О кофе и о любви

Если еще на подходе к кафе Валерка уже покорен доносящимися оттуда ароматами, то действительность по ту сторону двери, куда он спешно ныряет, поражает его не меньше. В кафе не протолкнуться, особенно у кассы. Хотя лица у стойки не пестрят нарядами всего спектра цветов, безошибочно выдающего туристов, да и говорят все больше по-французски, без акцента. Наверное, это кафе, что называется, «для своих». Маленький и уютный мир, куда чужакам хода нет. Разве что залетным разведчикам, перепутавшим кафе с кабаком, ну так на ошибку быстро укажут, как и на дверь. Разумеется, никто Валеру не выгоняет, но подспудное ощущение, что забрел на чужую территорию, улетучиваться не желает, и Мещеряков озирается в поисках комфортного места, чтобы не стоять дальше у двери, как неопределившийся осел. Осматривается, отсекает шумные или просто занятые столики — а сам по старой военной привычке делает выводы. Беспечность людей, приходящих сюда переждать минутку, обсудить последние новости, просто подумать — поражает. Нет, он, конечно, не рассчитывал, что кофейня в этот вечерний, и, как он заметил, последний рабочий час будет абсолютно пуста. И тем не менее. Вроде как тупиковый переулок, должно быть немноголюдно, а вот поди ж ты. Зато дальний столик у окна, облюбованный еще в дверях по причине соседства с разлапистым фикусом, вдруг оказывается свободным, и Валерка спешит занять его, пока кто-то еще не заметил перемен. Бездумно рассматривает призывно зовущую всем многообразием круассанов и рогаликов витрину, но выпечки ему не хочется, хочется почему-то двух противоположных вещей — выдохнуть и побежать себе дальше и остаться и не бежать никуда. Рациональная часть борется с задавленной эмоциональной, чувство долга по праву сильного — и вдолбленного на подкорку годами — в конце концов берет верх, и когда Мещеряков уже лениво-уверенно думает, что кофе, это, конечно, прекрасно, но стоит прийти сюда завтра, а сейчас все же заняться делом, без предупреждения начинается дождь. Валерка сильнее прячется за фикус, почему-то ожидая, что его выгонят, хотя с чего бы: это не он без заказа сидит, это к нему еще не подошли — когда слышит адресованное, несомненно, ему: — Определились или желаете все же ознакомиться с меню? Валера крупно вздрагивает, потому что определенно знает этот голос и эти интонации даже в их французском выражении. Он медленно поднимает взгляд. Ловит себя на совершенно дурацком желании протереть стекла очков, чтобы картина перед глазами стала более реальной. Однако проходит секунда, две — и ничего не меняется. Перед Мещеряковым, с профессионально вежливой улыбкой — немного равнодушия, немного любезности и самая толика нетерпения — стоит невозмутимый призрак. И протягивает ламинированный лист, меню, наверное. А еще он больше не сутулится. — Вы?! Но как вы… — сипло выдавливает Валера, подскакивая с места и во все глаза глядя на Овечкина, на лице которого не мелькает ни смятения, ни озадаченности… ни тени узнавания. Все та же непробиваемая вежливость и немного недоумения. Несмотря на теплую и в целом уютную атмосферу кафе, у Валерки позорно мерзнут пальцы, пока мозг наконец обрабатывает картинку до конца. Его бы и теплый свитер сейчас не спас, когда хочется укутаться в собственные эмоции с головой да обернуть их шарфом покрепче, столько там намешано: облегчение, неверие, досада, злость, грусть, снова облегчение, нет, оно все же превалирует над остальными. Жив. Жив Петр Сергеевич, не погиб в Крыму, не взорвался на самодельной бомбе аптекаря Кошкина. Жив и сейчас улыбается ему как совершеннейшему незнакомцу… что, безусловно, досадно, потому что совершенно необъяснимо и случиться не должно. — О, так вы соотечественник, — даже голос штабс-капитана звучит иначе. Мягче, доброжелательнее. Но не теплее, потому что предназначен просто посетителю. Не сопернику по бильярду, не охотнику за картой перешейка и уж тем более не компаньону в тоске о море. — Должен отметить, ваш французский весьма неплох. Но вы обознались, юноша, мы с вами незнакомы… Впрочем, это легко исправить. Овечкин