Но, к счастью, между нами всё по-прежнему

Люди говорят, что мир изменился,

Но, к счастью,

Между нами всё по-прежнему.

      «Чонгук-и…»       Тихий мягкий голос нежной вуалью обволакивает полусонное сознание младшего, потяжелевшие веки которого прикрыты от накопившейся усталости не столько за прошедший день, сколько за несколько месяцев как минимум.       Открыть глаза кажется совсем непосильной задачей.       Каждая мышца в теле гудит и ноет: от физической нагрузки, полученной на морозном воздухе среди пушистых белоснежных сугробов, протянувшихся на многие километры неописуемой красоты горнолыжного курорта, куда они с Чимином приехали отдохнуть и провести время вместе перед зачислением на службу; от удачных и не совсем успешных попыток опробовать весь представленный ассортимент спортивного инвентаря; и, наконец, от экскурсии на винокурню в часе езды от Саппоро, где они продегустировали несколько видов виски, откуда и возвращаются сейчас обратно в свой отель.       Всё это — в тандеме со съёмками, камерами и персоналом, что не может не выматывать вдвойне, несмотря на то что уклон изначально шёл именно на совместное времяпрепровождение, а не на съёмку нового развлекательного шоу. Это лишь предлог, ведь вряд ли они остались бы понятыми, решившись снова поехать только вдвоём. Чонгуку искренне хотелось путешествовать с Чимином один на один, как однажды, но, сейчас, когда всё это возымело настолько необъятные масштабы, он слукавит, если скажет, что ему не страшно.       За себя не страшно, за Чимина — да. Да, чёрт возьми.       В тёплом автомобиле быстро получается отогреться, а едва доносящаяся из динамиков музыка местной радиостанции вынуждает сознание моментально погрузиться в дрёму, стоит только водителю тронуться с места, потому как скопившаяся усталость бьёт по Чонгуку изо всех сил.       Промо альбома, бесчисленное количество перелётов и постоянная смена часовых поясов — впервые за долгое время у него наконец получается выдохнуть и отпустить контроль. Над собой в первую очередь.       «Чонгук-и…»       Вновь тихо доносится со стороны. Мелодичный, едва слышимый голос Чимина совсем не помогает вынырнуть из сновидений, создавая абсолютно противоположный эффект.       Старший сидит под боком настолько близко, что Чонгук сквозь сумрачную пелену ощущает целительное тепло и мягкость чужой кожи на своей. Миниатюрные пальцы хёна всю дорогу не выпускают его руки, выводя на мозолистой ладони незамысловатые узоры, массируя определённые болезненные точки, периодически поднимаясь к запястью и предплечью. Это ощущение так приятно, что у Чонгука, кажется, изначально не было никакого шанса не провалиться в сладкий сон, в последнее время присутствующий в его жизни в страшном дефиците.       В какой-то момент едва ощутимая тяжесть белокурой головы на плече младшего исчезает, и это ощущается как нечто, что заставляет чувствовать себя опустошённым. Это не то, что хочет чувствовать Чонгук, но это то, что он ощущал на постоянной основе во время подготовки к выпуску и своего альбома, и альбома Чимина. И вообще этот год дался ему достаточно тяжело, потому что расстояние — ужасная штука.       Они были вынуждены прочувствовать все «прелести» разлуки, работая над сольными проектами. Отсутствие возможности находиться рядом с человеком, который дороже всего на свете, выматывает и истощает. Особенно это касается младшего, так как он испытывает серьёзные проблемы с дальнейшей жизнедеятельностью: стоит только Чимину переступить порог их квартиры в направлении аэропорта — настроение автоматически переключается в режим «паршивое», пропадает аппетит и появляется бессонница.       Проскользнувший отголосок этой неприятной мысли в голове подхлёстывает Чонгука отозваться на сладкий голос своего драгоценного хёна, произнося едва членораздельные звуки и медленно отрывая затылок от подголовника.       — Мы почти приехали, малыш, — мягким тоном говорит Пак, как только замечает движение со стороны донсена.       Голос Чимина сладкий и вязкий, словно мёд, поэтому у Чонгука возникают трудности всякий раз, когда хён пребывает в попытках его разбудить. Таким голосом будить невозможно, а вот убаюкивать… Младшему достаточно несколько минут бессвязной чиминовой болтовни перед тем, как они оказываются в кровати, готовясь ложиться, чтобы провалиться в долгий и спокойный сон.       Тёмные ресницы трепещут несколько долгих секунд, прежде чем припухшие веки Чонгука, наконец, откроются и глаза попытаются сфокусироваться на лице напротив.       Мельтешащие огни фонарей заснеженной трассы плавно скользят через призму окон, попеременно освещая и погружая во мрак салон автомобиля. Младший замечает на чиминовых щеках размытую тень от снежинок, запорошивших боковые стёкла. Витиеватые узоры пляшут на медовой коже, вынуждая Чонгука подвиснуть на наблюдении этого явления в течение некоторого времени.       Чимин, кажется, замечает, поэтому, боднув своим кнопочным носом чужое плечо, говорит:       — Я не хотел тебя будить, прости… — он отклоняет голову вбок: небольшое ухо и висок касаются тёмной обивки сидения. — Ты так сладко спал, мне правда жаль, Чонгук-а… — продолжает говорить полушёпотом, проводя ладонью от кисти до плеча младшего, задерживаясь на бицепсе, скрытом под дутой тканью куртки.       Разнеженный теплом салона автомобиля и выпитым алкоголем Чимин выглядит по-домашнему уютно — каким и привык видеть его Чонгук, когда они вместе проводят время дома. Румянец на щеках старшего плавно перетекает на тонкую шею и острые ключицы, скрываясь за воротом безразмерного свитера. Его не так давно осветлённые волосы вынуждают Чонгука снова и снова погружаться в воспоминания об их совместной поездке в Токио несколько лет назад.       У Чонгука в груди расплывается тепло — такое трепетное и всепоглощающее, что кажется, будто в один момент его кости не выдержат, начнут ломаться и трещать, требуя высвободить этот огромный солнечный шар, безукоризненно стремящийся приблизиться к Чимину, проникнуть внутрь его грудной клетки, где заточен абсолютно такой же.       Казалось, что быть ближе ни эмоционально, ни физически уже просто невозможно: они вместе прошли через множество препятствий, на протяжении многих лет поддерживая и изучая друг друга, делясь сокровенным в самых разных сферах, но Чонгук по-прежнему ощущает себя тем же по уши влюблённым мальчишкой, каким и был несколько лет назад. За столь продолжительное время ничего не изменилось, и его тянет к Чимину с той же силой, с тем же пылом, который иногда он даже не знает, как обуздать. Никакая усталость не сравнится с безмерным чувством счастья и благодарности к человеку, находящемуся рядом с ним сейчас.       — Закажем ужин в номер, м? — спрашивает блондин, пытаясь скрыть смущение из-за цепкого, внимательного взгляда чёрных глаз, которые разглядывают черты его лица не то что с обожанием или восторгом — с неким восхвалением, одержимостью.       Чонгук, по правде говоря, не понимает, как ему так повезло.       Повторное путешествие в Японию спустя несколько лет после их первой совместной поездки ощущается немного иначе. Но факт остаётся фактом: пребывание с Чимином в этом месте, в этой стране сравнимо разве что с освобождением.       Шесть лет назад в их юных телах играли гормоны, а разум был затуманен чувством эйфории из-за вспыхнувшей, как спичка, влюблённости. Влюблённость переросла в любовь — крепкую и нерушимую, некоторыми людьми даже непостижимую. Однако сейчас Чонгук ощущает себя более зрелым и опытным, несмотря на то что ему по-прежнему отчаянно нужно быть как можно ближе к Чимину на всех возможных уровнях. Неизменным осталось и то, что Чимин для него — муза, наделяющая силами бороться и продолжать.       Рука старшего тянется выше, аккуратно поправляя упавшие на глаза донсену тёмные пряди. Чимину непривычно видеть младшего без какого-либо рода металла на лице: перед отъездом они оба сняли серьги со всех проколов. К тому же с этой стрижкой и цветом волос Чонгук выглядит идентично тому, как выглядел, когда они приехали в Японию впервые.       Поэтому чувство ностальгии не покидает Чимина с тех пор, как они переступили порог аэропорта. Как будто кто-то благородно отмотал плёнку назад, позволив им снова насладиться тем робким моментом единения и побыть обычными влюблёнными, которые путешествуют в разные романтические места.       — Я закажу, — отвечает Чонгук сонным хриплым голосом, нежно перехватывая маленькую ладонь в свою, утыкаясь носом в её внутреннюю часть, словно своему хозяину щенок. — Я приду к тебе в номер и закажу нам ужин, хорошо, хён?       Слова, которые произносит Чонгук, по какой-то причине жаркой пульсацией оседают на коже старшего. Его горячее дыхание стекает вниз по запястью, проникая под манжету куртки, отчего голова у Чимина моментально начинает идти кругом.       Твёрдый взгляд чёрных глаз внимательно смотрит сквозь миниатюрные пальцы, пока Чонгук продолжает удерживать руку блондина у своих губ. Он беззастенчиво оставляет россыпь лёгких поцелуев, намереваясь соскользнуть на кисть, что вынуждает Пака неотрывно наблюдать за его действиями.       Они даже не добрались до отеля, а Чонгук уже липнет к нему, до ужаса оголодав из-за разлуки.       Младший так скучал по элементарному физическому контакту, мягким прикосновениям, что сейчас, когда у него — у них — наконец появилась возможность не сдерживать и не контролировать себя, он попросту не может прекратить прикасаться к своему чудесному хёну.       Ни для кого не является секретом, что Чонгук отчаянно нуждается в этом на постоянной основе. Именно поэтому промо и своего альбома, и альбома Чимина далось ему крайне тяжело.       Расстояние причиняет боль, давит и морально, и физически. Но сейчас, когда они проводят время вместе, Чонгук не упускает ни единой возможности — лишь бы чувствовать чужое тепло и мягкость кожи под своими ладонями.       После насыщенного на события дня всё, чего хочет младший в данный момент, — завалиться с хёном на кровать под тёплое одеяло, зажав миниатюрное тело в своих объятиях и уткнувшись носом в сладкое местечко на его шее. Для Чонгука это самый лучший отдых и чуть ли не единственный способ восстановить силы после напряжённого графика, по которому он бесперебойно живёт уже несколько месяцев.       Ответить Чимин попросту не успевает. Автомобиль плавно останавливается, оповещая пассажиров о том, что они прибыли в точку назначения.       Чонгук мягко освобождает чужую ладонь, улыбаясь блондину краешком губ.       Чимин знает эту улыбку. Как знает и то, что скрывается за ней.       Они оба дорвались. А значит это только то, что каждую секунду своего маленького путешествия они будут тратить исключительно друг на друга. Слишком долгой и болезненной была разлука, много чего нужно наверстать, особенно сейчас, когда им любезно предоставили возможность провести немного времени вместе перед зачислением на службу.       Когда они поднимаются на лифте, окружённые со всех сторон персоналом, разместившимся этажом ниже, старший ощущает, как его мизинец обхватывают. На Чонгуке тяжёлый рюкзак, в одной руке несколько пакетов с сувенирами и небольшим уловом с винокурни, который очень удачно разместится в его домашней коллекции. Их сплетённые мизинцы среди толпы в небольшом лифте заставляют Чимина опустить голову и застенчиво улыбнуться, разглядывая незамысловатые узоры покрытия на полу.       Чувство счастья, эйфории и благодарности затапливает грудную клетку до краёв.       Быть любимым и желанным, любить с такой же силой и желать с таким же пылом в ответ — Чимину порой кажется, что они по-прежнему те же юноши, какими были несколько лет назад, когда влюблённость захлестнула обоих с головой, орудуя в сердцах на самом пике. Пик всё не проходит, поэтому каждое касание, объятие и поцелуй кажутся Чимину волнительными и трепетными.       Когда персонал выходит, желая парням приятного отдыха и напоминая о расписании на завтрашний день, в кабинке лифта они остаются одни. Вместо того, чтобы отпустить маленький мизинец хёна, Чонгук полноценно переплетает с ним пальцы в замок, с абсолютно равнодушным выражением лица продолжая следить за цифрами на электронном табло.       Надоело прятаться и молчать. Особенно когда о своей любви хочется кричать во весь голос. Поэтому плевать он хотел на камеру видеонаблюдения, которая наверняка запечатлела этот компрометирующий момент.       Сердце в чиминовой груди начинает биться в учащённом ритме: гулкая пульсация оседает в районе горла, кожа в этом месте начинает непроизвольно краснеть, вынуждая зардеться румянцем и лицо в том числе. Он как робкий подросток, честное слово.       Створки лифта распахиваются спустя всего несколько секунд, показавшихся вечностью.       Чонгук выходит первым, утягивая Чимина за собой.       Два раздельных номера в каждом отеле, где они останавливаются, являются лишь формальностью и неизбежной мерой безопасности, но не более того. Ночуют они всегда в одном. Даже находясь в турах, младший при первой же возможности отправляется к Чимину, чтобы вместе поваляться на кровати или поделать ещё что-нибудь интересное. Конечно же, смотря какое настроение будет у его прихотливого хёна.       Чонгук вынимает из внутреннего кармана ключ-карту от номера Чимина, прикладывая её к панели, так и не выпуская его руки из своей.       Когда они оказываются внутри, Чонгук, поспешно стряхивая рюкзак со спины, ставит пакеты на пол, чтобы в несколько мгновений мягко подтолкнуть хёна к стене и жадно припасть лицом к открытому участку на его тонкой шее.       Наконец-то они одни.       Прямо в куртках и обуви, на пороге номера двое парней неподвижно стоят несколько долгих минут, пытаясь собраться с мыслями.       Проведя несколько дней в Токио, где они неторопливо прогуливались по тем же улочкам, что и в своё первое путешествие, заглянули в маленькие неприметные ресторанчики и сделали множество памятных фотографий, Чимин и Чонгук смогли вновь окунуться в атмосферу прошлого и освежить свои воспоминания о той самой отправной точке. Но именно пребывание здесь, в романтическом городе Саппоро, позволяет обоим вдохнуть полной грудью, расслабиться и немного забыться.       Чимин, мягко освободив свою ладонь, стягивает шапку с младшего. Зарываясь пальцами в его волосы, он принимается нежными движениями массировать кожу головы.       Чонгук беззастенчиво протискивает ладони под хёнову раскрытую куртку, обнимая его за талию и прижимая ближе к своему телу. Это ощущается так, будто он наконец вернулся домой после нескольких мучительных лет отсутствия. Так и есть. Потому что Чимин для него и является олицетворением понятия «дом».       Втягивая носом родной запах с изящной шеи, Чонгук в блаженстве прикрывает веки.       Сложно.       Ему всегда сложно расставаться с хёном на длительное время. Младший неоднократно признавался Чимину в том, что ему на физическом уровне сложно не касаться его даже несколько жалких часов, что и говорить о днях и неделях. Маленький хён для него, как болеутоляющая таблетка.       — Вместе или по отдельности? — уставшим хриплым голосом спрашивает Чонгук, нарушая тишину в номере спустя несколько минут нежных объятий.       Проводя носом по выпирающим ключичным косточкам старшего и трогательной впадинке между ними, брюнет плавно поднимается к местечку под подбородком. Чиминова кожа мягкая, гладкая и слегка солоноватая от пота. Едва уловимый аромат виски и морозной свежести вынуждает Чонгука зажмуриться, наслаждаясь тем, как миниатюрные пальцы хёна перебирают его волосы, проводят до затылка, умело массируя и это напряжённое место.       — Чонгук-а… — Чимин растягивает имя своего донсена на языке, словно фруктовую конфету.       У Чонгука по коже расползаются колкие мурашки от мягкого, тягучего, словно патока, голоса. Вибрация в груди Пака, когда он говорит, убаюкивает.       — Если мы пойдём в душ вместе, то до кровати точно не доберёмся… — шепчет блондин, и младший ощущает лукавую улыбку, даже не видя его лица.       Конечно, Чонгук понимает. Не только он один здесь скучал и изводил себя. Чимин скучал и волновался за состояние младшего всё время, пока тот усиленно работал, ведь это их первый опыт в сольной деятельности, оттого и чувство ответственности висело тяжёлым грузом.       — Это плохо? — интересуется брюнет, принимаясь лёгкими поцелуями осыпать медовую кожу. Изящная шея хёна слишком соблазнительна, чтобы оторваться от неё сейчас или когда-либо.       Чимин цепляется за сильные плечи донсена, отклоняя голову вбок и давая ему больше пространства для действий. Влажные губы достигают линии челюсти, чтобы мягко прикусить кожу. Спиной и затылком Пак полностью откидывается на стену, вынуждая тем самым младшего нависнуть над ним.       — Нет, но… — едва перебирая языком тихо отвечает блондин, ощущая как длинные прохладные пальцы пробираются под подол его свитера, касаясь поясницы. Контраст ощутимого холода на разгорячённой коже ощущается, как небольшой разряд тока.       Чонгук не может перестать смотреть. Он ещё толком ничего не сделал, а его мини-хён выглядит уже таким разбитым: светлая чёлка падает на прикрытые веки, где карамельные глаза постепенно начинают темнеть; кисточки тёмных ресниц подрагивают, отбрасывая витиеватую тень на румяную кожу; влажные от слюны и оставшегося декоративного блеска губы раскрываются в беззвучном стоне, стоит Чонгуку второй ладонью пробраться под ткань, чтобы уместить ту на подвздошную косточку, а губами добраться до небольшого уха, чтобы прикусить мочку.       — Нет, но? — Чонгук подначивает продолжить незаконченную фразу несмотря на то, что сам прекрасно знает ответ.       В этом особенном месте ночи хочется проводить тоже по-особенному. Никуда не спеша и не торопясь, растягивая момент единения как можно дольше.       — Чимин-а… — тянет младший, намеренно не используя вежливое обращение, продолжая выводить прохладными кончиками пальцев круги на разгорячённой коже хёна.       — Но… — пытается ответить Чимин, оттягивая голову донсена от своего лица за короткие волосы на загривке. — Хочу тебя на кровати… — произносит то, что и хотел услышать Чонгук, потешая эго мальчишки. — Так хочу, чтобы ты взял меня на кровати… — заканчивает наконец фразу, многозначительно заглядывая в чёрные глаза напротив.       Его дыхание сбито, а грудная клетка ходит ходуном от прерывистых вздохов. Отвечая на поддразнивание донсена, Чимин и сам не заметил, как начал терять бдительность, позволяя Чонгуку вести.       Небольшие ладони соскальзывают с тёмного загривка, размеренно проводя по шее вниз, чтобы уместить те на широкой груди мальчишки. Чуть запрокидывая голову, Чимин смотрит с вызовом. Он прекрасно знает, как Чонгук падок на это. Оттого нисколько не удивляется, когда большие округлые глаза лани начинают игриво блестеть в приглушённом свете.       Тёмный взгляд блуждает в спешке по лицу старшего, пытаясь уловить каждую деталь, каждую эмоцию; понять, в каком направлении двигаться. Ведь минутой ранее Чимин был так мил и любезен с ним, представая в образе невинного ангела, но не сейчас, когда его дьявольское нутро рвётся наружу, отчаянно пытаясь взять бразды правления в свои руки.       Не сегодня.       Сегодня они с маленьким хёном будут играть по его правилам.       — Да? — Чонгук вынимает руки из-под чужого свитера, чтобы обвить пальцами тонкие запястья, поднимая те над белокурой макушкой. Сокращает расстояние до минимума, аккуратно пригвождая миниатюрные ладони к стене. — И что бы ты сделал, Чимин-а? — младший склоняется над лицом хёна, настолько близко, что кончик его носа соприкасается с носом Чимина. — Чего бы ты хотел, м? Расскажи мне… — просит Чонгук. Делает вид, что хочет поцеловать, но в последний момент меняет курс и мажет губами по румяной щеке.       Сладко. Хочется ещё и ещё.       Не давая времени на размышления, брюнет протискивает колено между ослабших расставленных ног окончательно потерявшего бдительность хёна, что заставляет Чимина раскрыть рот в немом стоне. Услада для слуха Чонгука.       — Несносный… — судорожно выдыхает Чимин, с напускной театральностью пытаясь выкрутиться из чужой хватки.       Чонгук не даёт: держит крепко, нависая скалой над изящным телом танцора.       Чимин, облизывая и без того влажные губы, продолжает говорить как ни в чём не бывало:       — Я бы много чего хотел… — растягиваясь в лукавой улыбке, он с озорством бегает глазами по чертовски красивому лицу напротив.       Взрослый и мужественный, но в то же время мягкий и абсолютно точно пропащий, Чонгук смотрит на него с таким же щенячьим восторгом и обожанием, как смотрел и много лет назад, что не может не подкупать.       Чёрные глаза, сияющие, как стробоскопы, и учащённое дыхание выдают мальчишку с потрохами. Чонгук так и не научился контролировать себя, стоит ему только взглянуть на Чимина, сократить расстояние до минимума. Как мило.       — Но, малыш, вопрос заключается в другом, — старший, отрываясь от стены, утыкается носом в тёмный висок собеседника.       Естественный запах Чонгука ощущается настолько родным, правильным и приятным, что Чимину приходится прикрыть веки, чтобы не свалиться ненароком от головокружения. Он мажет губами по линии челюсти, намереваясь отплатить паршивцу той же монетой: останавливается у самых губ, практически касаясь тех своими, но в последний момент отстраняется с шкодливой ухмылкой.       — Сможет ли милый донсен удовлетворить все желания своего драгоценного хёна? — мурлычет на ухо младшему Чимин, а затем снова откидывается на стену позади себя, игриво приподнимая тонкие брови.       Ну, конечно.       Конечно же Пак Чимин одерживает победу в этой маленькой схватке. Чонгук слишком азартен по своей натуре. Он ведётся на вызов хёна несмотря на то, что пару мгновений назад решил за двоих, что сегодня они играют исключительно по его правилам. Но как же здесь не поддаться? Когда перед ним стоит этот неземной красоты ангел, который превращается в маленького дьяволёнка буквально по одному щелчку пальцев и настолько искусно манипулирует в свою угоду?       Чимин улыбается своей самой ослепительной улыбкой, замечая, насколько замешкался Чонгук.       Такой мальчишка. А тем временем у этого мальчишки все внутренности сводит, тело наливается свинцом от осознания того, насколько бесстыжим является его хён, используя подобного рода уловки. Всегда был таковым. Иммунитет у Чонгука за столько лет так и не выработался, поэтому всё, что ему остаётся — в очередной раз принять этот факт. Факт своей слабости перед бессовестным хёном.       Устоять старший не в силах. Чонгук начал первым, а сейчас так мило дует губы, потому что, конечно, Чимин знает, что имеет бо́льшую власть над ним и вот так внаглую пользуется своим привилегированным положением.       Пак вновь приникает ближе, ощущая жар сильного тела донсена даже через слои одежды.       Чонгук реагирует моментально. Его длинные пальцы мягко скользят по тонким запястьям, забираясь под манжеты куртки, чтобы уложить небольшие ладони хёна себе на грудь.       Чимин несильно сжимает ткань в кулаках, собирая ту в гармошку, чтобы в следующую секунду притянуть младшего к себе и наконец, наконец поцеловать.       Как два путника, измученные жаждой, они словно находят долгожданный источник, пытаясь восполнить силы и эту страшную жажду суматошно утолить.       Руки Чонгука проскальзывают под одежду старшего, обвиваясь вокруг узкой талии, прижимая хрупкую фигурку ближе к себе.       Мешают куртки, мешают ботинки, мешает абсолютно всё. Хочется ближе, чтобы от контакта с любимым телом ничего не смело разделять.       Чонгук безапелляционно зависим. До покалывания на кончиках пальцев, до мелкой дрожи в коленях, до к чёртовой матери сбитого пульса хочется ощущать и касаться, целовать и доставлять непомерное удовольствие своему чудесному хёну, любовно наблюдая за тем, как тот распадается на куски.       Влажный горячий поцелуй с остаточным привкусом виски вынуждает обоих начать учащённо дышать. Миниатюрные пальцы Чимина забираются в волосы донсена, мягко оттягивая прикорневую область, в то время как ладони Чонгука опускаются ниже, сжимая округлые ягодицы старшего через плотную джинсовую ткань.       Неприлично мокрые звуки отскакивают от стен, что не может не будоражить сознание обоих. Тактильный голод и длительное время, проведённое на расстоянии, дают о себе знать.       Припухшие мягкие губы хёна, его обжигающий язык вытворяют во рту Чонгука какие-то невообразимые вещи.       Оторваться невозможно.       Чимин покусывает его губы, по привычке пытается зацепиться за металлические колечки, удручённо стонет, когда не находит ни одного; необузданно посасывает его горячий язык, приоткрывает рот шире, намекая на то, чтобы донсен перешёл к более активным действиям. Что тот незамедлительно и делает.       То, как хён льнёт к его телу, то, как отчаянно пытается ухватиться за его шею, когда младший без особых усилий подхватывает Чимина под бёдрами, прижимая к стене на весу. Голова от всего этого идёт кругом, а земля как будто уходит из-под ног.       О каком душе и кровати шла речь, если они дальше порога сдвинуться никак не могут? Смешно.       — Не будь долго, ладно?       Хриплый голос пульсацией растворяется на коже Чонгука, когда спустя несколько долгих минут они всё же разрывают поцелуй.       Тонкая ниточка слюны между их губами обрывается, едва уловимым блеском оседая на нижней губе Чимина, но тут же его розовый язык скользит по ней, слизывая жидкость.       Лукавая улыбка озаряет разнеженное лицо. Чонгук не в силах оторваться, разглядывая каждую деталь, которая вынуждает его сердце биться быстрее, а мышцы и кости полыхать пламенным огнём.       Ах, этот хён. Румяная сияющая кожа, плюшевые зацелованные губы и россыпь побледневших веснушек на переносице. Ангел. Воистину ангел.       — Ты слышишь меня, Чонгук-а? — спрашивает Чимин, мягко цепляя мочку уха донсена.       Серьёзный взгляд чёрных глаз вынуждает Пака больно прикусить внутреннюю сторону щеки. Этим взглядом можно насквозь прожигать. У Чимина все внутренности скручиваются в узел, когда младший всё продолжает и продолжает так на него смотреть.       Блондин, по правде говоря, намеренно испытывает терпение Чонгука, желая вытряхнуть из него всю скопившуюся усталость, лишь бы тот прекратил сдерживать себя, свои необузданные порывы. Маленький провокатор.       — Да, хён, я слышу… — спокойно отвечает Чонгук, аккуратно опуская старшего на пол. — Прекрасно слышу тебя, — носом утыкается в белокурый висок, блаженно прикрывая веки от томительного ожидания продолжения их внезапно завязавшейся игры.       Младший отступать не намерен, как и отлипать от хёна весь грядущий вечер, а после — и ночь. Он услужливо даст старшему всё, что тот захочет, послушно выполнит всё, что тот попросит. Любую прихоть и каприз. За совсем небольшую плату, конечно.       — Не вздумай прикасаться к своей славной заднице без меня, — беззастенчиво нарекает Чонгук, намеренно задевая губами ушную раковину блондина.       Запрещённый приём. Ну что ж. Чонгука вынудили. Не только у его бессовестного хёна есть привилегии и тузы в рукаве.       — Слышишь меня, Чимин-а? — всё продолжает дразнить донсен, проводя раскрытой ладонью по тонкой шее собеседника, чтобы пальцами мягко обхватить острый подбородок и заставить его поднять взгляд.       И именно в этот самый момент Чимин понимает, что он, а точнее его задница, легко этим вечером не отделается. Чонгук всегда подходит к этому делу с упорством и усердием, намеренно доводит хёна до помутнения рассудка, оправдывая себя тем, что долгая и грамотная растяжка очень важна, и что Чонгук очень переживает, если они не уделяют этому пункту достаточно времени и внимания. Как же. Чимин не сомневается, что отчасти это, конечно же, правда, но что-то подсказывает ему, что это занимательное мероприятие вызывает у Чонгука полную феерию и восторг. Младшему нравится дразнить своего хёна, а когда дело доходит до сексуальной близости, то он никогда не упустит этой возможности.       На дне карамельных глаз полыхают маленькие огоньки, чему никак не нарадуется донсен. Прелестный хён становится таким азартным, игривым, когда Чонгук позволяет себе подобного рода вольности и высказывания.       Насколько бы страстной и необузданной ни была одна его сторона, вторая по-прежнему является чуткой и стеснительной. Чимин так удачно балансирует между двумя этими гранями, что Чонгук порой не успевает переключаться, подстраиваясь под его настроение.       Сегодня, очевидно, у его хёна настроение побыть вредным и прихотливым. Хорошо. Чонгук с радостью даст ему то, что тот от него требует.       — Тогда, Чонгук-щи, — абсолютно спокойным тоном парирует Чимин, указательным пальцем проводя по крепкой груди донсена, останавливаясь у ворота толстовки, — будь душкой, не вынуждай скучать славную задницу своего славного хёна, — заканчивая фразу, он притягивает младшего ближе к себе, чтобы снова оказаться в клетке из его рук, прижатым к стене позади себя.       Чонгук на эту реплику только закатывает глаза, ведь Чимин второй раз за последние пять минут подтрунивает его на одну и ту же тему, намекая на то, что младший теряет всякий счёт времени, когда дело доходит до ванных процедур.       Впрочем, ответить ему не дают. Пак утягивает мальчишку в поцелуй, укладывая небольшие ладони на его щёки, проводит по коже с нежностью, не торопясь. Губы в этот раз движутся в плавном, медленном темпе, что вызывает в голове диссонанс. Чонгук обожает это. Обе стороны своего хёна.       Ладони непроизвольно забираются под одежду, желая снова ощутить жар и бархат кожи: проводят по подтянутому животу и бокам; ногти слабо царапают поясницу, задевая две чудесные ямки, бесцеремонно проскальзывая прямо под джинсовую ткань.       Его хён идеален. От самой макушки до кончиков пальцев на ногах. А что самое важное — чудесный хён только его и ничей больше. Благодать.       — Чонгук… — Чимин, едва слышно произнося имя своего персонального искусителя, мажет носом по скуле донсена и обрушивает голову на его крепкое плечо.       Младший хочет остановиться, правда, но его хён такой замечательный, такой миниатюрный и так сладко вздыхает, что оторваться от него сейчас действительно проблематично. Мягкая упругая кожа на ягодицах, обтянутых хлопковой тканью белья, не даёт Чонгуку покоя. Он всё продолжает мять половинки, словно кот своими лапками подушку, ощущая, как влажные губы оставляют россыпь лёгких поцелуев у основания его шеи.       — Уходи…       Зубы Чимина довольно ощутимо прикусывают взмокшую кожу, из-за чего сердце брюнета начинает трепыхаться в груди, словно пташка, угодившая в клетку.       — Гук-а, немедленно, иначе мне придётся повалить тебя на пол и оседлать твои бёдра прямо сейчас…       Ох. Чёрт.       Картина того, как Чимин делает это, ловко перебрасывает свои рельефные ноги через его торс, усаживая сладкую задницу на его пах, волнует воображение младшего гораздо больше, чем тот факт, что они настолько нетерпеливы в данный момент, что всерьёз готовы заняться сексом в чёртовой прихожей отеля, когда всего в паре метров находится удобная кровать. Они как будто вернулись на шесть лет назад, где подобная степень несдержанности и пылкости была в рамках нормы.       — Хорошо… — хрипло тянет Чонгук, неохотно отстраняясь от желанного тела. — Но насчёт задницы я серьёзно, хён, — говорит он и сплетает их пальцы в замок, поднимая две пары рук в стороны, чтобы играючи помельтешить ими в воздухе.       Звонкий переливчатый смех Чимина без остатка утопает в коротком расстоянии между ними, потому что Чонгук поглощает его, словно тот — жизненно необходимый витамин.       Он, чёрт возьми, счастлив. Счастлив видеть заразительную улыбку любимого человека, счастлив быть причиной его смеха, даже если Чонгук выставляет себя полным дураком.       — Я уже понял, — коротко отвечает старший, пристально рассматривая довольное выражение лица своего донсена. Каков засранец! — А теперь уходи, — вторит Чимин, заглядываясь на раскрасневшиеся губы младшего, уже желая как можно скорее ощутить их на своих.       Кроличья улыбка Чонгука вынуждает сердце Пака сжаться с такой ощутимой силой, что ему приходится задержать дыхание на несколько долгих секунд, чтобы сознание совсем не расплылось.       Принятие того факта, что перед ним стоит уже совсем не мальчик и не юноша, а молодой мужчина, который полностью понимает и признаёт собственные чувства, звонкой пощёчиной отпечатывается на щеке. Для него Чонгук, наверное, навсегда останется тем застенчивым малышом, которым он был до тех пор, пока полностью не осознал, что его необратимо тянет к своему хёну.       Младший вдруг становится максимально серьёзным, когда замечает быструю смену настроения Чимина. Он мягко высвобождает руки старшего, чтобы в следующее мгновение заключить его в кольцо из объятий. Тычется носом в тонкую шею, как щеночек, вдыхая родной запах, дарящий душе умиротворение и покой.       Чимин обмякает. Сильные руки сгребают его хрупкое тело в настолько нежные объятия, что на глаза непроизвольно наворачиваются слёзы.       — Я так счастлив, хён… — сокровенно говорит Чонгук. — Так счастлив быть здесь с тобой.       Чимин едва может расслышать то, о чём говорит младший: тихий вкрадчивый голос шёлковой вуалью растекается по телу, вынуждая в блаженстве прикрыть веки.       Такой смелый, такой открытый — Чонгук в последнее время совсем перестал пытаться скрывать свои чувства, предательски переполняющие его сердце, добровольно отданное в миниатюрные руки хёна много лет назад.       — Чонгук-и… — старший зарывается пальцами в его тёмные волосы, оставляя ласковый поцелуй у виска.       Чимин прекрасно понимает, что именно терзает душу донсена, но думать об этом сейчас, когда у них есть прекрасная возможность просто наслаждаться присутствием друг друга в столь уединённом месте, абсолютно не хочется. Они пообещали друг другу провести это время без размышлений о том, что будет дальше и что их ждёт следующие полтора года.       Только не здесь. Не в этой чудесной стране, которая является для них персональным укрытием и спасением от мучительных мыслей и предрассудков.       — Хорошо-хорошо, я ухожу… — отвечает Чонгук спустя минуту, поднимая взгляд на лицо хёна и с ощутимым усердием отрываясь от сладкого местечка на его шее.       В чёрных, словно непроглядная ночь, глазах донсена сияют маленькие звёздочки, когда он смотрит на Чимина вот так, как сейчас. Его Чонгук-и влюблён до беспамятства, а эти самые звёздочки готовы взорваться в любую секунду, превращаясь в мерцающую пыль.       Младший пытается отстраниться, но Чимин не даёт: укладывает ладони на его щёки, приближая к своему лицу.       Поцелуй сквозит отчаянием. Нежный и трепетный, но до болезненного ненасытный.       — Не могу… — хрипит Пак, любовно поглаживая сильную шею, отрываясь от припухших губ со звонким звуком, чтобы тут же снова примкнуть к ним с необычайной жадностью. — Не могу оторваться от тебя… — мурлычет блондин, с новой силой своими словами разжигая необъятное пламя внутри донсена.       Невыносимый.       Его хён такой невыносимый: несколько минут назад он просил Чонгука уйти, поторапливал отправиться в душ и поскорее вернуться, не вынуждая ждать его капризную задницу, а сейчас говорит все эти вещи своим тягучим паточным голосом прямо на ухо, льнёт ближе, зарывается пальцами в его волосы и продолжает целовать, целовать, целовать.       — Мы всё ещё можем пойти вместе, хён… — канючит Чонгук, заранее зная, что будет выставлен за эту реплику за дверь.       Так и происходит. Его выставляют за дверь. Правда, не сразу, а спустя несколько пылких поцелуев, от которых губы начинает болезненно саднить.

