О кофе и о любви

Когда утром Валера, еще толком не проснувшись, разворачивает телеграмму, то враз ощущает себя героем романа Дюма в сюжетной арке про алмазные подвески. Вот только без флера романтизма и авантюризма. Зато с неплохой такой оплеухой реализма. В самом деле, сколько там выпало д'Артаньяну на путь туда и обратно, дабы забрать безделушку раздора и обрести благосклонность королевы, равно как и дать Констанции лишний повод утвердиться в своей любви к нему? Десять дней? Полноте, это почти вечность. У Мещерякова не осталось и полных двух суток: в виду отсутствия нужных новостей его вызывают в Москву. Послезавтра утром. Все его существо, вмиг вмерзшее в ступени гостиницы от таких новостей, кричит о том, что подвески, тьфу ты, документы надо найти немедля, пока эту телеграмму еще можно оспорить, пока еще можно остаться дольше, остаться дальше. Рациональная же часть, напротив, смиряется подозрительно быстро, не тратя ресурсы на истеричные метания. Поручика он не найдет, если тот сам не явит себя пред мрачно ищущие очи Валерки, а, учитывая, на какой ноте взаимной любезности они давеча расстались, вернее всего — не явит вовсе. Значит, нужного Валера так и так не получит, хоть бегай очертя голову по городу, хоть нет. Нужных документов: устава организации, протоколов заседаний, списка внутренних сотрудников и оппозиционных корреспондентов... Но другое нужное — о, его он намерен получить сполна, пока может. Утекающее время позволяет Мещерякову быть настойчивее в действиях и свободнее в словах. Некогда плести словесное кружево, проявлять осторожность, боясь сказать не так или выразить не то. Некогда создавать репутацию и благостное впечатление, тем паче думать, что же подумает Овечкин о нем, все чаще шатающемся сюда без дела. Потому что вопросов слишком много, а ответов слишком мало, а времени — времени нет вообще. Например, Валерке уже несколько дней жутко интересен один момент, и интересу своему он более не видит ни единой причины не потворствовать, осведомляясь едва ли не с порога: — А как вы пришли к этому? — и присаживается у стойки, хотя вокруг полно свободных столиков, по правде говоря, он едва ли не единственный посетитель сейчас, но не переговариваться же через весь зал? — К кофе? — прослеживает Петр Сергеевич его взгляд то ли в направлении турки, то ли в направлении доски с вариациями оного напитка. — К кофе и кафе, — выкручивается Мещеряков, не в силах изобрести формулировку поизящнее. Не спрашивать же, где тот офицер, для которого главное было — прожить жизнь с честью и с ней же умереть, если иначе невозможно, но уж никак не заниматься кофеварением. Потому что это глупый вопрос: офицер все еще тут, за неброским рабочим фартуком, пусть и не помнит об этом сам. — В сущности, все вышло почти случайно. Овечкин не поднимает головы от турки, изображая Валерке сегодня кофе с необъявленным ранее ингридиентом, surprise intrigante. Возможно, в "Сезонах" это негласная традиция по вторникам, возможно, Петру Сергеевичу, в виду утренней немногочисленности посетителей, просто скучно, Мещеряков не доискивается причин, пока ощущает себя вот так, немножечко особенным. И слушает не таясь. — Рецепты я придумывал всегда, однако, особого признания в кругу знакомых этим не снискал. А на мысль о кафе навёл один из сослуживцев. Довелось нам как-то рассуждать о заграничных рецептах, тогда ещё, в России, и я, признаюсь, несколько увлёкся. Как именно Овечкин умеет увлекаться, когда тема или собеседник его действительно интересуют, Валерка прекрасно помнит. А ещё он помнит, как этот интерес усилить. — В самом деле? — нейтрально отзывается он, старательно не подглядывая, что там смешивает штабс-капитан в турке. Сюрприз так сюрприз. — Неужели все раскритиковали в пух и прах? — А вы ловите на лету, — одной только интонацией улыбается Петр Сергеевич, и Валерка мысленно ставит себе в табеле знаний по предмету "Овечкин" жирный плюс. — Помнится, поведал он мне однажды о кофе, который пробовал у знакомых, с превеликим интересом: дескать, там такой вкус и букет пряностей... я ответно высказался в том ключе, что