О кофе и о любви

Только пепел знает, что значит сгореть дотла.

Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперёд:

не всё уносимо ветром, не всё метла,

широко забирая по двору, подберёт.

Иосиф Бродский.

      Париж не нравится Валерке с первого шага. Того самого, который он, всегда уверенно держащийся в седле и вообще проблем с координацией не испытывающий, неловко делает на перрон Северного вокзала, позорно оступившись на вагонной подножке. Как салага-переросток, право слово. И ведь не под гнетом напирающей из тамбура толчеи, не по чьему-то злому умыслу или людскому нетерпению. Будто и вправду толкнул кто в сторону… если бы толкал со стороны перрона, конечно, что было совершенно не так. Предчувствие чего-то — вряд ли дурного, просто важного — проносится в голове и неуверенно царапается внутри, но Мещеряков ко всяческим там предвестьям перемен непоправимо и осознанно глух. Вот интуиции своей, не раз спасавшей его во время войны, да и потом тоже, Валерка доверять привык. И интуиция ему прямо сейчас подсказывает, что Париж Парижем, но задержится он здесь надолго. Ниточка, которую подбросил в управлении товарищ Смирнов еще несколько месяцев назад, наконец, вывела их четверку к старому знакомцу, поручику Перову, нагло обосновавшемуся во Франции и контролирующему оппозиционную печать. Масштаб организации был неясен, проработку объекта требовалось производить на месте, и к недовольству Валерки, тайком подучивающему французский еще со времен Крыма безо всякой явной к тому причины, служебной командировкой по весне обрадовали именно его. То ли начальство про его упражнения во французском прознало, то ли требовался хотя бы полуинтеллигентный сотрудник, но назначение не обсуждалось и обжалованию не подлежало. Ксанка хлопнула его по плечу дружеским жестом, Яшка хохотнул, мол, гимназия, бредили твои великие классики всякими заграницами — теперь вот твоя очередь круассаны по утрам уминать, Даня просто ничего не сказал, потому что, кажется, и рад был бы оказаться на его месте… Проводили на вокзал, постояли, смотря вслед поредевшей тройкой — и, бывай, товарищ Мещеряков, вперед, в неизвестность, где противник не дремлет, так что тебе уж точно будет не до изысканной выпечки, хорошо если на бегу что-то перехватить успеешь. А теперь вот еще добавилось смутное чувство, что Париж его обратно с разворота… то есть уже с вокзала выпинывает. Но с городом и вправду не складывается: то не находится свободного такси, и это в столь людном месте, а когда все же находится, везут Валерку такими кругами, что поездка оборачивается ему в кругленькую сумму. И это уже на неприличествующие советскому человеку отголоски трепетной интеллигентской натуры и излишнюю мнительность не спишешь. Париж не прибавляет любви к себе и в дальнейшем. Исправно бьет по лицу дождливой моросью, задумчивым ожиданием, пока Мещеряков спешивается в квартале от гостиницы (хотя таксист уверял, что во-оон тот дом — и есть отель, просто надо обойти с торца). Обошел, как же. Еще и новехонький рукав пиджака в побелке основательно обтер, не заметив, что стена у дома свежая. Валера и рад бы отмахнуться от скребущих сомнений, что не к добру, неспроста это, что всеми силами отторгает его город, но не может. Потому что вот именно такое предчувствие касаемо городов его покамест никогда не обманывало. Когда переехали в Юзовку, Мещеряков, конечно, для всяких там предвестий и тревожно екающего сердца был слишком юн, чтобы воспринять всерьез. И то кольнуло: все, Валерочка, вот теперь твой дом родной. Дворовые ребята, которым ты никогда не станешь истинно своим, да речка подземная, местное промозглое место сборищ — вот и все развлечения. А о Петербурге забудь, как бы оно могло там быть. Не про тебя история. И с Ялтой… тоже. Глянулась она ему еще с кормы фелюги, смурно приветливая, на рассвете только общим силуэтом и различимая. А чувство было, что свежестью стойкой дохнуло, как по весне с ветки кожицу обрываешь. Кто ж знал, что через неделю он себя именно такой оголенной веткой и ощутит, и причиной тому будет отнюдь не летний, дышащий августом город. И щеку, ободранную чем-то оскольчатым, печь будет тоже не из-за взрыва. А взгляд темных глаз помниться будет ещё очень долго: приходить и во снах, и в выморочной засаде, и когда просто уже падаешь от усталости в перебиваемую реальностью дремоту. Взгляд Перова поверх бокала вина, который он, прячась за газетой в сомнительном прибежище мигрантов — ресторане «Корнилов» — ловит краем глаза уже вечером, удачно проверив первую же позицию в списке эмигрантских явок, тоже настраивает на ворошение былого и обстоятельную препарацию собственной памяти. У Овечкина, вопрошающего о Петербурге тогда, в бильярдной, когда Валерка честно предлагал ему сомнительную сделку: «Неужели это никогда не повторится?» — взгляд был вот точно такой же. Малость потерянный, откровенно тоскливый и исполненный разочарований неясно в чем. Только чего Перову-то теряться. Он, в отличие от штабс-капитана, преступно жив, в Париже вполне здравствует и революционной хватки не растерял, взявшись сбивать юные и не очень умы с пути истинного силой не нагана, а слова. Валерка сопровождает Перова, так его и не заметившего, от ресторана, благоразумно держась позади, но поручик, как назло, в редакцию не заходит