* * *

      Чонгуку действительно приходится поторапливаться, потому что он из тех, кто повседневный поход в душ превращает в целый ритуал, что сказывается на времени, проведённом им в ванной комнате. А уж если ему удаётся заманить Чимина пойти вместе с ним, что, к его сожалению, бывает не слишком часто, эта абсолютно обыденная рутина перетекает в нечто, чему нет ни конца, ни края.       У него пропадает всякая выдержка и терпение, когда рядом стоит обнажённый хён, по рельефному телу которого стекает поток воды, позволяя вечно жадному и голодному донсену наблюдать за каждым движением. Да, Чимин, как прирождённый обольститель, даже из этого обыденного действа умеет делать завораживающее шоу.       И сейчас, когда Чонгук стоит под горячими каплями, пытаясь совладать с разумом и собственным возбуждением, ошпаривающим не на шутку, ему приходится прилагать немалые усилия, чтобы вытряхнуть развратный образ своего славного хёна из головы, лишь бы не поддаться искушению. До зубного скрежета хочется коснуться себя, облегчить страдания и хотя бы ненамного понизить градус волнения из-за предстоящей ночи. Но Чонгук держится. Из последних сил, но держится, желая получить разрядку при содействии одного конкретного человека.       Когда он выходит, а если быть точнее, выползает из душа, потому как длительная усталость сказывается и на эмоциональном, и на физическом состоянии, проходит всего двадцать пять минут с того момента, как старший выставил его за дверь.       Чонгук должен вернуться раньше, чем выйдет Чимин. Поэтому, толком не просушив волосы, натянув на распаренное тело широкие спальные штаны и безразмерную футболку, намеренно пропустив элемент нижнего белья, он хватает телефон с зарядным устройством и сумку с камерой, чтобы, плюхнувшись на кровать в ожидании старшего, посмотреть фото, которые заснял за полный активности день.       Пересекая в несколько шагов недлинный коридор отеля, Чонгук прикладывает ключ-карту к электронной панели номера Чимина, оказываясь внутри.       Пусто. В ванной комнате шумит фен, что означает, что младший пришёл как раз вовремя.       У него ещё есть порядка десяти минут. Поэтому, положив сумку с камерой и телефон на тумбу у кровати, Чонгук шагает обратно в прихожую, ныряя в пакет с уловом с экскурсии, выуживая из него бутылку виски. В мини-баре обнаруживается содовая, в морозилке — порционные пакеты со льдом. В гранёный стакан отправляются все три составляющие.       Оставляя напиток на краю тумбы, он принимается расправлять постель, откидывая покрывало и одеяло на вторую половину кровати, а затем просто плюхается на идеально мягкий матрас лицом в подушку. Как хорошо, наконец, принять горизонтальное положение. Мышцы и кости ликуют от восторга, а тело полностью расслабляется за считанные секунды.       Пролежав в неподвижном положении пару минут, Чонгук всё же отрывает голову от приятной на ощупь ткани постельного белья, переворачиваясь на спину. Подпирает подушку под спину, усаживаясь в изголовье кровати.       В номере пахнет свежестью, а не скрытые жалюзи окна открывают вид на вечерний Саппоро. Крупные хлопья снега кружатся в воздухе, оседая на землю пышными сугробами.       Чимин любит снег, всякий раз радуется ему, как ребёнок. Эта мысль мельтешит на подкорке сознания младшего, пока он, задумавшись, продолжает наблюдать за открывшимся пейзажем. Украшенные гирляндами улочки создают особенно сказочную атмосферу. Вдали виднеются заснеженные склоны и кроны высоких деревьев.       Они с хёном совершенно не прогадали, выбрав для отдыха именно это место: тихое, спокойное, романтичное. Это последний раз перед уходом на службу, когда они могут провести время вместе, не заботясь о том, что кто-то может их увидеть, услышать и, наконец, понять, что отношения у них многим больше, чем просто дружеские. А дальше — самоконтроль и невозможность в порыве чувств коснуться, притянуть к себе, поцеловать, уткнуться в шею.       Чонгук не сможет. Это уничтожит его, разорвёт на части. Он зависим от хёна. От его губ, от его рук, от тяжести его тела на своём. От его сонной болтовни, когда они ложатся спать, от мягкой улыбки и тягучего «Вставай, Чонгук-а» на следующее утро. От их маленьких посиделок с парой бутылок соджу, сопровождающихся неторопливым приготовление ужина и заразительным смехом из-за дурацких шуток.       И всё это хотят у него отобрать. Всё, что делает его счастливым, приносит душе умиротворение и покой отберут на полтора года. Они будут служить вместе, но, как прежде, быть не смогут. Потому что не позволено.       Насильно заставив себя сморгнуть жгучую влагу, Чонгук тянется за бокалом, делая большой глоток. Прохладный алкоголь стекает по стенкам горла, остужая разгоревшийся пожар внутри.       Он обещал Чимину. Обещал, что не будет думать об этом. Не здесь, не в этом месте.       Глубоко вдохнув и выдохнув, брюнет ставит напиток на место, чтобы открыть сумку и достать камеру. Множество фотографий и видео из Токио пополнились новым контентом из Саппоро. Он обязательно смонтирует обновлённую версию «G.C.F in Tokyo», где девяносто девять процентов будут снова занимать кадры с Чимином. Потому что Чонгук может себе это позволить. Потому что Чимин для него неиссякаемый источник вдохновения, его муза.       Спустя столько лет? Всегда.       Губы непроизвольно растягиваются в счастливой улыбке, когда Чонгук подолгу задерживается на каждой фотографии, рассматривая те до мельчайших деталей.       Самый чудесный, самый красивый, самый желанный. Всё это про его хёна.       Погрузившись с головой в поток снимков, он даже не замечает, как перестаёт шуметь фен в ванной, как раздаётся щелчок двери, как рядом проминается матрас под тяжестью другого тела. И только тогда младший поднимает взгляд, отрываясь от камеры, чтобы удостовериться, что происходящее не сон.       Вот он, его мини-хён — живое воплощение всех мечтаний и фантазий — крадётся, словно грациозная кошка, стремительно сокращая расстояние и вынуждая едва-едва унявшийся жар внутри разгореться с удвоенной силой.       Чонгук ощущает себя маленьким глупым зверьком, которого загнали в угол, потому что всё, что начинает делать Чимин, как только подбирается к его согнутым в коленях ногах, прекращает иметь хоть какой-то смысл.       Миниатюрные ладони опускаются на его лодыжки, тянут на себя, намекая Чонгуку полностью вытянуться. Младший слушается, как примерный послушный донсен, укладывая камеру рядом с собой и удобно подпирая подушку под голову.       Кажется, шоу начинается. Надо бы потуже пристегнуть ремни.       Дыхание спирает, потому что Чимин делает то, что и обещал, когда они всё никак не могли разойтись по ванным комнатам: седлает крепкие бёдра донсена, перебрасывая обнажённые ноги через его торс, и приземляет свою чудесную задницу, зачем-то скрытую под боксерами, на его пах.       Низ живота словно облизывают языки жгучего пламени. Постепенно наливающийся кровью член упирается прямо между упругих половинок. Тихое шипение срывается с губ Чонгука, когда Чимин тянется к камере, ненавязчиво стимулируя плоть под спальными штанами, намеренно продолжая елозить с ангельским выражением лица, делая вид, что никак не может сесть поудобнее.       Невозможный. Невыносимый.       — Как мило, — только и говорит старший, когда видит себя на снимке, запечатлённым Чонгуком.       На нём Чимин лежит звёздочкой среди белоснежного пушистого снега, счастливо улыбаясь в объектив своего персонального фотографа.       Не то что сейчас. Сейчас его хён совсем не милый. Сейчас его хён само олицетворение понятия «грех».       Белая растянутая футболка, которую Чимин беспристрастно вытянул из чемодана Чонгука, сползает с одного плеча, открывая вид на его хрупкие ключицы и изящную шею. Ткань струится по талии, расплываясь лужицей на поджарых бёдрах, скрывая от взора донсена самое интересное.       Распаренная румяная кожа выглядит такой привлекательной. Чонгук не может отказать себе в желании прикоснуться, почувствовать её бархат под своими ладонями. Что он и делает, укладывая те на голени старшего, принимаясь планомерно водить из стороны в сторону, нежно перебирать между пальцев, постепенно поднимаясь выше.       Чимин не реагирует, а точнее, делает вид, что это никак не сказывается на его чувствительном и разнеженном после горячего душа теле, которое на самом деле реагирует на прикосновения моментально, продолжая листать сделанные за сегодня фото.       — Посмотри на меня, — просит Пак, настраивая объектив и направляя камеру на лицо донсена, чтобы сделать фото.       Чонгук переключается моментально. Смотрит, как и велел хён. Но как он это делает. Будто камеры не существует вовсе. Младший смотрит прямо на него, снова прожигая в Чимине сквозные дыры.       На дне его глаз плещутся неподдельные обожание, восторг, восхищение. Полуприкрытые веки с длинными тёмными кисточками ресниц делают его образ совсем уж грешным. Эта ходячая груда мышц с забитым рукавом и всевозможными проколами от пирсинга лежит под ним так смиренно и послушно, что Чимину приходится больно закусить губу, чтобы ненароком не пискнуть от восторга.       — Такой красивый… — мурлычет Пак себе под нос, склоняясь ниже. — Красивый-красивый Чонгук-и… — намеренно продолжает изводить донсена, прекрасно осведомлённый о том, как сильно Чонгук падок на похвалу.       Младший с жадностью ловит каждый вздох, каждое слово, слетающее с уст блондина. Он ещё обязательно отыграется сегодня — у них ведь с Чимином уговор. А пока без зазрения совести можно насладиться всеми бесстыжими выходками своего дерзкого хёна.       Кнопочный нос тычется в скулу Чонгука, пока руки старшего устанавливают камеру на его груди. Плюшевые губы мажут по карамельной коже, тягучими поцелуями подбираясь к уху, чтобы томно прошептать:       — Что насчёт такого контента, Гук-а? — спрашивает хрипло Чимин и отстраняется, снова возвращаясь в прежнее положение.       Чонгук смотрит непонимающе, хлопая ресницами несколько раз. А затем его взгляд падает на камеру, которую хён незаметно переключил в режим видеосъёмки. Красный кружочек мигает в углу откидного дисплея, удостоверяя донсена в том, что запись действительно ведётся.       В объектив попадает нижняя часть собственного торса, на котором сидит Чимин, его бёдра, талия, руки, шея, губы.       Грёбаный боже.       Младший и слова вымолвить не в силах. Внутри всё дрожит, во рту пересыхает так, что язык прилипает к нёбу. Чонгук не знает даже, куда смотреть, потому что вот он, его бесстыжий хён, сидит перед ним, на нём, вживую, только руку протяни — и сможешь дотянуться, но есть что-то, что будоражит до лихорадки от осознания того, как за всем этим безумством можно наблюдать через призму объектива.       Лукавая улыбка трогает полные губы, когда Чимин видит, как реагирует на эту импровизированную выходку его милый донсен. Ему отчаянно хочется довести мальчишку до полнейшего безрассудства.       Миниатюрные пальцы перехватывают подрагивающие от нетерпения ладони Чонгука, которые покоились до этого на его коленях, нежно поглаживая, чтобы плавно подтянуть их повыше. Медленно, тягуче, чтобы Чонгук мог рассмотреть каждую деталь на экране, прочувствовать всем своим естеством жар, которым полыхает чиминова кожа.       Разница их рук на экране кажется ещё более ощутимой, чем в реальной жизни. Наблюдая за этим, младший непроизвольно толкается языком в щёку. Он позволяет себе надавить посильнее, когда их ладони достигают самой широкой части на пышных бёдрах: упругие мышцы, заточенные в гладкую кожу медового оттенка, просачиваются сквозь узловатые пальцы, вынуждая Чимина издать мяукающий звук.       Желваки на лице Чонгука ходят ходуном. Грудная клетка вздымается так же тяжело, как и опускается после. Карие глаза темнеют до самого крайнего оттенка чёрного. Чимину в них разве что захлебнуться и утонуть, ведь они — бескрайние омуты, у которых ни границ, ни дна, ни единой спасательной шлюпки.       Блондин убирает руки от рук младшего, позволяя мять свои бёдра, сколько тому вздумается. После чего цепляется пальцами за подол длинной футболки, принимаясь медленно поднимать ткань. Белый хлопок струится по подтянутому животу и бокам, задевая возбуждённую плоть, спрятанную в серые боксеры, на которых виднеется небольшое пятно в районе головки.       Чонгук едва ли не давится воздухом. Всё это слишком для него. Он не уверен, что ему хватит сил до конца выдержать столь изощрённую пытку.       Чимин не стесняется ни наготы, ни камеры, которая крупным планом снимает все его безрассудные действия. Как ни в чём не бывало, он продолжает приподнимать футболку, задирая её до самой груди, обнажая чернильные буквы татуировки и до болезненного стоящие соски.       Кожа покрывается колкими мурашками: от чонова взгляда, который голодно пожирает одновременно и реальность, и картинку; от ласковых рук, которые продолжают любовно гладить его бёдра; от жгучего жара, который распространяется по телу со скоростью лесного пожара.       Чимин не намеревался делать ничего такого, хотел просто немного подразнить своего нетерпеливого донсена, но сейчас даже не знает, сможет ли закончить начатое — настолько ему теперь самому не терпится оказаться прижатым к постели, ощущая на себе приятную тяжесть сильного тела и покорно принимая всё, что дают.       Поэтому он тянет подол футболки ещё выше, чтобы зацепить тот зубами, давая Чонгуку больше пространства для действий.       Откидываясь ладонями позади себя, Чимин цепляется за его колени. Мышцы на животе напрягаются, кожа натягивается, таз слегка приподнимается, из-за чего теперь возбуждение старшего ненавязчиво трётся о полностью затвердевший крупный член донсена. Точёные брови надламываются, давая младшему зеленый свет.       Чонгук, без всякого преувеличения, ощущает себя диким зверем, которого после долгого заточения, наконец, выпустили из клетки, чтобы тот подчистую смёл всё, что видит на своем пути.       Находящаяся на груди брюнета камера не позволяет полноценно дотянуться до желанного тела, не нарушая съёмки. Чимин как будто это предвидел, как будто подстроил всё так, чтобы раззадорить младшего ещё сильнее.       Ничего-ничего. Чонгук отомстит и за это.       Выдержка его катится к чертям. Он откидывает камеру на пустующую половину кровати: она проваливается в мягкости одеяла, продолжая снимать. Чонгук бы действительно хотел потратить время на то, чтобы настроить объектив и выбрать наилучший ракурс, но его силы совсем на исходе. Ему жизненно необходимо прикоснуться, сгрести в свои объятия вредного хёна и никогда больше его не отпускать.       — Бесстыжий… — хрипло тянет Чонгук и, как только слово прорезается сквозь тишину, он понимает, что это первая сказанная им реплика с того момента, как они расстались перед уходом в душ.       Ладони собственнически ложатся на бока блондина, в то время как корпусом он отрывается от матраса, чтобы дотянуться до всех мест на притягательном теле, вызывающих в нём лихорадочное волнение и неописуемый восторг.       — Бесстыжий хён… — как заведённый вторит Чонгук, наслаждаясь мягкостью кожи на животе Чимина.       Как же он счастлив, что тот перестал сидеть на строгих диетах. Чонгук обожает, когда старший слегка набирает вес: прелестный хён становится до того приторно-сладким, что оторваться от него совсем не представляется возможным.       — М-м… — доносится с занятого удержанием подола футболки рта.       Руки Чимина потряхивает от напряжения, но он не намерен возвращаться в исходную позицию до тех пор, пока Чонгук не коснётся его должным образом.       Младший заворожённо наблюдает за собственными ладонями, прокладывающими путь по за столько лет изученному вдоль и поперёк телу. Но мандраж сопровождает Чонгука всё равно как в первый раз.       Такой он восхищающий, до невозможного красивый: и душой, и телом. У несчастного мальчишки и шанса не было — не влюбиться, не задохнуться от чувств, которые переполняют его сердце до сих пор. Даже кажется, что с удвоенной силой.       Оказываясь на расстоянии вытянутой руки, Чонгук оплетает узкую талию хёна, чтобы прижать к своему телу. Запрокидывает голову, заглядывая в глаза: карамельная радужка постепенно наливается чёрным. Кисточки тёмных ресниц трепещут, стоит донсену уложить ладони на его поясницу, невесомо проводя кончиками пальцев по впалой линии позвоночника, на котором чернильные фазы Лун ждут не дождутся, когда Чонгук одарит поцелуями каждую из них. Румяная кожа старшего сияет в приглушённом свете номера, словно на ней покоится слой мерцающих частиц. Белокурые пряди ниспадают на лоб, вынуждая сердце Чонгука как оголтелое колотиться в груди.       