это только кашу маслом не испортишь, а вот бросать в турку все специи подряд и думать, что из этого будет толк — глупость несусветная, главенствующая нота должна быть одна, и все в таком духе. Он и припомнил мне тот разговор уже здесь. Начали мы с уличной кофейни, впоследствии расширились, сняли помещение — это, к слову, уже второе, и, надо сказать, куда более удачное. — Планируете расширяться и дальше? — светски интересуется Валерка, но ему и взапраду интересно. Потому что в Овечкине, как ни крути, он не видит человека, думающего о бизнесе. Только об удачных партиях... комбинациях кофейных напитков. Творец, а не делец. — Нет, — Петр Сергеевич заканчивает творить магию и деловито водружает перед ним на стойку чашку. — Пусть «Сезоны» останутся местом камерным, для истинных ценителей. Впрочем, Володя и ныне подговаривает меня рассмотреть вопрос о слиянии хотя бы со второй кондитерской, несмотря на мои вновь и вновь разочаровывающие его ответы. Валерка сцепляет зубы, потому что безошибочно опознает в "Володе" Перова. Впрочем, чему удивляться. Поручик, человек предприимчивый, видать, ещё в двадцатых сумел с кем следует столковаться, раз у Овечкина, который по всем канонам должен был остаться в Крыму — и далеко не свободным, если вообще живым — нынче уже второе помещение, и дело, судя по всему, идёт не в убыток. Вероятно, и бумагами, и счетами заведует также Перов, а в кафе Пьер Овечкин, в лучшем случае, значится соучредителем. — Здорово, — говорит он и не понимает, почему при этом собственный голос звучит чуждо и совсем неискренне. Возможно, из-за того, о чем он спрашивает дальше. — Значит, вас можно поздравить? С тем, как сложилась ваша жизнь на текущий момент. — Можно, — эхом отзывается Овечкин, и Валерка вздрагивает от пустоты, звучащей в этом слове здесь и сейчас. Потому что будь он проклят, если Петр Сергеевич хоть на йоту верит в это свое "можно". Это бьет под дых сильнее, чем когда спешиваешься с лошади на полном скаку. Валерке кажется, что он лежит на дне. Не морской звездой даже, а раздавленным крабом. И что ниже уже некуда, а оттолкнуться вверх не выйдет. Потому что больше всего на свете он хотел бы никогда более такой пустоты не слышать. Она слишком не подходит штабс-капитану, с живым умом и натурой, полной страстей, политических или же кофейных, чтобы вообще звучать в его голосе. Кстати, о кофе, который Мещеряков в задумчивости прикончил уже почти наполовину... — Так что здесь? — спрашивает Валерка, гипнотизируя содержимое чашки. И сам же бурчит под нос, не замечая, что вслух: — Точно корица, но остальное? Пряно-жгучий, похож на лимонный привкус, но не лимон, сильнее, наравне со сладостью... впрочем, это может быть и ваниль. На сосну похоже, — окончательно конфузится он, замечая приподнятую бровь и запоздало понимая, как нелепо для ценителя, должно быть, звучал его спич. — Ваниль там есть, вы правы. Что до сосны... интересная интерпретация. Вы позволите? — кивает было Овечкин на чашку в валеркиных руках, но потом, будто опомнившись, качает головой, останавливая движение на полпути. И берет в руки турку, на дне которой, видимо, осталась не только гуща. Петр Сергеевич делает небольшой глоток, прислушивается к чему-то, резюмирует задумчиво: — Мне здесь скорее слышится что-то из миртовых, эвкалипт. Однако это все еще не главный ингредиент. Валера только кивает, потому что мысли его занимает сейчас куда больше собственное ощутимое разочарование, что Петр Сергеевич его чашку брать передумал. Видя его растерянность, но истолковав ее неверно — в счет перебора возможных ингредиентов — Овечкин сжаливается над незадачливым гурманом: — Даю подсказку: это одна из самых дорогих пряностей, дошедшая до нас еще с античных времен. И одна из самых капризных, легко переборщить. — Кардамон, — как-то сразу утверждает, а ни разу не спрашивает Валерка, не успев даже оценить, откуда в нем это знание. Петр Сергеевич, уже отставивший в сторону турку, чтобы помыть ее, замирает, а потом роняет: — Напрасно я опасался раскрывать вам рецептуру. Это уже пройденный этап, раз вы ее спокойно определяете