет, что тебе рассказать. Я клянусь, что твой вечер не будет испорчен.

***

Слабых оттенков закат пропадал где-то за дальней линией, убаюкивающей Солнце, но неизведанной нашему взору даже с высших городских точек. Южные потоки ветра, целовавшие прядки распускавшихся, точно лилии, волос подруги, как только беспамятно спускались на них, грели. Это ощущалось так, будто Дневная Звезда и не сходит с вечного небосвода, провожая наши пока молчавшившие губы мирным сонным взглядом... – Мы так давно здесь не были, – с восклицанием проговорила Шарлотта, поднося хрупкие ладошки к лику и сокрывая под ними уста и нос. – Да, это место по нам точно скучало. След мятной жвачки, раскрывающийся в воздухе, улыбал меня: пусть Чарли и относилась к подобному продукту, как к новизне, она опробовала освежающую резинку, коей я с той поделилась по дороге. Вишнёво-яблочный аромат, чей шлейф неспеша прибыл к краю крыши из ближней пекарни, точно доставляя посылку, обращал время вспять, давая неискупляемый шанс предаться воспоминаниям, на что я, стихая до минимума, просипела: – Сядем на краю, как раньше? Помнится, ты любила чувство свободы под висящими ногами, – моя нижняя губа закусывалась, а раздумья, в прошлом наполненные тревогой о близкой мне девушке, постепенно очищались от тяжбы и известного людям груза, – тебе до сих пор нравится представлять, будто у тебя есть крылья? – Уверенна, если б мы только были птицами, то я имела бы крылья, как у папы, – отдаваясь невесомому инфантилизму, Шарлотта плавно перевела на меня искрившиеся глаза, когда её отпечатанные сладким запахом пальцы вытянулись ко мне, приглашая сложить в те мою руку, – а какие крылья были бы у тебя? – Большие, серые, – сцепляя ладони с той так же нежно, с какой нежностью ночь переходит в земляничный рассвет, я ощутила себя вершиной сея мира, и всё по единой для всех причины – я была счастлива. Наши пятки, оголённые снятой обувью, помогли обеим усесться, ополаскивая свешанные книзу икры ног приятным бризом, словно у морского побережья, заместо вишни приносящим в нос слабую соль. – Кто знает, может быть, в одной из прошлых жизней мы и имели крылья, как у птах?, – задалась я, потягиваясь шеей и укладываясь к Шарлотте на тощее плечо. – Хочется верить в это, Вэг, – приспускаясь в тонах голоса, та повторила моё действо, складывая скулу к моей потрёпанной ветерком макухе. Поверь, Чарли, мне так хотелось бы верить, что ты не отвергнешь моего сердца, как не принимала десяток походящих на моё, кавалерских. Чувства, шпарящие меня рьяней жарких летних лучей, цепляли меня на губах, откуда, в путь до поджатой души, спускались по горлу. Кажется, я готова помнить веками, как в ту секунду, когда ты приняла мой тяжкий нрав, я перестала своё существование, как земное существо – я почуяла себя ангелом, вознесенным до Седьмого неба. Знать бы тебе, какова моя мука – умалчивать о любви, годом назад набитой кинжалом на сердце, и велеть себе признаться лишь тогда, когда я достигну величайшего пика эмоций и адреналина, чтобы решиться. Используя положение наших тел, мне следовало подтянуться лишь пятью сантиметрами выше, дабы, на вздохе нарушая вселенский секрет, таящийся в моём невеликом тельце, поцеловать вначале обсохшую кайму её уст, а после, не настаивая и не прося, впиться в них, смакуя и забвенно наслаждаясь каждым наступающим мгновением. На что она ответила. Ответила, не давая и лучу последнего Солнца разделить голодную жажду наших губ, заправляя мои длинные волосы, собранные в густеющие пряди, мне за спину, и ровно со стольким же экстазом, что и я, допуская в поцелуй глубину. – Ч-чарли, не заканчивай этот миг, – прохрипела я, стоило только кончику женского языка тронуть первый рядок моих трясущихся зубов. – Не закончу, обещаю, – чего после, обкрадывая наш короткий диалог на право продолжаться, та принялась доводить, пока хватало решимости, начатое ею до крайней точки. Её поцелуй, ведущийся без ярости, упаивал мои мысли, трогая клюквенным языком каждый участок рта, не упустив ни одного. Наши помады, ещё не обсохшие на воздухе, смешивались, выходя