Перед ним, не иначе, ангел, свалившийся с небес на землю. Как же удачно Чонгук подоспел, поймав его в свои объятия.       Вдоволь насмотревшись, Чонгук опускает голову, утыкаясь носом в хрупкие ключицы. С упоением мажет губами по медовой коже, продолжая выводить круги на пояснице Чимина. Младший отчётливо ощущает пульсацию сердцебиения сквозь толщу грудной клетки, в то время как слух режут плаксивые всхлипы.       Но разве его ангел жаждал не этого?       Горячие влажные поцелуи оседают ожогами, вынуждая старшего выпустить ткань изо рта.       Подол футболки сползает на чонов затылок, тем самым брюнет оказывается теснее прижатым к чиминовой груди. Широкий растянутый ворот позволяет ему с комфортом находиться в этом замкнутом пространстве. Во всяком случае, выбираться Чонгук пока не планирует, продолжая осыпать тягучими поцелуями грудь, плечи и шею хёна.       — Обними меня.       Это то, что слышит Чимин, когда голова Чонгука выныривает из ворота футболки с изнаночной стороны.       — Обними меня, хён… — не просит — взывает.       Потолок кренится в сторону, а стены падают плашмя, словно разрушенный карточный домик, потому что всего этого и для Чимина становится слишком много, несмотря на то что именно он — зачинщик этого безумства.       Сильные руки Чонгука вжимают его тело в своё с каким-то небывалым трепетом, а губы не прекращают осыпать поцелуями его пылающую алым кожу. Словно раскалённый воск, они стекают по телу вниз, моментально застывая и превращаясь в хрупкие корки.       Чимин делает, как попросили. Проводит ладонями по сильным плечам донсена, окольцовывая его мощную шею, зарывается пальцами во влажные волосы на загривке, чтобы в одно мгновение притянуть ближе к себе и поцеловать.       Это как умереть и воскреснуть одновременно.       — Чёрт… — только и хнычет блондин, ощущая как широкие ладони ложатся на его ягодицы, вжимая в свой пах и продолжая целовать: необузданно, голодно, жадно.       Чонгук дорвался. Дорвался до своего обожаемого мини-хёна, не намеренный больше медлить и ждать.       Грудину распирает от переизбытка эмоций, чувств, ощущений. Всего слишком много, но одновременно с этим хочется ещё и ещё. Чимина словно усадили на не прекращающую вращаться вокруг своей оси карусель. Голова идёт кругом, тело обмякает от бессилия в крепких объятиях донсена. Чонгук бесцеремонно превращает его в оголённый комок нервов.       — Этого хотел мой славный хён, м? — голос младшего хрипит, когда он задаёт вопрос.       Чимин не слышит. У него в ушах стоит противный писк, который не позволяет сконцентрироваться и ухватиться хоть за одну нить здравомыслия.       — Чимин-а… — взывает Чонгук к своему любимому искусителю, плавно толкаясь тазом в его пах. — Ответь на заданный мной вопрос.       Милый хён рассыпается на части.       Миниатюрные пальцы с силой сжимаются на напряжённой шее донсена, короткие ногти впиваются в бронзовую кожу, оставляя на ней белые лунки-следы. Чонгук шипит от лёгкой боли, которая распаляет только сильнее. Жар чиминовой кожи липнет к собственной, из-за чего прежняя свежесть в номере превращается в грузную духоту. Ткань футболки и штанов становится влажной от испарины, маленькие капельки пота собираются у висков, стекая тонкими дорожками к подбородку.       Младший будто бежит кросс, но чем ближе он подбирается к финишной прямой, тем быстрее его снова отбрасывает к старту.       — Вот что ты делаешь со мной, — ладонь его тянется к загривку Чимина, проникая под ворот футболки с задней стороны шеи. — Посмотри же, хён, — поддразнивающим тоном просит Чонгук, мягко зарываясь пальцами в белокурые волосы, чтобы направить его затуманенный взгляд на своё лицо.       Старший смотрит.       С трудом приоткрывая налитые свинцом веки, обращает взор на донсена: в больших округлых глазах больше не сияют звёзды, а от восторженного и преданного взгляда его милого щеночка Гук-и не осталось ровным счётом ничего. Вместо него теперь властный и требовательный Чон Чонгук, в сильных руках которого маленький хён становится послушной марионеткой.       Чимин испытывает неподдельный восторг.       — Д-да… — отвечает спустя, кажется, целую вечность.       Зацелованные губы Чонгука трогает нахальная ухмылка. Его хён такой пакостник. Крутит и вертит младшим в свою угоду. И кто из них теперь марионетка?       — Мало того, что мой хён бесстыжий, — говорит брюнет, мягко продолжая удерживать голову старшего за загривок, чтобы тот смотрел ему в глаза, — несносный, — перечисляет Чонгук, тазом плавно толкаясь в упругие ягодицы, имитируя фрикции, — невозможный…       С плюшевых губ Чимина срывается хриплый вскрик, потому как длинные чоновы пальцы второй руки в этот момент беспардонно проникают под ткань его взмокшего белья, намереваясь пробраться месту, о котором Чонгук грезит с тех пор, как они впервые занялись анальным сексом.       Довела однажды его до греха эта капризная задница. С тех самых пор Чонгук пристрастился к ней, как какой-то зависимый.       — П-прекрати… — заикаясь, просит Чимин, не успевая переключиться с одной стимуляции на другую.       Чонгук даже не проникает внутрь, просто водит пальцами по расселине, невесомо кружа у колечка мышц, но при этом продолжает толкаться тазом, из-за чего их возбуждения, скрытые под тканью, трутся друг о друга.       — Чонгук-ах…       Мяукающие стоны вынуждают кровь донсена бурлить, потому что наблюдать, слышать такого Чимина — выше его сил.       — Пожалуйста…       Чонгук смеётся. Бархатный раскатистый смех делает только хуже. Старшего совсем начинает трясти, когда он слышит, как над ним потешаются.       — М-м… — младший театрально хмурит брови, с каким-то небывалым удовольствием наблюдая за блаженным лицом блондина. — Теперь мой хён просит вежливо? — спрашивает только забавы ради, упиваясь тем, насколько тот уже разбит, хотя они не продвинулись дальше прелюдии.       На языке Чонгука играет терпкий привкус виски и сладость содовой, когда Чимин, собираясь с последними силами, впивается в его рот остервенелым поцелуем.       Хватка на загривке пропадает, ладонь мягко соскальзывает по тонкой шее вниз.       Какой наивный, раз подумал, что на этом Пак остановится и сиюминутно подставит свою задницу перед наглым мальчишкой.       Смакуя на языке совокупность вкусов, которые вобрали в себя губы и язык младшего, Чимин приоткрывает веки, обращая внимание на тумбу.       Бинго. Игра продолжается. Счёт: один-один. Но старший в скором времени одержит победу, можно нисколько не сомневаться. Потому что в его хорошенькую голову приходит настолько сумасбродная затея, что несносный донсен просто не сможет остаться равнодушным.       — Чонгук-а… — Чимин, растягивая имя младшего на языке, мягко оттягивает его от своих губ за волосы на загривке.       Чёрные глаза лихорадочно бегают по лицу напротив, пытаясь снискать отголосок помилования. Младшего ведёт натуральным образом. Он не может остановиться. Чонгук выглядит одержимым, без всякого преувеличения.       Чимину хочется заскулить в голос, когда он видит, как выдержка мальчишки катится к чертям и насколько нетерпеливым и нуждающимся он становится.       — Я ещё не закончил, малыш… — говорит уверенно блондин, пальцами нажимая на сильные плечи донсена.       Припухшие губы старшего блестят от слюны, что вынуждает Чонгука неотрывно смотреть, ловить каждое произносимое им слово, поэтому осознание того факта, что его мучения намерены продлевать, приходит не сразу. Он заторможено хлопает ресницами, любуясь ангельской красотой человека, предстающего перед ним, а затем тишину номера сотрясает хриплый чиминов смех.       Чёрт-чёрт-чёрт.       — Чимини-хён… — теперь вежливо просит Чонгук.       Старший нарочито раздражённо фыркает, закатывая глаза. Затем обхватывает запястье донсена, вынимая его руку из своего белья. Стягивает с них обоих свою футболку, которая на самом деле футболка Чонгука, бросая её на соседнюю сторону кровати, после чего хватается за чёрную футболку на младшем, вынуждая того поднять руки, чтобы стянуть вещь и с него.       Чимин оценивающим взглядом пробегается по представшей картине, как будто перед ним сидит не его парень, с которым они кучу лет вместе, а какой-то горячий незнакомец.       Соблазнительно закусывая губу, он кладёт ладони на широкие плечи донсена, с упоением проводя по упругим мышцам. Внизу живота начинает сладко тянуть. Чимин обожает их разницу в размерах, каждый раз ликует от восторга, когда Чонгук нависает своей грудой мышц над ним, прижимая к кровати немалым весом. Он — его скала, его укрытие.       Судорожный вздох срывается с чоновых губ, когда хён склоняется над плечом, тем, на котором с недавних пор появился шрам, полученный по неосторожности на съёмке для Calvin Klein, чтобы оставить на нём целомудренный поцелуй.       Миниатюрные ладони осторожно ведут вверх, чтобы огладить шею, помассировать забитые мышцы, забраться пальцами в тёмные волосы на загривке, неотрывно глядя при этом в глаза.       Чонгук мягко обхватывает предплечья хёна, проводит по шёлковой коже от запястий до локтей, улыбаясь при этом краешком губ. Он предвидит свой скорый проигрыш, но старается не унывать, потому что проигрывать своему чудесному хёну ему только в радость. Во всяком случае, Чимин единственный, кому он позволяет брать над собой верх.       Старший склоняется к лицу донсена, чтобы поцеловать: в лоб, нос, щёки, подбородок.       Всё вернулось на круги своя: Чонгук снова превратился в преданного щеночка, глядя на своего любимого хёна яркими глазами-стробоскопами.       Чмокнув младшего в зацелованные губы, Чимин опускает ладони вниз: те стекают по широкой грудной клетке, словно расплавленный воск, оставляя после себя жгучие ощущения.       — Ложись, — коротко, но твёрдо говорит Пак, надавливая пальцами в области подреберья. — Ложись, Чонгук-а… — снова повторяет старший, когда донсен продолжает заторможено хлопать ресницами, глядя на него.       Какой-то удручённо-мечтательный вздох срывается с уст брюнета. Что на этот раз его несносному хёну пришло в голову? Чонгук не имеет ни малейшего понятия. Однако отпускать его не хочется совсем. Но Чимин ведь не угомонится, верно?       Поэтому, нежно поцеловав того в плюшевые губы, Чонгук делает так, как было велено. Перехватывает оставленную ранее у изголовья подушку, чтобы подложить её под голову, растягиваясь во весь рост. Мягкость матраса поглощает его тело, расслабляя затёкшие мышцы.       Чимин подбадривающе похлопывает его по бедру, пересаживаясь чуть повыше.       Младший обращает взор на его нижнее бельё, судорожно втягивая воздух: влажное пятнышко, которое до этого было размером с горошину и едва бросалось в глаза, теперь не заметить было невозможно. Мокрая ткань прилипает к выпуклости, очерчивая набухшую головку. Чонгук непроизвольно облизывается.       Полные губы расплываются в лукавой улыбке, когда Чимин замечает, как двигается кадык младшего, сглатывая слюну.       Не прошло и пяти минут, как мальчишку снова начала изводить потребность прикоснуться к своему хёну. Она набатом стучит в голове, не позволяя сфокусироваться ни на одной другой мысли.       Внутреннюю часть ладоней покалывает, кончики пальцев почти немеют, когда брюнет тянется к сладким бёдрам старшего, чтобы уместить те на гладкой лощёной коже, как откуда-то сверху доносится строгое:       — Чонгук!       Ох. Чёрт.       Чонгук знает этот тон. Серьёзный взгляд карамельных глаз не оставляет ему выбора, несмотря на то что младшему до помутнения рассудка необходимо коснуться его.       Нервно прикусывая слизистую на внутренней стороне щеки, Чонгук убирает руки: кладёт их по обеим сторонам вдоль туловища, впиваясь пальцами в несчастную простынь.       Хён издевается над ним: самым наглым и беспринципным образом.       — Мой милый донсен такой послушный… — мурлычет Чимин, удовлетворённый его поведением.       Укладывая ладони на поджарый торс Чонгука, он принимается любовно оглаживать каждую выпуклую мышцу, наслаждаясь упругостью и гладкостью бронзовой кожи.       Склоняя корпус над телом донсена, Чимин утыкается носом в пышущую жаром грудь, принимаясь оставлять на ней влажные поцелуи. Слюна быстро высыхает, стягивая кожу, что вынуждает второго крепче стиснуть зубы. Пак, медленно подбираясь к шее младшего, не пропускает ни единого местечка, намеренный уделить должное внимание каждому участку привлекательной сияющей кожи.       — Чимин-а… — скулит Чонгук, когда старший приникает к нему своей грудью, потираясь ягодицами о его пах.       Блондин, подавляя рвущийся наружу смешок, накрывает раскрасневшиеся губы донсена пальцами, вынуждая того посмотреть на себя.       — Хочу, чтобы ты кончил в меня, Чонгук-а… — томным голосом говорит Чимин, пристально рассматривая каждую детальку на лице молодого мужчины: его родинки, его шрам на скуле, его густые брови, которые надламываются всякий раз, когда старший проезжается ягодицами по его наверняка болезненному возбуждению. — Продержишься, м? — спрашивает, решая удостовериться в том, что он может продолжать вести свою шкодливую игру.       Прикрывая подрагивающие от нетерпения веки, Чонгук покачивает головой в знак подтверждения.       Мягкая улыбка озаряет лицо Чимина, а пальцы соскальзывают с чоновых губ, снова перемещаясь на его грудную клетку, ходящую ходуном. Второй рукой Пак тянется к тумбе, обхватывая прохладное стекло гранёного бокала с недопитым Чонгуком напитком.       Усаживаясь в исходную позу, Чимин принимается смаковать вкус виски, в идеальных пропорциях разбавленный содовой.       Чонгук смотрит жадно, голодно. Его чёрный тягучий взгляд скользит по телу хёна, как будто сканируя, изучая: он маркий настолько, что оставляет за собой следы, пачкая чиминову идеальную кожу жгучими разводами.       Горло хёна двигается медленно, плавно, когда он сглатывает очередную порцию напитка.       А затем раздаётся хруст.       Младший вздрагивает почти испуганно, но потом замечает во влажном рту кубик льда, который Чимин раскусывает. С него, потерявшего былую форму и подтаявшего, капает вода, приземляясь прямиком на поджавшийся низ живота Чонгука, грозно шипящего от контраста температур.       В бокале совсем скоро становится пусто: звенит только оставшийся лёд. Чимин вбирает очередной кубик в рот, протягивая стекло младшему в руку. Пальцы, побелевшие от того, с какой силой брюнет сжимал ими ткань простыни, впиваются в запотевший бокал, чтобы поставить его рядом с собой на матрас.       Ему определённо следовало догадаться раньше. И не быть таким растяпой, оставляя это маленькое орудие убийства рядом с кроватью.       Кожа на груди покрывается колкими мурашками, когда Чимин склоняется над донсеном, упираясь руками в его плечи, чтобы провести свою последнюю пытку.       Кубик льда быстро тает, но даёт блондину тот самый эффект: Чонгук плавится под ним, из-за него. Вся нарочитая спесь мальчишки сбивается, стоит Чимину приложить немного усилий, подключить воображение. Его Чонгук-и такой чувствительный, почему бы не позабавиться с этим?       Младший хищно шипит, изо всех стараясь оставаться на месте и не уворачиваться от мучительных махинаций, которые беспристрастно проворачивает хён: подтаявший кубик льда в его губах скользит по ложбинке между грузно вздымающейся грудью, а холодные капли тонкими дорожками стекают к рёбрам и пупку. Когда тот тает полностью, Чимин высовывает свой длинный розовый язычок, принимаясь слизывать воду с разгорячённой кожи, намеренно задевая и прикусывая ареолы остро стоящих сосков.       Тёмные ресницы на прикрытых веках судорожно трепещут, словно голые ветви деревьев на ветру. Тонкие губы наливаются алым цветом, они зудят от того количества укусов, которыми Чонгук пытается заглушить рвущиеся наружу стоны.       Он должен держаться. Должен ради своего хёна, несмотря на то что уже сейчас ему отчаянно хочется кончить, подмять эту несносную задницу под себя и как следует отомстить за все выходки.       Короткие ногти Чимина царапают его плечи, лёгкая боль пульсацией отдаётся в паху. Член стоит уже так долго и крепко, что любое движение упругих ягодиц на нём может привести к долгожданной разрядке.       Пак сползает ниже, как скользкая змея, ладонями цепляется за поджарый торс донсена, губами подбираясь к косым мышцам живота. Обращая лукавый взор на мальчишку, слегка оттягивает резинку спальных штанов на нём, совсем немного, так, что показывается только лобок. Не обнаруживая под ними боксеров именитой марки, блондин заходится хриплым смехом.       — Так торопился к своему любимому хёну, что забыл надеть нижнее бельё, а? — не спрашивает — дразнит.       