и вообще в тот вечер ни с кем подозрительным не встречается, не считая того, что в десятом часу посещает некий особнячок с башенкой, где и остается до утра. О цели визита догадаться нетрудно: вот Перов закрывает за собой входную дверь, вот в одном из окон вспыхивает свет, и явно женский силуэт приближается к стеклу, чтобы задернуть шторы… а потом свет гаснет. Валера для порядка торчит у особняка с полчаса, глядя снизу вверх на потемневшее окно с чувством откровенной тоски и почему-то — легкой зависти, да и отбывает восвояси. Возвращается спозаранку, к пяти, и беспечно подсчитывает облака на небе, прикидывая их траектории, пока из двери особняка не выскальзывает объект его наблюдений. По чести сказать, отдохнувшим поручик не выглядит ни на грош, напротив, забот будто бы даже прибавилось, слишком уж нервно теребит он узел галстука, когда садится в таксомотор. Валерке откровенно везет, что рядом находится пустое такси, а вот с тем, как выразить цель своего броуновского метания вон за той вот машиной впереди везет уже меньше. К счастью, наспех придуманная история, что с господином в преследуемом такси они случайно перепутали портфели давеча в парикмахерской, благосклонно принимается таксистом в качестве несуразной легенды. Так что никуда Перов от Валерки и в этот день не исчезает. Мещеряков застает его обедающим в компании с каким-то сальным господином в уродливом котелке на голове, и судя по его эмоциональным, хотя и односложным выкрикам на русском, поручиком и впрямь затевается нечто грандиозное. Валерка, тщетно греющий уши в отдалении, чуть передвигает стул, дабы греть их чуть менее тщетно… и ойкает, потому что ножка стула коварно подламывается. Пока к нему подлетает официантка, пока он перебазируется на стул напротив, в подобных коварствах покамест неуличенный, все не может отделаться от мысли, что произвел слишком уж много шума, чтобы остаться незамеченным. Но осторожный взгляд через плечо паранойю несколько притупляет: поручик лениво расправляется с брокколи и сбегать не спешит. Напротив, спокойно довершает трапезу, спокойно прощается со своим спутником и спокойно идет… да, идет в направлении редакции, ну наконец-то. Валерка готов даже станцевать по такому случаю что-нибудь жизнеутверждающее, но только стискивает зубы и скользит вслед за поручиком молчаливой тенью. Потом станцуем. А Перов идет себе свободной и легкой походкой, но до цели все никак не может дойти, заглядывая по пути то в одну лавчонку, то в другую. Валерка уже малость притомился прятаться то в отрезах ткани, то в мехах, то еще в какой чертовщине, а поручик все не унимается. Дергает на себя ручку «Магии эссенций» — и на следующие пять минут погибает для наблюдения, изредка проявляясь в россыпи каких-то пузырьков, как совершенно чуждый интерьеру элемент. Магазинчик слишком мал, чтобы зайти следом и прикинуться задумчивым покупателем, так что Валерка сердится, но ждет. Ждет пятнадцать минут, двадцать, полчаса… по истечении почти часа из магазинчика выходит тучный старик и запирает за собой дверь. Магазин закрывается. Минуточку… что, закрывается? Мещеряков, полный мрачного знания, обходит треклятую лавку с торца — и, уже ничуть не удивленный, обнаруживает там неприкрытую дверь черного хода. Перов ушел по всем правилам разведки, что означает одно из двух: или же поручик заметил за собой хвост и, особо не разбираясь, кто там бродит за ним след в след, хвост элегантно сбросил, или же он прекрасно в курсе не только факта слежки, но и личности своего преследователя. Хорошо бы первое. Еще хорошо бы понять, куда Валерку Перов коварно завлек. От исторической части города Мещеряков сейчас непоправимо далек, на это скудного знания топологии местности вполне хватает. Как и на понимание, что кружить ему по лабиринту города долго, на улицах, как назло, отчего-то безлюдно. Да и стыдно Валерке помощи просить — сам заплутал, сам и будет выпутываться. Так Валерка думает первые полчаса. Вторые полчаса, растеряв былой пыл и весьма поумерив шаг, думает иначе, но все кажется, что вот этот вот широкий проспект точно выведет его в центр. Или вот та петляющая улочка. Не выводят. Мещеряков не то что замерз, но основательно продрог. Сменяющие друг друга улицы выводят его в новый тупик, вынуждая раз за разом поворачивать обратно. Неприглядная мощенка вьется лентой дороги под ногами, и, повстречав его с различимой даже в потемках — и тонко пахнущей шиповником красной магнолией, смилостивившись, не бросает в очередной тупик, а выводит через узкий проулок на вполне чистенькую улочку, за которой, хотя и в отдалении, пульсирует артерия города. Первым Валера ощущает облегчение, хотя разум и подсказывал, что бродить лабиринтами Минотавра вечно он не может. Вторым приходит запах, неожиданный здесь и сейчас. Умопомрачительно, до сладких спазмов в желудке, с утра не довольствовавшегося ничем, кроме бутерброда, пахнет кофе. Валерка, менее всего предполагавший, что кофейное столкновение, точнее, потенциальное столкновение его так дезориентирует, поразмыслив, соблазну решает не противиться, а на полчаса поддаться: взбодриться не помешает. Перов все равно уже исчез, вечер непоправимо ничем не занят, да и нечего Валерке и дальше таскаться хвостом за поручиком совершенно без вдохновения. Кто ж так без порывов души шпионит?