за пределы кромок губ и создавая тем самым неповторимый цвет. Всё, что по-прежнему чувствовало внутри меня, вскипало, как от бешеных температур, а растягивание нами момента, допускающего, что поцелуй станет лишь истоком для перехода в нечто большее, заставило меня без слов божиться в губы Шарлотты о том, что эти минуты – лучшие за все мои годы. Отдавая своё туловище воле ветра, я позволила подруге повалить меня на блёклый покров крыши, не отвлечась от чмоков, раздающих по городу некогда скрываемую двумя любовь. Она, нависая поверху, припала бёдрами к моим коленям, только бы сравняться в росте, а затем, прогибая спину, как тигрица белёсых оттенков, думающая атаковать, закрепилась одной из рук над самой моей макушкой, когда второй, не сникая в темпе, шагающими по талии ногтями достигла моих ягодиц, с которых робеюще прошла под шёлк моей праздничной одежды. Её пальцы, проникая под самые ткани пылящегося платья, повелевали мне слететь с катушек, ощутить себя чокнутой, отданной этому месту навек и сполна. А также, закрепляясь удовольствием, углубить моё дыхание, наваливая на него тяжесть и измешивая с хриплыми стонами. – Шарлотта..., – я не узнавала себя в собственном же голосе, твердящим покорную слабость романтическим чувствам. Моё тело почтенно двигалось в её ритме, поднимаясь то наверх, то донизу. – Всё будет хорошо, я не причиню тебе боли, – и, подтверждая спокойствие в моей груди, её поцелуй, ощущаемый пряной мятой, вновь меня докоснулся. Росло её движение под одеждой, надвигающееся к бюстгальтеру, ещё сдерживающему меня на цепи, росла и протяжность моих интонаций, вливающихся в океаны непрекращающихся постанываний; мы восстали единым целым, не делимым ни обстоятельствами, ни громким скулежом, что, слетая из моего обкусанного в краях рта и способный привлечь людское внимание, взмаливал о прикосновениях. Пробираясь под рубеж моего нижнего белья, ещё державшего меня в своём скромном вожделении, Чарли, ничуть не сожалея, овладела мной, и только концы девичьих перст примкнули к моим соскам, мои звуки сошлись между собой бессонным экстазом. Поднимаясь одной из рук, до этого гладящей меня по апогею головы, Шарлотта, пленённая амурными целями, перенесла половину веса на мой бюст, опускаясь на мой скрытый праздничной материей живот белым локтем. Свободная же рука вольной возбуждением девушки, приспускаясь всё ниже и ниже, вводя меня в крайность, пала в мои трусики, ослабив мой дух соприкосновением тёплых пальцев к моей содрогнувшейся её массированием промежности. Пятерня опьянённой мною Чарли, соскальзывающая с верхов клитора до каждого его изгибания, возвела меня до рычания, кой издают звери из семьи кошачьих, а я, представляясь давно любимой даме изгибающейся в теле, была похожей на выходца из змеиного гнезда. Практически одолённая мечом её ясных очей, брошенного в мою душу смоченным в смертельном яде, я увидела, как воспламеняется её взгляд, жаждущий усмирения тяготы внизу её живота, и, оканчивая неравный бой моей почти оргазмированно вздрагивающей рукой, достигшей её влагалища через нижнее белье и повторившей в нём каждое действо, как малолетний подражающий ребёнок, что та провернула со мной, мы, простонав надорванными жаром связками, сокрушились обратно на землю прямиком с пламенелых облаков, в коих нашли любовное удовлетворение, скрепляющее эти земли ещё одним глотком счастья. Моя грудка, отпущенная женской хваткой, что порушила её неприкосновенность, не мирилась с медленным ритмом дыхания, хоть я и пыталась восстановиться; её же грудь была не тронута опошлёнными руками, как символ того, что многое, тайное под вуалью общих чувств, ожидает нас дальше. А наши ладони, точно возвращаясь в самое начало ласковой утехи, скрепились замко́м, не имеющим ключа... – Чарли, ты станешь моей после стольких месяцев?, – воротив взгляд на родную душу, мне не было подвластно избежать улыбки, моментально накрывшей уста со сползанным с тех цветом помады. – Навсегда стану, – встречая меня добрыми глазами, её стихший ответ прозвучал трезвеюще, поглощаясь вечной искренностью...