Петр Серге… впрочем, Пьер Овечкин. «Ну а вас, очевидно, зовут граф Монте-Кристо, да?» — Валерка ждет этой фразы. Валере остро, вот прямо сейчас необходима эта фраза, и как же ему не по себе, когда он понимает, что не дождется. Ни ее, ни ернической ухмылки, ни многозначительного взгляда, намека на аллюзии прошлого, ни попытки отыграться. Ничего нужного. — Валерий Мещеряков, — выговаривает он непослушными губами, а перед глазами все еще стоит та давняя сцена знакомства у черного входа «Паласа», повторяющаяся сейчас бездушно и неправильно, как в кривом зеркале. — Очень приятно. Можно мне… кофе? — Кофе, — чуть усмехается Овечкин, — конечно, можно. Скажите только, какая из чуть менее тридцати вариаций вам приглянулась, — и кивает на массивную доску за стойкой, которую Мещеряков, до того старательно уводя взгляд от выпечки и подспудно, едва войдя, ожидая негостепреимства, умудрился совершенно по-идиотски не заметить. Разнообразие опций выпрыгивает на Валерку французскими надписями, повествующими, что кофе здесь можно получить классический, с молоком, с имбирем, корицей, апельсином, перцем, солью, чесно… что, с чесноком? Этот же растерянный вопрос он адресует Овечкину. — Да, это традиционный турецкий рецепт, о нем давно известно в узких кругах, массовой популярности напиток не обрел, что, впрочем, не делает его плохим выбором, особенно в такую погоду. Желаете проверить? Валера, в голове которого кофе и чеснок совершенно не хотят сочетаться, завороженно кивает, автоматически дочитывая список, где кофе предлагается испить еще с чабрецом, лавандой, лавровым листом, яйцом, мускатным орехом, гвоздикой, ванилью, медом и шоколадом. Не говоря уже о всяких именных, вроде Bombon, Yuen Yeung, каком-то кофейном лимонаде… голова от всей этой палитры предсказуемо идет кругом. Кружится она и от преступно удачной невозможности ситуации, в которой Валерка оказался. Потому что Мещеряков честно и искренне рад видеть, что его бомба не нашла свою цель. С остальным — что, как, почему — потом разберется. Как и со своей слишком уж сильной реакцией на простой факт пребывания Петра Сергеевича по эту сторону границы мира живых. Сейчас он слишком моментно счастлив. — Ваш кофе, — мягко ставит Овечкин чашку ему под локоть. — Пробуйте. Только не торопитесь, подержите немного на языке, прочувствуйте его. Будет любопытно узнать, насколько этот напиток ваш. — Полагаете, мне понравится? — следит Валера за ним глазами, чашку покамест игнорируя, хотя коварный аромат до него доносится все равно. — Это уж вы мне скажите, — коротко фыркает Овечкин и отходит от столика. А Валерка, переисполненный разбушевавшихся эмоций, хватается за кружку. Делает большой глоток и удивленно моргает. Нет привкуса пережаренных зерен или той бурды, которую в общежитии гордо именуют кофе. Это что-то поистине волшебное. Терпкая сладость, пикантность яркого чесночного аромата, неожиданно приятное послевкусие… Валера даже забывает на минуту об основном своем ошеломляющем открытии, погружаясь в открытие гастрономическое. Настолько глубоко, что пропускает мягкий смешок со стороны. Петр Сергеевич, оказывается, успел вернуться и теперь с любопытством наблюдает за поздним посетителем. Вот теперь это выражение лица человека, всецелого довольного своей работой. Таким оно у штабс-капитана и за несколько удавшихся партий подряд не бывало. У Валерки что-то екает внутри тихонько, когда он понимает — а Овечкин-то нашел свое. Вот в этом вот кафе, где он разливает кофейные сочетания с таким же пиететом, как какой-нибудь средневековый алхимик трясся бы над драгоценными пробирками с выведенными составами. Как их там именовали в народе, зельевары? Петр Сергеевич тогда кофевар. И причем отменный, как-то вычисляющий посетителей со странными вкусовыми пристрастиями и всецело им потворствующий. — Очень вкусно, — честно говорит Валера, пытливо вглядываясь в знакомое лицо. — Что здесь? — Кофе, чеснок, немного специй и толика внимания. Мещеряков невольно улыбается. Может, Петр Сергеевич его и не помнит, но навыки — навыки штаб-капитанские свои, тонкости