Без белья, в серых штанах из мягкой ткани, которая максимально очерчивает выпуклость. Чонгук и не планировал надевать ничего под них, Чимин, конечно, знает об этом. Какой нетерпеливый малый.       — И кто из нас теперь бесстыжий, Чонгук-а?       В бокале снова звенит, поэтому Чонгук приоткрывает глаза, сразу же жалея об этом.       Поразмыслить над ответом старший времени не даёт. Кубик льда выпадает из его губ, приземляется на чувствительную кожу, вынуждая младшего блаженно закатить глаза.       Чимин щипает его за бедро, намекая на то, что тот должен наблюдать за происходящим.       Господи. Этот несносный хён его когда-нибудь точно доведёт.       Блондин склоняется ниже, захватывает губами лёд и начинает прокладывать им путь от низа живота до резинки штанов, под которыми скрывается крупный член, готовый лопнуть от любого прикосновения.       Ткань впитывает в себя холодную воду, которая, по идее, должна была остудить весь накалившийся жар, но это делает только хуже: контраст температур ощущается как разряд тока, подливающий масла в огонь, раззадоривая.       У Чонгука перед глазами маячат белые мушки, пальцы до посинения впиваются в простынь, бокал со льдом опрокидывается, вынуждая талую воду впитываться в ткань постельного белья у края кровати. Голова идёт кругом, и младшему без шуток кажется, что потолок номера обрушивается на него.       Тёплая ладонь Чимина мягко накрывает его возбуждение, массируя несколько долгих секунд, а влажные прохладные губы вбирают в себя набухшую головку прямо через ткань штанов, слегка посасывая.       Это становится концом.       Чонгук зажмуривается с такой силой, что, когда после он открывает глаза, разноцветные пятна мельтешат перед ними ещё добрую минуту, не позволяя сфокусироваться ни на чём.       Миниатюрные пальцы сжимают его член у основания, не позволяя кончить. Сегодня младший должен кончить только в Чимина и никак иначе. Милый хён ведь предупредил об этом.       — Ты такой умница… — мурлычет блондин, подбираясь выше.       Затуманенный взгляд чёрных глаз поблёскивает от скопившейся влаги, из-за чего сердце в чиминовой груди болезненно сжимается.       Такой послушный. Такой хороший. Такой милый. Большой малыш.       — Давай, Гук-а, — Чимин склоняется над лицом донсена, чтобы мягко коснуться припухших губ своими.       Веки Чонгука блаженно прикрываются, когда хён снова и снова целует его.       — Можешь делать всё, что захочешь, — говорит старший, укладывая ладони на щёки брюнета, чтобы помочь тому сфокусировать взгляд и прийти в относительную норму.       Заторможено моргая, Чонгук сам тянется за поцелуем, смакуя терпкий привкус виски и сладость содовой. В тандеме с мягкими полными губами и пылкостью горячего языка во рту Чимина это становится взрывной комбинацией.       Пальцы оставляют в покое простынь, перемещаются на упругие ягодицы блондина, сжимая едва ощутимо. Медленно скользят выше, гладят шёлковую кожу, перебирают бока, ложатся на поясницу.       Чонгуку так важно ощущать, касаться. Тело хёна мягкое, упругое, хрупкое и сильное одновременно. Натренированные годами упорных тренировок мышцы, грациозность и статность танцора вызывают у Чонгука неподдельное восхищение. Его хён такой трудолюбивый, часто страдающий от собственного перфекционизма, должен получать в свою сторону только комплименты и восхваления. И младший готов тратить каждую свободную минуту, чтобы напоминать ему об этом.       — Потрясающий… — Чонгук с трудом отрывается от плюшевых губ блондина, зарываясь носом в местечко на тонкой шее и оставляя поцелуй.       От Чимина пахнет чем-то сладким, и свежим, и терпким одновременно. Шумно втягивая букет ароматов, младший проводит носом вверх, чтобы поцеловать за ухом.       — Ты такой потрясающий, хён, — повторяет снова, заворожённый моментом долгожданного единения.       Чимин хихикает ему в висок, и Чонгук готов поклясться, что этот звук оседает в его груди ярким лучом света, вязкой патокой растекается, затапливая истерзанное разлукой сердце до краёв.       — В ящике? — спрашивает младший, спускаясь дорожками лёгких поцелуев к изящному плечу.       — Да, — отвечает Чимин, нежно перебирая между пальцев уже высохшие волосы донсена.       Подхватывая опрокинутый бокал из-под виски, Чонгук тянется к тумбе, ставит тот на поверхность, а затем открывает верхний ящик, чтобы нашарить в нём упаковку с лубрикантом.       — Он новый, — уточняет Пак, когда младший полностью разворачивается к нему.       Чонгук вертит тюбик в руке несколько секунд, подцепляет крышку, убеждаясь в словах хёна. Они в поездке чуть меньше недели, а у них в ход уже пошёл второй экземпляр смазки. Довольно… продуктивно? Хотя вполне ожидаемо после нескольких недель разлуки и отсутствия полноценной близости.       Чимин протягивает ладонь к руке донсена, откручивая крышку, под которой находится защитная плёнка из фольги. Младший нетерпеливо подносит тюбик к лицу, чтобы зубами оторвать плёнку, но она прилипает к его нижней губе. Чимин заливисто смеется, одновременно закручивая крышку обратно. Несколько неудачных попыток сдуть злосчастный кусочек фольги заканчиваются тем, что старший осторожно снимает его пальцем и кладёт на тумбочку.       Когда он возвращает свой взгляд на Чонгука, тот смотрит на него так упоённо, что счастливая улыбка просто не может не озарить его лица. Губы подрагивают в смущении всякий раз, когда младший смотрит на него так.       — Я люблю тебя, знаешь? — вдруг спрашивает Чонгук, обвивая талию старшего и прижимая ближе к своему телу.       Ох.       В чёрных глазах мерцают звёзды, а серьёзное выражение лица только подтверждает тот факт, что младший сейчас не дурачится.       В этом и заключается разница: если подход Чимина включает в себя более смелые, провокационные поступки, по типу того, что он вытворял сегодня, то Чонгук всегда выбирает более сентиментальный путь. Он знает, что это застанет Чимина врасплох, потому что он один из тех, кто постоянно недооценивает себя и свою значимость.       — Больше кого-либо… — уточняет Чонгук тихим вкрадчивым голосом, укладывая свободную ладонь на румяную кожу на его щеке и поглаживая ту большим пальцем.       Слабая улыбка трогает полные губы. В уголках глаз предательски жжётся.       Чимину отчаянно хочется остаться в этом трогательном моменте, в этом чудесном месте навечно. Рядом с этим человеком, который настолько любим, близок и дорог, что, кажется, будто никто другой и не нужен.       Только он. Всегда только он.       Как болванчик, блондин покачивает головой, указательным пальцем дотрагиваясь до чужих губ, чтобы провести по трогательной родинке под нижней.       — Я люблю тебя, Чонгук-а… — тихо отвечает Чимин. — Так сильно… — пытается продолжить, но ему не дают.       Чонгук накрывает любимые губы своими, утягивая в тягучий, медленный поцелуй.       Флакон со смазкой откидывается на соседнюю половину кровати. Освободившейся рукой Чонгук перехватывает тонкое запястье хёна, укладывая себе на талию, чтобы перевернуть их на бок. Продолжая целовать, он с упоением проводит по изгибам потрясающего тела старшего, которое моментально откликается на его ласки. Короткие ногти впиваются ему поясницу, когда младший достигает нижнего белья на Чимине, проникая ладонью под резинку и сжимая упругую половинку.       — Детка, — зовёт Чонгук, принимаясь осыпать поцелуями тонкую шею хёна, — как хочешь сегодня, м? — спрашивает, улавливая тихие всхлипы.       Старший никак не может сфокусироваться, наслаждаясь тем, как хорошо и правильно ощущается горячее тело донсена, насколько сильны его руки, которые всё продолжают мять его талию с небывалым трепетом и осторожностью, никуда не спеша и не торопясь.       — Сзади, — коротко отвечает блондин, проводя пальцами по широкой спине младшего, чтобы зацепиться за его крепкую шею.       Чонгук в одно мгновение переворачивает их, нависая сверху. Изящные щиколотки тут же обхватывают крепкие бёдра донсена, ладони зарываются в тёмный загривок, слабо сжимая волосы у корней.       Горячие влажные поцелуи растекаются лавой, спускаясь всё ниже и ниже. Большое внимание Чонгук уделяет чиминовой груди: мягко цепляет зубами соски, дразнит кончиком языка, обдувает прохладным воздухом, наслаждаясь тем, как старший извивается под ним. Мажет губами по чернильным буквам татуировки, словно пробует на вкус каждую из них.       Мягкая кожа на подтянутом животе вызывает особенный восторг. Две едва очерченные линии вместо бывалых когда-то в прошлом поджарых кубиков делают Чимина привлекательнее в тысячу раз. Чонгук никак не может насытиться, покусывая то там, то здесь, намереваясь не оставить ни единого свободного местечка на милом животе.       Когда он подбирается к резинке белья, аккуратно подцепляя её по обеим сторонам, Чимин слегка приподнимает таз, помогая освободиться от ткани. Стягивая его максимально медленно, Чонгук садится коленями на матрас, желая в полном масштабе рассмотреть представшую перед ним картину.       Невозможный. Ну какой же его хён всё-таки невозможный.       Совершенно не стесняясь своей наготы, Чимин откидывает руки за голову, слегка выгибаясь в пояснице и укладывая ступни на чоновы колени.       Словно божественный нимб, белокурые волосы разметались по простыни, открывая лоб и позволяя рассмотреть его прелестное лицо полностью. Румяная кожа сияет в приглушённом свете: в нескольких местах на груди и животе Чонгук замечает наливающиеся красным следы. Во всяком случае, он пытался быть осторожным, но как это вообще может представляться возможным, когда Чимин выглядит настолько греховно?       Старший наигранно невинно закусывает губу, облизывая взглядом карамельных глаз донсена. Одной ступнёй он проводит по крепкому бедру Чонгука, медленно скользя к паху, отчаянно желая помассировать приличную выпуклость.       Напрашивается. Напрашивается и всё тут.       — В тебе совсем ни капли стыда? — перехватывая тонкую лодыжку, интересуется Чонгук.       Вместо того, чтобы дать ей достигнуть места назначения, он подтягивает к себе и вторую, принимаясь мягко массировать ступни танцора.       — Ни капли, — с довольной улыбкой отвечает старший, наслаждаясь тем, как младший умело мнёт его вечно страдающие ноги.       Чонгук только ухмыляется на это. Поднимает одну щиколотку выше, чтобы оставить поцелуй на выступающей косточке голеностопного сустава.       — И совести, я полагаю, тоже? — забавы ради интересуется брюнет, укладывая голень себе на плечо и лёгкими поцелуями переходя к колену.       Чимин недолго думая отвечает:       — И совести тоже… — в горле застревает вздох, потому как Чонгук кусает его, слыша сказанное. — Но тебе нравится это, — решает подлить масла в огонь, ощущая укус уже на внутренней стороне бедра.       — М-м… — мычит донсен, продолжая опускаться всё ниже и ниже, вынуждая чиминово сердце колотиться так сильно, что кажется будто грудную клетку вот-вот разнесёт на куски. — С этим вынужден не согласиться, — абсолютно серьёзно говорит Чонгук, наблюдая за тонкими бровями хёна, которые взмывают вверх, стоит ему произнести вслух столь нелепую глупость.       Чимин знает, что это блажь.       — Мне не просто нравится это, — продолжает тут же, утыкаясь носом в нежную кожу на стыке бедра с пахом, намеренно не касаясь небольшого члена.       Тот, твёрдый и покрасневший, лежит на впалом животе, а головка призывно поблёскивает из-за обилия естественной смазки. Младший отчаянно борется с желанием провести по нему языком, взять в рот целиком.       Двигаясь выше, Чонгук прикусывает подвздошную косточку, свободную ладонь укладывая на второе бедро, чтобы провести по нему и ухватиться за самую сочную часть, с наслаждением перебирая медовую кожу между пальцев.       — Я без ума от этого, — произносит Чонгук, поднимаясь выше, проводя губами и носом по животу, груди и шее хёна, чтобы, в конце концов, снова оказаться у его лица и поцеловать в греховные губы, оторваться от которых невозможно.       Старший льнёт к крепкому телу донсена, отвечая с такой пылкостью и страстью, что после нескольких минут остервенелых поцелуев, он попросту начинает задыхаться.       — Давай, хён, — подначивает Чонгук, тяжело дыша в белокурый висок, снова принимая исходную позицию, — пришло время заняться твоей чудесной задницей, — говорит он, выискивая в ворохе подушек на соседней половине кровати тюбик со смазкой.       Заодно находит и позабытую камеру, которая по-прежнему продолжает снимать. Недолго думая, Чонгук закрывает дисплей, прекращая съёмку. Пожалуй, достаточно на сегодня контента.       Чимин, хватая подушку у изголовья, переворачивается на живот и подпирает ей голову, зарываясь в наволочку лицом. Принимая позу кошки, он вытягивает руки перед собой, впиваясь в ткань простыни, и начинает её мять, сжимая и разжимая между пальцев. И впрямь как кошка. Чимин прекрасно знает, как выглядит со стороны, как знает и то, что Чонгук, сидя позади него, давится слюной, наблюдая за своим бесстыжим хёном. Намеренно покачивая бёдрами, он расставляет колени чуть пошире, чтобы Чонгук видел всё.       Чонгук и так видит всё. Он наблюдает за этой до безобразия развратной картиной вот уже несколько лет, но всё равно каждый раз ему становится дурно. Он даже не знает, за какую деталь зацепиться в первую очередь, ведь перед ним так много всего. Изобилие яств вынуждает его голод усилиться.       Прогиб спины настолько эстетичный и прекрасный, что младшему непроизвольно хочется заскулить. Вытянутые руки и сведённые плечи представляют взору Чонгука любимую татуировку на теле старшего во всей красе: чернила лунных фаз тянутся вдоль узкой впадинки позвоночника, а окантовка полумесяцев и полной Луны плавно скользят по коже, стоит Чимину слегка поиграть лопатками, сводя их к центру и разводя обратно. Изгибы тонкой талии плавно переходят в широкие бёдра, открывая вид на самую лучшую задницу в жизни Чонгука. Упругие полушария так и манят прикоснуться к ним, что младший незамедлительно делает, не намеренный отказывать себе в прихоти. Кожа пружинит, просачивается сквозь пальцы. Чонгук принимается мять чиминовы ягодицы, словно плотное тесто, время от времени разводя их в стороны.       Как только донсен прикасается к Чимину, тот поворачивает голову вбок, наблюдая за его сосредоточенным лицом, слегка подаваясь размеренным движениям навстречу. Блаженно прикрывает веки, закусывая губу от вырывающегося из груди всхлипа, стоит длинным пальцам подобраться к более сокровенному местечку, но затем Пак вздрагивает от неожиданности, срываясь на протяжный стон, когда раздаётся громкий хлопок. Чувствительная кожа на половинке начинает саднить, ведь Чонгук совсем не сдерживает свой пыл, раскрытой ладонью шлёпая хёна.       — Это за все твои выходки, Чимин-щи, — говорит брюнет, с упоением проводя по красному следу от собственной руки. — Как думаешь, пять будет достаточно? Или таким бесстыжим хёнам, как ты, нужно больше, м? — спрашивает младший, одной рукой продолжая перебирать в руках плоть на ягодице, второй откупоривая крышку на упаковке со смазкой.       Чимин не слышит. Жгучая боль от шлепка отдаётся сладостной пульсацией в паху, вынуждая того до побледневших пальцев сжимать ткань простыни. А Чонгук ведь только начал свои утехи.       В голове комок ваты. Язык во рту прилипает к нёбу от жажды. Не только у Чимина, в общем-то.       Чонгук, наблюдая за тем, как от каждого его движения ладони пульсирует тугое колечко мышц между чиминовых половинок, замирает на одну секунду, чтобы собраться с мыслями. Как же хорошо ему будет внутри, когда он вдоволь наиграется со своим непослушным хёном, доводя того до безрассудства.       Выдавливая несколько капель прозрачной субстанции, он растирает смазку между пальцев, согревая её. Закрывает тюбик и убирает в карман штанов, чтобы тот снова не затерялся на кровати.       — Детка, я не слышу, — продолжает забавляться младший, невесомо проводя влажными подушечками пальцев по расселине, слегка надавливая на пульсирующее колечко мышц. Тут же его слух режет мяукающий всхлип. — Пять шлепков для моего бесстыжего хёна будет достаточно? — интересуется Чонгук, большим пальцем сильнее надавливая на отверстие, но так и не проникая внутрь.       Он прекрасно знает, что старший намеренно игнорирует вопрос. Поэтому всё, что Чонгук делает — шлёпает снова. Сильнее, чем прежде.       — Больше… — хрипло отвечает Чимин, подмахивая бёдрами.       Ему до головокружения нравится это. Нравится, когда Чонгук берёт полный контроль, прекращает себя сдерживать. До помутнения рассудка ему нравится быть бесстыжим хёном для своего милого донсена.       — Мне нужно больше, Чонгук, — не просит — умоляет.       