An infuriating facination

      — Amabo, Amabis, Amabit, — Мишель сделала паузу, нервно теребя руки за спиной. Она злилась на себя за то, что не запомнила остальные спряжения. Месье Дюиляр отчитал её за то, что она не смогла проспрягать глагол «любить» в futurum перед всем классом.       Хуже всего было то, что она знала все остальные! Мишель потратила столько сил, чтобы выучить и понять предмет, но теперь, на глазах у всех и под строгим взглядом месье Дюиляра, она вдруг замолчала.       Мишель прекрасно понимала, что большинство школьных предметов даются ей гораздо труднее, чем другим — запоминание дат по истории, произношение на английском и прочие вещи — казались ей непосильными и требовали почти вдвое больше сил на подготовку по сравнению с братом, но латынь была тем предметом, который она понимала немного лучше, чем другие.       Именно здесь она должна была показать им, на что способна. Мишель чувствовала, что ей нельзя быть худшей ни по одному из предметов, ведь ей нужно было доказать своё право быть здесь. Она видела, как издевательски смотрели на неё мальчишки, когда класс узнал результаты контрольной, а у неё был самый низкий балл среди одноклассников, и Мишель готова была сделать всё, чтобы больше не испытывать подобного.       Это напомнило ей о том, что родители всегда ждут от неё плохих результатов в учёбе, и, если бы всё зависело от них, она бы работала в магазине до конца своих дней.       Мишель постаралась сосредоточиться на задаче, а не на взглядах окружающих. Декамп почему-то смотрел на неё странно пристально, должно быть, осуждая за то, что она не помнит спряжение глагола. Она знала, что он состоит в лингвистическом клубе и, скорее всего, мог бы проспрягать любой глагол даже во сне. Она попыталась представить себе табличку в их книге про futurum: mus, tis, unt, верно?       — Amabimus, Amabitis и um Amabunt? — неуверенно произнесла она. Месье Дюиляр выглядел настолько довольным, насколько это было возможно, то есть несильно, и предложил ей сесть на своё место, что она с облегчением и сделала.

***

      Весь оставшийся день она чувствовала, как в её сердце расцвела маленькая победа, и это было потрясающе — хоть раз сделать что-то правильно. Она шла через двор, направляясь домой. Симон сказала что-то о встрече с кем-то и уже ушла.       Шарль пошёл следом за ней и начал идти в её темпе.       — Мишель, — бодро произнёс он, — я не знал, что ты хорошо знаешь латынь, особенно когда тебя поставили в неудобное положение на уроке.       Мишель была потрясена: она хорошо знала латынь?       — Я просто старалась изо всех сил.       Шарль кивнул и прокомментировал:       — Тебе стоит подумать о вступлении в лингвистический клуб, нам нужно больше людей.       Почему он спрашивает именно её — девушку, да ещё ту, из-за которой его лучший друг лишился глаза?       — Спасибо, я подумаю, — пробормотала она.       Шарль улыбнулся ей и зашагал к Джозефу, который стоял у велосипедов. У него было напряжённое выражение лица со сведёнными вместе бровями, и она не могла понять, злится он на Шарля или нет. Может быть, они просто очень хотели, чтобы в их клубе было больше людей. Наверное, так и есть, подумала она.       Позже, когда она стояла в мясной лавке своих родителей и протирала витрину, как делала всегда, ей пришла в голову мысль. А что, если ей вступить в клуб? Она могла бы доказать своей семье, что способна достичь чего-то большего. Да, это означало бы проводить с Джозефом больше времени, чем она считала нужным, но когда она представила, как доказывает своей семье и одноклассникам, что может быть частью чего-то значимого — её опасения по поводу Джозефа рассеялись.