разведки, умение юлить в ответ на прямой вопрос — он не растерял! И Валерке от понимания, что этот Овечкин все же немножко тот, ялтинский, сейчас так хорошо, что даже плохо. — Не поделитесь рецептом? — невольно просит он. А в голове всплывает другое. Давнее, незабытое, тогда с Овечкиным стойко не вяжущееся. Ну еще бы, на вторые-то сутки знакомства, в которые, как выяснилось, друг к другу они присматривались обоюдно. Когда и в какой момент разговор свернул на кофе, Мещеряков уже не помнит, но про то, что напиток этот, коварный и деликатный, можно сочетать с разными специями, если точно знать, что хочешь получить, сказал именно Петр Сергеевич. Как и про то, что молоко да сливки в кофе льют только дилетанты, но есть любопытное исключение, если горячее молоко как добавку сочетать с кардамоном. — Не поделитесь рецептом? — спросил тогда Валерка просто так. Просто в поддержание разговора и потому, что ему отчего-то нравилось видеть увлеченного штабс-капитана. Увлеченного пусть недолго, но по-настоящему. — Отчего же нет, — Овечкин улыбнулся просто и обезоруживающе. — Запоминайте. И легко, как не рассказал бы ему военные тайны, поведал о тонкостях обращения с туркой, о том, что кардамон — специя слишком капризная, с насыщенным, ярко выраженным вкусом, с которым легко переборщить (особенно если стручки, которые требуется измельчить, лежат в емкости не первый месяц) — и чего делать категорически не следует. Про то, как при сгущении пенки и первых пузырьках надо поднять турку над огнем и охладить, после чего продолжить доводить напиток до кипения, не давая закипеть по-настоящему. Про кисло-сладкий вкус такого кофе, напоминающий ему, Овечкину, августовские яблоки и почему-то Петроград. — Когда-нибудь в мирное время… что, конечно, навряд ли случится, — вздохнул Петр Сергеевич, разом завершая экскурс в прошлое и вновь становясь тем штабс-капитаном, от которого Валерке была нужна только схема, — я бы вас угостил. И оба они знали, что такое мирное время для них двоих никогда не наступит. Однако оно настало, вывернувшись так, как оборачиваются любые заветные желания — наизнанку. Волна внезапно разыгравшейся ностальгии, протащившей его по волнам памяти, столь сильна, что накрывает с головой, не выбраться. Валерка даже не сразу распознает, что ему отвечает этот Овечкин, далекий и незнакомый: — Увы. Некоторые секреты должны оставаться профессиональными секретами. Мне слишком дорого это место, чтобы своими же руками плодить себе конкурента. Вдруг у вас отыщется нераскрытый талант именно по части варки кофе? И хотя интонация дружелюбна, это несомненно и однозначно отказ. Основной же сюрприз поджидает Валеру впереди. Когда Петр Сергеевич забирает у него чашку, то случайно задевает рукав рубашки. И Валерка полыхает щеками совершенно не по возрасту, потому что — ну сколько уже времени прошло, а реакции… реакции те же, будь они неладны. Это все кофе виноват и слишком уютное сонное марево кафе. Он бездумно смотрит на табличку «Rue de l'Arbre-Sec» на стене соседнего здания… дерево, сухое, нет, засохшее, улица Засохшего дерева — и невесело усмехается, что а правильно Петр Сергеевич себе улицу для заведения выбрал, сам того не зная. И в прямом смысле, и в метафорическом, сухим деревом ведь обыкновенно виселицу называют. Меткая насмешка вышла, ведь выбрался штабс-капитан из Крыма, не словив себе ни пулю, ни петлю на шею. Да и у Дюма было что-то про эту улицу, вспомнить бы еще, что. Но на самом деле думает, вернее, старательно не думает, перебивая мысли таким вот чтением названий улиц, он о другом. О давних желаниях и скорополительных ожиданиях, которые не оправдываются. Валерка же получил, что хотел, разве нет? Штабс-капитана, не помнящего о барьерах меж ними, не смотрящего свысока по праву старшего и опытного вояки, ведущего себя безукоризненно вежливо, но все же — располагающе, что можно позже перевести в дружеское русло… Почему же единственным, что он чувствовал прямо сейчас, еще ощущая освежающее послевкусие на языке, была не радость, не удовлетворение, одна только беспомощность?