Ну, наконец-то. Впрочем, Чонгук и без этого подтверждения знал, что Чимину необходимо больше. Таким бесстыжим, несносным и невыносимым хёнам всегда требуется больше.       — Да? — спрашивает брюнет, на коленях подбираясь ближе. Ладони скользят на напряжённую поясницу, обхватывая бока: большие пальцы, как влитые, вписываются в две чудные ямки Венеры. — Тогда считай, Чимин-а… — хриплым голосом говорит Чонгук, наклоняясь ниже, чтобы зубами зацепить сначала одну лопатку, затем вторую, прикусывая на них влажную от испарины кожу.       Чимин ощущает возбуждение донсена сквозь тонкую ткань его штанов — и это то, что делает старшего нетерпеливым. Он подаётся немного назад, отчаянно пытаясь насадить себя на крупный член, за что тут же получает новый шлепок, но уже по бедру.       Слабая улыбка трогает полные губы. Этот способ всегда работает безотказно.       Довольное выражение лица хёна не ускользает от взора Чонгука. Что ж. Он снова попался на его приманку.       Пак просто играет с ним, крутит и вертит им в свою угоду, убеждая Чонгука, что вот они — вся власть и контроль в его сильных руках. Чиминово «Можешь делать всё, что захочешь» априори приравнивается к «Можешь делать всё, что захочешь, но это не значит, что и я этого не хочу, милый».       До чего наивный. Снова и снова ведётся на эту уловку, хотя за столько лет можно было и извлечь какой-никакой урок. Проблема в том, что ему до безобразия нравится это. Нравится то, что делает с ним Чимин. Чонгук, кажется, уже зависим от исполнения всех его сумасбродных капризов и прихотей.       — Т-три… — произносит блондин вслух, убеждённый, что предыдущие два раза тоже считаются.       — Три?! — смеётся донсен, отстраняясь. — Ну уж нет, детка, это был просто разогрев. Мы начнём сначала. Я, в отличие от тебя, хён, честный игрок и соблюдаю установленные правила.       И Чонгук действительно начинает сначала.       Кожа на ягодицах и бёдрах после седьмого шлепка саднит так сильно, что Чимину кажется, будто его нижнюю часть туловища как минимум погрузили в кипящий котёл.       Колени затекли ещё на четвёртом шлепке, из-за чего они разъезжаются в стороны всё сильнее и сильнее при каждом новом ударе. Подушка становится влажной от слёз и слюны. Всё это не мешает Чимину продолжать подмахивать бёдрами, подставляя под ладони донсена ещё нетронутые участки, ведь это не тот привычный вид боли, из-за которой действительно хочется рыдать, не находя себе места. Эта боль другая. Она приносит своего рода освобождение. Граничит с удовольствием настолько тонко и деликатно, что остановиться невозможно.       — Чонгук-и… — хрипит Чимин едва слышно, когда десятый шлепок обрушивается на его несчастную задницу. Ещё несколько ударов и он просто рухнет от бессилия.       Младший слышит, моментально прекращая. Его дыхание тяжёлое, а внутренняя сторона ладоней зудит от количества нанесённых шлепков. Он, сглатывая вязкую слюну, пытается перевести дух. Нежно гладит раскрасневшиеся половинки, периодически поднимаясь к пояснице и опускаясь к бёдрам.       Чимин лежит неподвижно, пытаясь сфокусировать взгляд и утихомирить как оголтелое колотящееся в груди сердце.       — Всё хорошо?       Слышится через мгновение у уха. Чонгук трётся кончиком носа о его взмокший висок, лёгкими поцелуями осыпает плечи. Тепло кожи и тяжесть его тела ощущаются так хорошо, что у Чимина не находится даже сил, чтобы ответить, вся концентрация уходит только на тактильный контакт.       — Детка? — зовёт снова донсен, желая удостовериться в том, что он не переусердствовал.       — Д-да… — прерывисто отвечает блондин, с трудом отрывая одну руку от простыни.       Миниатюрные пальцы вслепую выискивают лицо Чонгука, чтобы приблизить ближе к своему. Младший беспрекословно слушается, склоняясь над хёном сильнее, чтобы оставить несколько поцелуев на его румяной щеке и припухших губах.       Из-за принятых поз Чимин отчётливо ощущает, как возбуждение младшего протискивается между его ягодицами, задевая края трепещущего входа.       — А-ах… — только и доносится изо рта старшего.       Пах обжигает новой порцией жара, а член, влажный от естественной смазки, начинает пульсировать.       — Сейчас-сейчас, — отвечает тут же Чонгук, тоже ощущая такое желанное трение.       Слегка отстраняясь, он снова возвращается к плечам хёна, лёгкими мазками губ спускаясь всё ниже и ниже. Не забывает оставлять поцелуи на каждой лунной фазе, с особым трепетом проводя носом по впалой линии позвоночника.       Когда Чонгук добирается до поясницы, тело старшего под ним начинает дрожать сильнее, поэтому он тянется за второй подушкой, чтобы подложить ту ему под живот. Что по факту является ошибкой, ведь теперь Чимин может облегчить своё острое возбуждение, потираясь о неё. Однако знание того, что милый хён будет терпеть до тех пор, пока Чонгук не окажется в нём, не даёт повода для беспокойства.       Ненавязчивый аромат смазки и мыла прилипает к стенкам носоглотки, когда Чонгук зарывается лицом между чиминовых половинок, накрывая языком пульсирующее колечко мышц. Ласково царапает чувствительную кожу зубами, впитывая в себя звонкие стоны, эхом отскакивающие от стен номера.       Когда Чимин заводит одну руку назад, пальцами зарываясь в тёмные волосы на макушке донсена, отчаянно пытаясь прижать его лицо к своим ягодицам сильнее, из груди Чонгука вырывается грозное рычание. Он отстраняется от сладкой задницы хёна с хлюпающим звуком, перехватывая его тонкое запястье своей ладонью.       — Давай, Чимин-а, — он укладывает ладонь блондина на его же ягодицу, своей рукой оттягивая половинку в сторону, — будь хорошим хёном и помоги своему донсену, — говорит Чонгук, с озорным блеском в глазах наблюдая за тем, как миниатюрные пальцы старшего подрагивают, когда подушечки едва касаются прохода.       Младший тянется к карману штанов, выуживая из него тюбик со смазкой. Не удосужившись разогреть ту, он откупоривает крышку и выдавливает несколько капель на чиминовы пальцы и притягательно пульсирующее отверстие.       Чимин вздрагивает от контраста температуры, а из груди его вырывается надрывный стон. Не успевает он хоть немного прийти в себя, сфокусироваться на поставленной задаче, как длинные пальцы Чонгука начинают массировать проход, распределяя смазку по всей промежности.       Пак закатывает глаза, кусая ткань наволочки, когда Чонгук медленно погружает в него средний и безымянный пальцы на первые фаланги. Накануне вечером они занимались тем же, поэтому дырочка легко принимает в себя сразу два пальца.       — Хён! — напоминает младший, продолжая готовить для себя его задницу.       Блондин только надсадно мычит в ответ. У него попросту не находится сил, чтобы соединить нечленораздельные звуки хоть в одно связное слово. Перед глазами пляшут разноцветные звёзды. Поступательные движения длинных пальцев Чонгука настолько медленны, что невольно хочется разрыдаться от переизбытка ощущений. Проникая глубже и глубже, они затрагивают все чувствительные точки, вынуждая Чимина стенать всё громче. Звонкие всхлипы и стоны утопают в мягкой подушке, что совсем не нравится мальчишке.       — Хочу слышать тебя, — небрежно говорит Чонгук, немного наваливаясь на тело хёна под собой, чтобы дотянуться до подушки и вытянуть ту из-под его головы.       Поплывший взгляд карамельных глаз заставляет его задержаться на несколько долгих секунд.       Чимин такой… разбитый, нуждающийся?       Его веки припухли, а румяные щёки сияют от влаги. Искусанные губы пылают алым цветом, зубы впиваются в ткань наволочки, отчаянно пытаясь заглушить рвущиеся из груди стоны, больше похожие на мяуканье беспомощного котёнка. Взмокшие волосы прилипают ко лбу, по виску тонкой дорожкой стекает капелька пота.       Ангельская красота настолько тонко переплетается с тем грешным видом, в котором сейчас предстаёт старший, что Чонгуку приходится напоминать себе не забывать моргать.       Поднимая рассредоточенный взгляд, донсен замечает своё лицо в отражении зеркала напротив, прямо над изголовьем кровати. Ему хочется, чтобы Чимин тоже увидел себя, увидел то, как сексуально он выглядит в такие моменты.       Протискивая руку под живот блондина, Чонгук утягивает его за собой, вынуждая встать на колени и облокотиться на своё тело.       Шея совсем не держит, поэтому голова Чимина безвольно откидывается на сильное плечо младшего, упираясь в упругие мышцы затылком. Ощутимая тяжесть давит на веки, не позволяя те распахнуть, чтобы увидеть, понять, что от него хочет Чонгук. Покатые плечи подрагивают, грудная клетка ходит ходуном, грузно поднимаясь и опускаясь, отчаянно пытаясь восстановить дыхание. Обессиленные руки свисают вдоль туловища, не пытаясь даже зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы восстановить равновесие.       Чонгук держит. Оплетает его талию горячими ладонями, любовно водит кончиками пальцев по разгорячённой коже, оставляя нежные поцелуи вдоль линии челюсти.       — Посмотри на себя, хён…       Тихий шёпот пускает по телу колючие мурашки. Влажные горячие губы мажут по шее, подбираются к белокурому загривку, чтобы в конце концов зарыться носом во вкусно пахнущее местечко за небольшим ухом.       — Посмотри… — повторяет Чонгук, проводя раскрытой ладонью по хрупкой груди и острому разлёту ключиц Чимина.       Стоит старшему приоткрыть глаза, как у Чонгука внутри всё сжимается до атомов и глухо падает куда-то вниз. То, как они смотрятся вместе, то, насколько они идеально подходят друг другу, то, насколько они превосходно дополняют друг друга…       Дыхание перехватывает, а голова начинает идти кругом.       Чёрные глаза беззастенчиво блуждают по отражению, языками пламени облизывают Чимина, жадно пытаясь запомнить каждую деталь. Пак сглатывает вязкую слюну, молча наблюдая за тем, как Чонгук смотрит на него. Тёмная чёлка падает на его веки, но даже сквозь мешающие пряди он видит, насколько взгляд младшего глубокий и твёрдый. Этот взгляд вынуждает Чимина дрожать.       Такой миниатюрный и хрупкий, он так контрастно смотрится рядом с Чонгуком. Его широкие плечи и чернильные узоры татуировок на бронзовой коже топят в себе мягкие изгибы тела старшего, его более светлый, медовый оттенок кожи.       Длинные пальцы донсена ведут выше, окольцовывают тонкую шею, сжимая едва ощутимо, касаются острого подбородка, проводят по заалевшим губам, задерживаясь на нижней. Чимин послушно приоткрывает рот, слегка прикусывая подушечку его большого пальца. Вторая рука Чонгука гладит подтянутый живот хёна, соскальзывая ниже. Номер снова заполняют всхлипы, когда ладонь младшего мягко накрывает его член, проводя по всей длине, распределяя по нему выделившиеся капельки естественной смазки.       Тонкие брови надламываются, зубы сильнее смыкаются вокруг фаланги пальца донсена, когда Чонгук прикусывает кожу на шее Чимина, губами ощущая горячую пульсацию вены под ней. Блондин с трудом поднимает руку, заводит её назад, чтобы зарыться в тёмные волосы младшего.       Чонгук реагирует моментально, отрываясь от сладкой шеи, чтобы потянуться к не менее сладким губам. Палец соскальзывает к подбородку, спускаясь ниже, принимаясь терзать грудь Чимина.       Повернув голову вбок, насколько позволяет поза, старший сталкивается своим носом с носом донсена. Тяжёлое горячее дыхание опаляет щёку, взгляд беспросветно-чёрных глаз, словно тягучая вязкая патока, — в нëм тонуть и тонуть.       Чимин едва ощутимо давит на затылок, что подталкивает Чонгука к действию: он целует голодно и неустанно, совершенно не понимая, как ему насытиться, утолить эту смертельную жажду.       Губы страшно саднит, но они всё продолжают и продолжают целоваться. Соприкосновение влажных горячих языков отзывается пульсацией внизу живота, доводит кровь в венах до точки кипения.       Чимина будто закутали в тёплое одеяло: пылкий жар кожи младшего, его сильные руки, своевольно блуждающие по телу, родной запах, который наслаивается от макушки до пят — Чонгук везде и всюду, окутывает со всех сторон, позволяет забыться в пространстве, подставляя своё плечо.       Так странно наблюдать за собой в отражении зеркала: несмотря на то, что в нём видны их с Чонгуком тела только наполовину, это всё равно вызывает внутри дрожь и волнение.       — Хочешь сейчас? — хрипло спрашивает младший, отрываясь от распухших губ блондина, напоследок осторожно прикусывая нижнюю и оттягивая её на себя.       Продолжает терзать горячую плоть, планомерно водить рукой вверх-вниз вокруг члена. Слегка давит на головку большим пальцем, глотая очередной стон прелестного мини-хёна.       Сознание Чимина совсем расплывается, черепная коробка будто бы забита ватой. Ворох мыслей никак не может сформироваться хоть в одно связное предложение.       — Н-нет… — спустя какое-то время ему всё же удаётся ответить на поставленный вопрос.       Конечно, кончить хочется невероятно, но заканчивать всё это безумство не хочется от слова совсем. Второй раунд они явно не осилят, потому что усталость накатывает на обоих волной. Что-то подсказывает Чимину, что до ужина они просто не дотянут, сон сморит их, как только они вдоволь наиграются друг с другом.       — Хочу вместе с тобой, — продолжает Пак, отстраняя голову вбок, позволяя младшему оставлять едва заметные метки на своей шее.       Он ощущает возбуждение Чонгука поясницей, ткань спальных штанов на котором стала недвусмысленно влажной. Ладонь обессилено выскальзывает из волос на затылке донсена, проводит по крепкому плечу и предплечью той руки, которой Чонгук терзает его грудь, перекатывая между пальцев один из сосков. Затем Чимин снова заводит руку назад, цепляясь за резинку штанов на нём, без особых усилий стягивая ткань вниз, обнажая его болезненно твёрдую плоть.       Младший хищно шипит ему на ухо, прикусывая мочку.       Несносный хён снова начал своевольничать.       Чувствительная головка трётся о ложбинку между упругих половинок, что только сильнее раззадоривает Чонгука.       — Тогда ты должен мне помочь, хён, — настаивает на своём младший, перехватывая миниатюрную ладонь Чимина в свою.       Прикусывает солоноватую от пота кожу в районе трогательной родинки над первым полумесяцем, из-под чёлки продолжая наблюдать за их отражением в зеркале. В голове мелькает мысль о том, как бы ему хотелось, чтобы то было в полный рост. Чонгук хочет видеть всё. Есть в этом что-то, что вынуждает кровь в венах бурлить, а сердце лихорадочно трепетать под толщиной грудной клетки.       Чимин тычется носом в скулу донсена, собираясь с мыслями несколько долгих секунд, чтобы наконец отпрянуть от него и дать то, о чём он так рьяно просит.       Мягко освобождаясь из объятий, блондин принимает исходное положение, намеренно задевая возбуждение младшего ягодицами. При этом томным взглядом из-за плеча наблюдает за развернувшейся картиной. Плавно покачиваясь взад-вперёд, Чимин буквально насаживает себя на член донсена: упругая головка мажет по промежности, вынуждая старшего в неге прикрыть веки.       Завалившись на одно плечо, Пак заводит руку назад, цепляясь пальцами за половинку и оттягивая её на себя. Остатки смазки блестят в тусклом свете, приковывая внимание Чонгука. Чимин ощущает прохладную влагу подушечками пальцев, прилагая усилия, чтобы дотянуться до прохода, погружая в себя средний и безымянный — те едва входят по первые фаланги, стимулируя гладкие стенки.       Собственные пальцы не могут доставить ему столько удовольствия, сколько длинные узловатые пальцы донсена. Чонгук, конечно, знает об этом, иначе он бы не стал просить хёна помочь ему. Не успевает Чимин подумать об этом, как хриплый низкий голос прерывает гнетущую тишину:       — А-ах, Чимини-хён, — в голосе младшего невозможно не уловить усмешку и поддразнивание, — твои пальцы настолько миниатюрные… — самодовольно говорит Чонгук, укладывая ладонь на румяную от шлепков ягодицу, чтобы обвести полушарие круговым движением и сжать довольно ощутимо.       Чимин давится воздухом, когда к собственным пальцам присоединяются пальцы донсена.       — Разве твои милые пальцы могут так, хён? — ехидным тоном интересуется Чонгук, с озорным блеском в глазах погружая свои на фалангу глубже, затрагивая чувствительное местечко внутри, что вынуждает Чимина сильнее прогнуться в спине и выпустить из груди надрывный стон. Давит, не прекращая, на изнеженный комочек нервов, наблюдая за тем, каким покладистым и разнеженным становится его прелестный хён.       — Разве не замечательно, что у твоего донсена такие длинные пальцы, м? Тебе они нравятся? Они достаточно хороши для тебя, детка?       Вопросы Чонгука — сплошная провокация. Он ведь прекрасно знает о том, как Чимин относится к их разнице в размерах. Это одно из самых уязвимых мест старшего, чем и пользуется на постоянной основе наглый мальчишка. Напоминание об этом в столь пикантный момент только раззадоривает, вынуждая щёки зардеться, а полыхающий жар внизу живота разгореться с удвоенной силой.       Чонгук, впрочем, ответа не ждёт, понимая, что Чимин сейчас вряд ли способен сфокусироваться хоть на одном из заданных вопросов. Он просто забавляется, как до этого делал старший, проворачивая все свои грязные выходки.       Но, когда Пак всё же собирается с силами, отвечая на провокацию провокацией, его выдержка и самообладание катятся к чертям.       — Нравятся…       Чиминово дыхание сбито, поэтому младшему приходится напрягать слух, чтобы расслышать то, о чём он говорит.       — Нравятся твои пальцы, как и твой член, как и весь ты…       Несносный хён. Снова выкрутил всё в свою сторону, оставив наивного Чонгук-и в дураках.       Спальные штаны летят в сторону, после чего член, обильно смазанный лубрикантом медленно проникает внутрь Чимина под пристальным руководством Чонгука.       Узко, жарко, влажно.       Пот струится по лбу, а внутреннюю сторону ладоней покалывает, когда младший укладывает их на бока хёна, притягивая его ближе к себе. Шлепки ягодиц о бёдра отскакивают от стен гулким эхом, растворяются в тяжёлом дыхании и учащённом сердцебиении, создавая целую симфонию.       Младший с упоением проводит ладонями по напряжённой пояснице Чимина, наблюдая, как тот прогибается сильнее, насаживаясь на член по самое основание. Хён вращает тазом так проворно и умело, сжимая и разжимая внутри себя твёрдую плоть, что глаза у Чонгука непроизвольно закатываются, а пальцы до белых пятен впиваются в кожу на его округлых ягодицах.       Вид того, как собственный член пропадает между упругих половинок, вынуждает Чонгука больно закусить губу. Развратнее картины в своей жизни он не встречал. Вот чем занимается милый хён, когда у него есть на то настроение: развращает помешанного на нём донсена. Не то чтобы Чонгук против, конечно.       Однако тактильного контакта слишком мало. Хочется не только смотреть, наслаждаясь представшей перед картиной, но и ощущать, быть теснее, ближе. Младший нуждается в касаниях, нуждается в том, чтобы иметь возможность лицезреть плаксивое выражение лица хёна, когда тот будет на грани, кончая от его члена в себе.       — Д-детка… — хрипит брюнет, соскальзывая ладонью ниже, чтобы коснуться живота старшего. Оплетая тонкую талию, Чонгук без особых усилий вновь утягивает его к себе. — Оседлай мои бёдра… — буквально вымаливает, зарываясь носом во взмокшие волосы на загривке Чимина. — Мне нужно… — говорит прерывисто, никак не в силах надышаться запахом родного тела. — Мне так нужно видеть тебя.       Повернув голову вбок, Чимин клюёт носом в подбородок донсена. Приглушённый голос жгучим пеплом оседает на коже, уносит поплывшее сознание вдаль, не позволяя сфокусироваться. К тому же, идеально распирающий его член предательски перетягивает всё внимание на себя, такой горячий и пульсирующий, он никак не помогает сконцентрироваться на просьбе Чонгука.       — Пожалуйста, — вторит младший, осыпая влажными поцелуями татуировку за ухом Чимина. — Мне нужно… Правда… — словно заговорённый всё продолжает и продолжает просить Чонгук, довольно ощутимо прикусывая мочку старшего, чтобы немного отрезвить его.       Блондин только сипит в ответ, наконец осознавая, что от него хотят. Чимин понимает его потребность. Ему и самому хочется быть ближе, теснее прижаться к сильному телу, ощутить себя более лёгким и невесомым, как обычно и бывает, когда Чонгук позволяет старшему взять бразды правления в свои руки.       — Ложись, — коротко говорит Чимин, нехотя перехватывая предплечье донсена, чтобы отстранить его ладонь от своего живота. — Гук-а, — хнычет нетерпеливо, когда Чонгук медлит, продолжая целовать влажную от испарины кожу на его шее.       Чувство пустоты, когда младший аккуратно выходит из него, ощущается отвратительно. Всё, чего хочется Чимину, — это снова ощутить себя заполненным членом донсена; прижаться к широкой груди; раствориться в надёжных, крепких объятиях: они словно меховая накидка, выбраться из которой — то ещё испытание.       Чонгук поспешно ложится на кровать, протягивая руку, чтобы помочь блондину. Румяное запыхавшееся лицо хёна вызывает у него полную феерию и восторг. Он действительно слишком слаб для такого вида.       Придерживая позади себя крепкий увитый венами член у основания, Пак медленно насаживается до тех пор, пока ягодицами не начинает ощущать взмокшую кожу стальных бёдер. Плоть распирает его так хорошо, так приятно, так правильно, что Чимину приходится задержаться в одном неподвижном положении, чтобы максимально прочувствовать момент единения. Чонгук настолько крепкий и твёрдый под ним, что в какой-то момент старшему кажется, будто он и вовсе теряет сознание, проваливаясь в необъятную темноту.       Смаргивая наваждение, Чимин приоткрывает налитые свинцом веки, прилагая немалые усилия, чтобы сфокусировать взгляд на лежащем под ним.       На уме крутится только одно слово: грех.       Грех, грех, грех.       Оно, словно неоновая вывеска, маячит перед глазами, своей яркостью больно лупит по сетчатке.       Чонгук — воплощение всех его желаний и фантазий, скрывать которые Чимин перестал уже довольно давно. Какой смысл? Если всё это принадлежит только ему одному.       Крепкое, сильное тело, над которым Чонгук без устали трудился последние несколько лет, вызывает у старшего неподдельное восхищение. То, как он постоянно идёт всем наперекор, продолжая набивать татуировки и делать новый пирсинг, поражает сознание. Перед Чимином уже не тот стеснительный мальчик, который так отчаянно пытался найти себя, свой стиль, а взрослый мужчина, чётко понимающий, чего хочет, и прикладывающий всевозможные усилия, чтобы добиться поставленных целей.       Но что удивляет больше всего, так это то, как вся его мужественная, в какой-то степени жёсткая сторона, гармонично перекликается с более мягкой, ласковой, трепетной. Его верность, преданность, смелость, его любовь, в конце концов, — это именно то, что вызывает в Чимине жгучее чувство влюблённости.       Любить и быть влюблённым — разные вещи. Но в их отношениях обе составляющие прочно переплетаются, позволяя долгие годы сохранять гармонию и такую же страсть, какую они испытывали, когда только признались друг другу в чувствах.       — Да? — коротко спрашивает Чонгук, своим чёрным взглядом снова прожигая в Чимине сквозные дыры.       Тёмная чёлка падает на его веки, скрывая густые брови и ресницы, что совсем не нравится Чимину. Лицо Чонгука такое красивое, особенно в моменты, когда плотское удовольствие накрывает его с головой. Старший нуждается в том, чтобы видеть каждую его эмоцию, запечатлеть даже самую мелкую деталь.       — Д-да… — так же коротко отвечает Пак, склоняясь над сильным телом, чтобы смахнуть пряди с его глаз. — Да, да, да… — шепчет как умалишённый, прежде чем поцеловать: влажно, грязно, разнузданно.       И целовать так до тех пор, пока Чонгук не начнёт мычать в его рот, кусать распухшие губы в ответ и умолять двигаться. Что Чимин и делает при первой же просьбе донсена.       Блондин выпрямляется, принимаясь плавно покачиваться, слегка приподнимаясь и снова опускаясь на твёрдую плоть. Пальцы впиваются в поджарую грудь младшего, короткие ногти оставляют на бронзовой коже тонкие красные полосы. Щёки пылают алым, горло душит жуткая жажда.       Ладони Чонгука ложатся на бёдра старшего, трепетно проводят от коленей до ягодиц, яростно сжимая половинки. Он слабо толкается тазом, выбивая из груди Чимина уже, наверное, сотый по счёту стон, с упоением наблюдая за тем, как соблазнительно раскрываются его искусанные губы, а тонкие брови надламываются. Грудная клетка сияет от испарины, хрупкие плечи подрагивают, миниатюрные пальцы продолжают оставлять на груди Чонгука едва видимые, но такие ощутимые метки. Веки прикрыты, а ресницы дрожат всякий раз, когда младший совершает толчок.       Невероятно красивый. Оторвать взгляд не представляется возможным. Чонгук, словно одурманенный, без устали наблюдает за совершенством в своих руках.       Несмотря на то, что донсен спокойно может спустить только от вида того, как его хён пытается насадиться сильнее, покладисто откидывая голову назад и обнажая свою тонкую шею, он продолжает покорно терпеть, потому что отчаянно хочет приравнять этот момент близости к бесконечности. Это невозможно, конечно. Но Чонгук явно из тех, кто продолжает пытаться из раза в раз.       Острая потребность поцеловать своего хёна вынуждает младшего оторвать корпус от матраса и сгрести того в объятия. Тонкие руки тут же обвивают шею Чонгука, пальцы зарываются в тёмные волосы, притягивая к себе.       Жар кожи донсена, упругость его мышц и крупный член, который беспрестанно давит на изнеженный комочек нервов внутри, заставляют Чимина приоткрыть глаза, чтобы посмотреть на своего любимого вблизи. И это ощущается так, будто он стоит на краю пропасти.       Чонгук, кажется, не моргает совсем. Тёмный взгляд скользит по лицу старшего, впитывает в себя каждую деталь, с упоением поглощает каждый вздох и стон, беззастенчиво заполняющие номер. Он ведь хотел, чтобы его хён был громким. Поэтому Чимин даёт ему это, с усмешкой на губах наблюдая, как младший сильнее стискивает зубы, слыша все эти бесстыдные звуки, вырывающиеся из его рта.       Пак плавится в его руках, под этим взглядом, который наполнен обожанием и восхищением. Тело холодит от проступающих мурашек, но при этом испарина на коже продолжает выступать из-за интенсивности действий. Чимину и жарко, и холодно одновременно.       Прогибаясь в пояснице, он льнёт ближе, прижимая Чонгука к своей груди.       Если несколько мгновений назад тактильного контакта казалось недостаточно, то сейчас, кажется, случился его переизбыток. Горячие ладони Чонгука везде одновременно: они гладят и сжимают, шлёпают и снова гладят. Грузное дыхание обжигает тонкую кожу в районе груди: младший тычется носом в трогательную ямку между ключиц, мажет влажными губами, слабо прикусывая ту зубами, смакуя на языке едва ощутимый привкус соли.       Учащённый стук сердца Чимина вводит Чонгука в какое-то гипнотическое состояние, он подстраивается под его ритм, толкаясь тазом в тот момент, когда под хрупкой грудной клеткой раздаётся очередное «тук…».       Чимин ощущает себя на грани. Член, зажатый между их телами, потирается о твёрдые кубики на животе донсена, плоть внутри распирает его до максимальной отметки. Крупная головка давит на чувствительное местечко, выписывает плавные восьмёрки, когда младший намеренно крутит тазом, стремясь доставить Чимину безмерное удовольствие. Буквально несколько толчков — и он отправится за порог, где его ждёт сладостное наслаждение.       Чонгук отчётливо улавливает плаксивые всхлипы и мелкую дрожь тела хёна. Он и сам уже находится на последнем издыхании: внутри Чимина так жарко и туго, бархатные стенки плотно облегают его плоть, будто ножны холодное оружие. В который раз он приходит к выводу, насколько Чимин идеален для него. Во всём.       Оставляя наливающиеся багровым метки у одного из сосков, Чонгук поднимает голову, встречаясь с тягучей карамелью в глазах напротив. Густая и вязкая, она растекается, беспощадно топит на своей глубине до помутнения рассудка влюблённого мальчишку.       — Ты такой… — язык не слушается, мыслительный процесс отказывается функционировать. — Ч-чёрт…       Чимин смотрит неотрывно, с придыханием поглощая каждый произнесённый Чонгуком звук.       — Чёрт, сводишь меня с ума… Ты сводишь меня с ума, детка… — наконец договаривает младший, намеренно используя запрещённый приём, предчувствуя, насколько старший близок к разрядке. Непрерывный зрительный контакт только способствует этому.       Пак взрывается, как праздничный фейерверк. Валит Чонгука на кровать, остервенелым поцелуем впиваясь в его губы. Принимается двигать тазом сам, объезжая крупный член, как прирождённый наездник.       В глазах рябит. Сознание настолько помутнено, что всё происходящее кажется каким-то отголоском реальности. Хочется стенать так громко, чтобы все проживающие в этом отеле знали, чем занимается милый хён со своим сексуальным донсеном.       — Пожалуйста… — хнычет блондин, кусая младшего за нижнюю губу, по привычке пытаясь зацепиться за колечки пирсинга, которых сейчас нет.       Ослабшими руками Чимин хватается за тёмные волосы на его макушке, утыкаясь носом ему в скулу. Грудные клетки соприкасаются, влажный член между их животами скользит, неустанно стимулируемый твёрдым прессом.       — Пожалуйста, Чонгук-ах… — просит и просит Чимин, сам не понимая, что конкретно вкладывает в просьбу.       Чтобы всё это быстрее закончилось? Или наоборот, чтобы это не заканчивалось никогда?       Ладони младшего скользят по хрупкому стану, оплетают талию, прижимая ближе к себе. Укладывая те на упругие ягодицы, Чонгук начинает двигаться сам. Тягучие плавные толчки сменяются на более хаотичные, резкие. Шлепки влажной кожи о кожу будоражат сознание. Чудесный хён так хорошо принимает его член, что Чонгук не может не сообщить об этом вслух, что только раззадоривает обоих.       Внутри всё натянуто до предела. Мышцы горят так сильно, что, кажется, они оба завтра будут передвигаться с трудом, если вообще смогут подняться с постели утром. Однако это не то, что заставляет кого-то из них сбавить темп или остановиться. Наоборот.       — Чимин-а… — сипит брюнет, цепляя зубами линию челюсти старшего, который жмётся к его груди, как маленький котёнок.       Ощущать тяжесть тела Чимина на своём и жар его нутра, которое с каждой новой фрикцией вынуждает Чонгука до скрипа стиснуть зубы — всё это не оставляет ему ни единого шанса, ни малейшего выбора.       — Д-давай… — коротко отвечает блондин, понимая, что из уст младшего только что прозвучало предупреждение.       Он сжимает его плоть внутри себя, заводит руку назад, чтобы ладонью нащупать поджавшиеся яички и слегка поиграть с ними, что подводит младшего к краю. Хриплый стон смешивается с каким-то утробным рычанием, вынуждая Чимина чуть ли не пискнуть от восторга: Чонгук под ним так красив, что глаз оторвать невозможно.       Дикий взгляд чёрных глаз подначивает стараться лучше, усерднее, что старший и делает, продолжая подмахивать бёдрами. Чоновы пальцы сжимают его ягодицы с такой силой, что, кажется, синяки после будут сходить несколько дней. Физическая боль так деликатно граничит с удовольствием, что элементарно дышать становится трудно.       Как и просил Чимин, Чонгук не выходит, когда оргазм настигает его, спускает внутрь, вжимая упругую задницу обессилевшего хёна в свои бёдра только сильнее.       Густое вязкое семя заполняет блондина до краёв, дополнительно стимулируя чувствительную точку. Теперь шансов не остаётся и у него. Голосовые связки едва функционируют, из груди вырывается беззвучный стон, распухшие губы застывают в приоткрытом состоянии. Крупная дрожь проходится по нему, словно раскат грома, вынуждая задержаться в одном неподвижном положении, чтобы пережить очередной яркий оргазм. С Чонгуком всегда только так: до цветастых пятен перед глазами, до неопределенной степени опьянения.       Член, зажатый между телами, орошает жемчужно-белой жидкостью их животы и грудь. Удовольствие накатывает яркой вспышкой. В голове становится так пусто, так легко. Тело дрожит в судорогах, будто речное течение захлёстывает, сносит Чимина под своим напором. Но Чонгук не даёт увязнуть, держит крепко, прижимая любимого хёна к себе. Продолжает толкаться, но уже в более медленном, размеренном темпе, намеренный продлить и своё удовольствие, и удовольствие старшего.       Так и не сомкнув глаз, Чонгук с упоением наблюдает за искажённым от наслаждения лицом Чимина. Его мини-хён, который так любит командовать и контролировать, теперь едва пребывает в сознании, весь румяный и взмокший от того, как донсен хорошенько постарался, выбивая из его капризной задницы всю напускную дурь.       Сердце тарабанит по рёбрам, сбитый ритм никак не может прийти в состояние покоя.       Слегка опавший член брюнета продолжает пульсировать внутри Чимина, собственная плоть по-прежнему соприкасается с его твёрдым прессом. Несмотря на то, что стимуляция и там и там едва ощутима, после полученного оргазма она приносит слегка болезненное удовольствие, чего, собственно, и добивался Пак, когда просил младшего не выходить из него. Чувство наполненности дарит умиротворение, убаюкивает.       Тело Чонгука настолько тёплое, крепкое и упругое, что старший был бы совсем не прочь пролежать так целую вечность. Нежные касания его ладоней, лёгкие поцелуи его ласковых губ, тихие причитания о том, насколько прекрасен его хён — Чимин превращается в растаявший шарик мороженого, растекаясь по лежащему под ним донсену сладкими липкими подтёками.       Чонгук не против. Наслаждаясь невесомыми прикосновениями миниатюрных пальцев, которые нежно перебирают его волосы, прокладывают дорожки от родинки к родинке на его лице, он наконец ощущает себя сытым.       — Не засыпай… — тихо говорит младший, замечая, как веки хёна намереваются сомкнуться.       Тела остывают, выступившая испарина холодит. Нужно доползти до ванной, привести и себя, и Чимина в надлежащий вид, чтобы затем спокойно лечь в постель. Ужин, видимо, отменяется, потому что в голове кроме мыслей о долгожданном полноценном сне больше ничего нет.       — Чимин-а… — шёпотом зовёт Чонгук, проводя ладонями по спине хёна. — Детка… — снова пробует младший, когда спустя несколько секунд тот не даёт ответной реакции.       Хриплый смех вибрацией разносится по поверхности груди. И внутренности от этого затапливает каким-то небывалым теплом.       Всё это кажется таким правильным: находиться здесь, в этом месте, в этой стране, рядом со своим чудесным хёном; ощущать мерное сердцебиение под его грудной клеткой, чувствовать жар и мягкость его кожи, отвечать на его тягучие поцелуи. Будто и не было тех лет между первой поездкой и нынешней. Много чего изменилось, но, к счастью, между ними всё осталось прежним.       — У меня нет сил, Гук-а, — мурчит блондин, зарываясь носом младшему в висок.       От Чонгука так приятно пахнет, и Чимину очень хочется пахнуть так же, как он. Поэтому старший принимается водить носом по его взмокшей коже, собирая остатки запахов: там и виски, и шампунь, и кондиционер для белья, но, что вызывает наибольший восторг, — его собственный запах. Он так гармонично сочетается с запахом Чонгука, что голова вновь начинает идти кругом.       Мягкая улыбка трогает губы младшего. Чимин всегда становится таким ласковым и трогательным, когда Чонгук как следует поработает, удовлетворяя все прихоти своего несносного хёна.       — Я сделаю всё сам, — обещает донсен, оставляя короткий поцелуй на нежном местечке под подбородком блондина. — Теперь тебе от меня не отвертеться, хён… — продолжает осыпать лёгкими поцелуями влажную кожу, постепенно поднимаясь к его притягательно припухшим губам. — Душ придётся принимать вместе, — сообщает с непритворной радостью, наблюдая за тем, как чиминовы глаза превращаются в красивые полумесяцы из-за широкой улыбки.       Миниатюрные пальцы цепляют подбородок донсена, вынуждая остановиться. Чонгук недовольно мотает головой, хочет продолжить своё увлекательное занятие, осыпая лицо хёна поцелуями, но тот не даёт.       — Так значит, — флиртующим голосом щебечет Пак, — ты из тех, кто всегда добивается своего, а? — спрашивает забавы ради, продолжая влюблённо улыбаться, потому что по-другому даже не может, смотря на младшего.       Чонов взгляд беззастенчиво блуждает по лицу старшего, никак не угомонится, пристально рассматривая всё до мельчайших деталей. Восхищение своим хёном захлёстывает его, делает по-настоящему одержимым.       — Гук-а… — тянет довольным тоном Чимин, замечая как тот снова зависает на нём.       Этот большой ребёнок неисправим.       У Чонгука в горле застревает ком. Глаза своевольно начинают слезиться. Он ничего не может с собой поделать, сколько бы ни пытался.       Чонгук нуждается в Чимине. Но эта нужда из года в год разрастается до каких-то невообразимых масштабов. Ему и самому порой становится страшно от того, насколько он влюблён в своего хёна, на что он готов пойти ради него. Но ни для кого из них это не кажется глобальной проблемой. Потому что взаимно. И пока Чонгук знает, что это является таковым, оно таковым и будет.       — Я люблю тебя… — бормочет брюнет, понимая, что уже сейчас не справляется. — Я так люблю тебя… — горячие слёзы скатываются по вискам, ладони оплетают тонкую талию хёна, прижимая к своему телу, отчаянно пытаясь сократить расстояние до минимума.       Чимин не поспевает за происходящим. Он знает, насколько младшему сложно, насколько он раним, когда им приходится расставаться на длительное время из-за графиков, когда кто-то или что-то вынуждает Чонгука сохранять границы, держать себя в узде, когда дело касается его хёна.       Сердце сжимается в болезненном спазме. Чимину невыносимо смотреть на слёзы младшего. Он перехватывает ладони Чонгука, пытаясь отстраниться, чтобы успокоить своего большого ребёнка.       — Э-эй, малыш… — мягко зовёт блондин, отрывая корпус от торса донсена, нависая над его сильным телом.       Слегка приподнимает таз, позволяя до конца не опавшей плоти выскользнуть. Ощущать пустоту внутри себя неприятно. Постепенно остывающее семя вытекает неторопливо, из-за чего беспорядок, который они устроили, превращается в настоящий хаос. Не то что чтобы Чимин жалуется.       — Посмотри на меня, Чонгук-а… — просит старший, накрывая ладонями пунцовые щёки донсена.       Кисточки тёмных ресниц слипаются от влаги, превращаясь в причудливые треугольники, когда Чонгук всё-таки открывает глаза по просьбе хёна. Тёплый взгляд карамельных глаз успокаивает моментально. Миниатюрные пальцы Чимина стирают выступающие слёзы и этот жест заботы кажется Чонгуку настолько интимным, что грудь раздирает новым приступом боли. Младший оплетает тонкие запястья блондина своими пальцами, задерживая его ладони у своего лица. На что Чимин коротко улыбается, а его обеспокоенный взгляд непрестанно блуждает по лицу напротив.       — Всё будет хорошо, Гук, — шепчет Чимин, склоняясь ниже, чтобы упереться своим лбом в чужой. — Мы справимся… — его лицо смещается чуть левее, чтобы оставить тёплый поцелуй на скуле брюнета. — Вместе, — добавляет так тихо, что младший едва может расслышать.       Сколько усилий они приложили, на что им пришлось пойти ради того, чтобы отправиться на службу вместе — плюс один к списку, из-за которого этот год выдался настолько сложным. Но они справились. Преодолели все трудности, пережили мучительное расстояние и разлуку, перетерпели изматывающие графики и множественные репетиции, многомесячную подготовку к выпуску сольных проектов. И плодотворная работа не заставила себя долго ждать, о чём кричат чарты и рейтинги.       Но в круговерти подготовки не прошло ни одного дня без раздумий о том, что будет дальше. Весь этот год в головах у обоих беспрерывно крутился только один вопрос: «как?». Как попасть на службу вместе? А в случае провала плана совместного зачисления, как пережить столько времени порознь? Полтора года это не те несколько дней, недель, месяцев, что им приходилось разлучаться. Полтора года — это чёртовы полтора года. И не просто где-то, а в стрессовой, незнакомой обстановке.       Чонгук ежедневно засыпал и просыпался с этой мыслью, она глушила собой остальные абсолютно неважные вещи. Чимину было тяжело наблюдать, как младший терзает себя, как он страдает от бессонницы, постоянно пребывая в размышлениях о разлуке. Он и сам не имел ни малейшего понятия, как сможет справиться с этим. Сможет ли вообще?       Чимин нуждается в младшем настолько же отчаянно и всецело, как Чонгук нуждается в своём хёне. Он изо всех сил старался не думать о негативном исходе событий, утешая и поддерживая донсена. В голове даже не укладывалась мысль о том, что ему придётся провести столь продолжительный срок вдали от его милого Чонгук-и. От его Чонгук-и, который постоянно заботится о нём, называя своим маленьким хёном. От его Чонгук-и, нахождение рядом с которым приравнивается к пребыванию в каком-то отдалённом месте, миру, где существуют только они.       Это как оторвать от себя кусок и выбросить, а затем непрестанно внушать себе, что так и должно быть.       Не должно.       Маленький хён идёт в комплекте со своим большим донсеном. По-другому никак, увы.       — Мы будем вместе… — причитает Чимин. — Я и ты… Ты и я… — продолжает говорить едва слышно, спускаясь ниже, чтобы поцеловать Чонгука в родинку на носу. — Всё остальное не имеет никакого значения, не несёт в себе никакого смысла, — заклинает.       Эти важные слова становятся для Чонгука освобождением. Самый драгоценный человек будет рядом с ним на протяжении всего пути, пока они будут проходить военную службу. Нога об ногу, как бывает всегда, когда они проходят через трудности.       — Я люблю тебя… — прерываясь на тихие вздохи, Чимин отвечает на бесчисленное признание Чонгука. — Навсегда.       Внутри всё взрывается. Этих эмоций, этих чувств, этой любви внутри Чонгука так много, что она беспощадно переливается из-за краёв, порой нарушая его душевное равновесие. Чимин помогает, контролирует, чтобы всё было на месте, облегчая его муки и терзания.       Чонгук отчаянно хочет раствориться в объятиях старшего, растаять от его пылких поцелуев. Ни того, ни другого Чимин не жалеет, отдавая себя без остатка. Младший льнёт к нему, к его телу, словно маленький щеночек, всецело нуждающийся во внимании любимого хозяина.       Тонкие руки хёна оплетают шею Чонгука, уже оторвавшего корпус от матраса и принявшего сидячее положение. Ощущение тяжести его тела на своём чувствуется настолько правильным, нужным, что все негативные, гложущие мысли, которые в остатке преобладали в голове Чонгука, отпадают сами собой. Думать ни о чём больше не хочется. Только они, только его чудесный хён, только их маленький отпуск и ничего больше.       — Посмотри, — Пак отрывается от влажных губ со вкусом соли, пытаясь вдохнуть немного воздуха, прежде чем снова примкнуть к Чонгуку с вожделенным поцелуем, — какой беспорядок мы устроили… — ладонь его спускается ниже, любовно мажет по крепкой груди.       Чимин, перехватывая чужую руку, укладывает её на испачканный участок, намеренно задевая собственное семя, чтобы растереть ещё тёплую жидкость по поджарому животу донсена. Горячее дыхание опаляет шею, когда, удерживая широкую ладонь в своей, блондин беззастенчиво скользит ниже, пытаясь заставить Чонгука обхватить его член. Младший моментально пресекает действие.       — Мы? — в изумлении вскидывая брови, переспрашивает Чонгук.       Хриплый смех вынуждает кожу старшего покрыться колкими мурашками. Не прошло и пяти минут, которые они уделили сантиментам и эмоциональному разговору, как погасшее пламя и страсть вновь начали разрастаться до невообразимых масштабов.       — Но разве не ты являлся зачинщиком всего этого безумства, Чимин-а? — интересуется Чонгук, поднося свою испачканную ладонь к плюшевым губам.       Приоткрывая собственный рот, донсен намекает на то, чтобы блондин повторил действие. Чёрные глаза блуждают по разнеженному лицу, терпеливо ожидая.       Чимин повторяет. Пресно-солоноватый привкус оседает на корне языка, вынуждая его шумно сглотнуть.       Чонгук хищно облизывается. Кадык его плавно скользит вниз, вынуждая мелкие капельки пота скатываться по мощной шее, собираясь в притягательной ямке между ключиц. Понаблюдав за этим несколько долгих секунд, Пак поднимает взгляд, пересекаясь им со взглядом младшего.       У того в горле застревает вздох. Дьявольский блеск карамельных глаз ослепляет.       Чимин включается в игру моментально. Но он не может не признать, что младший не застал его врасплох своим действием. Разве его любимый донсен несколько мгновений назад не был мил и любезен с ним? Разве не он смотрел на него с щенячьим восторгом и немым благоговением? Почему же сейчас милый Чонгук-и смотрит на него своим чёрным твёрдым взглядом, сосредоточенно проводит влажными пальцами по его губам, планомерно погружая в его рот фалангу за фалангой?       Ему, чёрт возьми, нравится это. Чимин покладисто принимает всё, что ему дают. Потому что он обожает тёмную сторону Чонгука, его поддразнивания и то, как тот из раза в раз уличает его в бесстыдстве и несносности.       — Какой послушный хён, — с придыханием говорит Чонгук, неотрывно наблюдая за тем, что вытворяет Чимин.       Старший только мычит в ответ, совершенно не понимая, как они перешли к столь пошлому безрассудству после довольно трогательного момента.       Чонгук не может прекратить. Собственные пальцы будто не слушаются его, разум совершенно отключается, когда он неотрывно смотрит на то, как влажный розовый язык скользит во рту хёна, а распухшие от поцелуев губы плотно обхватывают его фаланги, медленно посасывая.       — Чёрт… — непроизвольно срывается с уст. — Напрашиваешься на второй раунд, да? — спрашивает Чонгук, ощущая как в паху начинает сладко тянуть.       Ему всегда достаточно нескольких минут, чтобы оправиться после оргазма. Особенно если Чимин начинает проворачивать подобного рода трюки.       Молодой организм в сочетании с одним соблазнительным раздражителем, который невинно хлопает ресницами прямо сейчас, продолжая влажно проводить языком по чувствительному участку между пальцами, заставляет Чонгука крепче стиснуть зубы, подавляя хищное рычание, рвущееся из груди наружу.       — Может быть, — неопределённо отвечает блондин.       Припухшие покрасневшие губы хёна блестят от слюны, перетягивая всё внимание на себя. Чонгук не в силах сдержаться. Целоваться хочется до умопомрачения. Поэтому он спешит воплотить в реальность своё навязчивое желание, не встречая никакого сопротивления со стороны Чимина.       Подхватывая старшего под стройные бёдра, он поднимается с постели, ощущая, как тонкие пальцы впиваются в его шею. Чонгук взмывает в воздух со своей ношей, будто Чимин вовсе ничего не весит, словно ему и не нужно прилагать особых усилий — что по факту так и было.       — Такой сильный… — воркует Пак, проводя по напряжённым мышцам донсена, пока тот сосредоточенно следует до ванной комнаты.       Блондин в очередном поцелуе ощущает, как губы Чонгука расплываются в улыбке, когда он всё продолжает расхваливать его, лениво блуждая ладонями по бронзовой коже.       — Такой сильный для своего хёна, да? — дразнится Чимин, утыкаясь носом во влажный висок донсена, пока тот отчаянно пытается открыть дверь душевой кабины.       Чимин бросает короткий взгляд на отражение в большом зеркале над раковиной, замечая последствия несдержанных утех: задница пострадала сильнее всех, что вполне предсказуемо. Краснота от шлепков постепенно сходит, но следы от пальцев и укусов только расцветают багряно-фиолетовым цветом. Они будут заживать неделю как минимум, служа неким напоминанием. У Чонгука как раз график сразу после их мини-отпуска, поэтому всё время его отсутствия Чимин будет развлекаться с метками, отслеживая, как скоро они пройдут и фантазируя о всяком.       — Да, — серьёзно отвечает Чонгук, когда, наконец, распахнув дверь душевой кабины, аккуратно опускает старшего на кафель. — Только для своего хёна, — добавляет следом, дотягивается рукой до смесителя и включает воду.       Тёплые капли орошают два обнажённых тела, которые никак не могут отлипнуть друг от друга. Чонгук не теряет ни секунды, прижимая хрупкую фигурку к стене, взгляд его устремляется на разнеженное лицо, покрытое чудесным румянцем.       Ему и слов не хватит, чтобы выразить, что он чувствует в такие моменты. Единственное желание, которое преобладает внутри его души, — быть рядом. Всегда. Видеть улыбку Чимина, любоваться его глазами-полумесяцами, быть причиной его смеха, касаться, целовать, делать всё, чтобы хён был счастлив рядом с ним.       Чимин замечает. И ему искренне хочется, чтобы Чонгук, наконец, отпустил себя.       — Ты слишком много думаешь… — тихо говорит старший, мягко проводя влажной от воды ладонью по щеке донсена.       Тёмные волосы намокают под непрерывным напором, пряди липнут ко лбу. Кисточки длинных ресниц слипаются, вызывая в груди Чимина трепетное тепло.       — Оставь всё это… — пальцы зарываются в загривок, приближая лицо Чонгука к своему. — Неважное, ненужное… — вторая рука ложится на грудь, там, где в размеренном темпе бьётся его сердце. — Оставь… — шёпотом просит Чимин, своей просьбой проникая мальчишке куда-то глубоко в подкорку сознания.       Чонгук бессилен. Он оплетает талию хёна, ощущая потребность быть ближе, теснее к родному телу. Удивительно, насколько Чимин тонко чувствует его внутренние порывы. Взгляд карамельных глаз окутывает лаской и заботой, тёплые губы оставляют трепетный поцелуй в уголке его рта.       Ведь нет ничего правильнее в этом мире, таком большом, громоздком и хаотичном, где один маленький хён способен умертвить все его терзающие душу сомнения и развеять грозовые тучи над головой.       Чонгук оставляет. Оставляет, как и просил Чимин.       Ворох гнетущих мыслей стекает в водосток, освобождая место в голове для более важного, ценного.       Своего хёна, например.