на вкус, — на скептичное хмыканье Валеры Овечкин продолжает все так же полусерьезно-полушутя: — Кардамона в меню не было, так что просто угадать из перечня вариантов вы не могли. Не мог. Удачно вспомнил. Потому что в голове бьется то самое воспоминание, при первой встрече с Овечкиным в Париже возникшее. Как раз про рецепт с кардамоном, услышанный в бильярдной из первых уст. А Петр Сергеевич его все-таки угостил, как и некогда обещал. — Просто заметил, как вы охлаждали турку. Так делал один мой... давний знакомый. Предположение, не более. И на турку вы мне смотреть не запрещали, только на то, что в ней, — находится Мещеряков, пытаясь перевести все в шутку и нещадно кляня себя за слишком длинный язык. Вот зачем он ответил правильно? Надо было ошибиться. Знал же, что Овечкин ревностно к своему делу относится, зачем надо было его дразнить? Но нет, решил блеснуть эрудицией, к тому же нечестно подчерпнутой. — А вы опасный молодой человек, Валерий, — прищуривается Петр Сергеевич, и Мещеряков подбирается, готовый, вот уж нелепость, сейчас до последнего отстаивать свою удачную интуицию, лишь бы Овечкин не раскапывал дальше, откуда в нем эти отрывочные знания по части рецептуры варки кофе образовались. Но проходит секунда, другая — и Петр Сергеевич, поморщившись и едва потерев виски, все же уделяет свое внимание турке. А Валерка незаметно выдыхает. — Знаете, я был не вполне честен с вами ранее, — вдруг говорит Овечкин, и Мещеряков гипнотизирует взглядом его спину, гадая, о чем эта фраза. — Моя жизнь сложилась ровно и даже интересно. Я эксперементирую со специями, изучаю архивные записи и в целом не лишен творческой жилки, сочетая на первый взгляд несочетаемое, но знаете, Валерий Михайлович, будто что-то постоянно ускользает от меня, — рассеянно замечает Петр Сергеевич, разворачиваясь вполоборота и вытирая турку полотенцем. — И этим невыразимо печалит. Валерка вздрагивает, потому что интонация ему знакома по крымским вечерам в бильярдной. И по подворотне ресторана "Палас", точнее, лестнице черного входа, где, теперь Мещеряков понимает это отчетливо, Овечкин уже смотрел на него по-особенному. Заинтересованно-удивленно, и вряд ли только лишь всецело разыгранной специально штабс-капитана ради сценой наверху. Собственные чувства помнились смутно. Мягкий голос, вопрошающий полушутливо, как же господина Мещерякова, этакого праведного образчика монархизма и самую малость дебошира, по батюшке-то величать. Чужую поступь след в след, свои фальшивые уверения в истинных убеждениях, которые привели к вакханалии в зале. И уверенную ладонь меж лопаток, которую иррационально хотелось не сбросить, а так и оставить. Опорой. Набережная, конечно, помнилась куда ярче. Но тогда, в прошлом, он никогда не был кем-то незначительным. Он стал, пусть и не на долгое время, центровой фигурой в конкретной судьбе. Сейчас же в глазах Петра Сергеевича он не более чем настойчивый, даже, наверное, уже слишком примелькавшийся посетитель, вызывающий у штабс-капитана разве что ностальгию по родине вкупе с осторожным любопытством. И явно незамеченная оговорка не меняет в этом раскладе совершенно ничего. Овечкин все еще не помнит. А «Валерий Михайлович»… есть же память тела, наверное, есть память и на похожие эпизоды, он и произнес-то это автоматически, вряд ли осознавая. — Однажды на месте любой печали прорастет что-то… новое, — дипломатично находится Валерка, вовремя оборвав свое предложение. По задумке, оно заканчивалось новой жизнью. И — как же в этот миг он этого хотел. — Конечно. Говорят, даже на кладбище Шартрез по весне иной раз пробиваются подснежники — сквозь утраты, вину и боль. Только сколько же на это времени ушло, — говорит Овечкин, неожиданно мирно глядя на Валерку, у которого внутри — бури северных широт. Мещеряков вспоминает, как раньше, в детстве, когда можно было еще загадывать желания на Рождество, пожелал, вне всяких романтических уклонов, чтобы в его жизни появился важный человек. Такой, который бы тогда его пресную и скучную жизнь, еще не обагренную кровью революции, перевернул, сдвинул со стазиса, рассветил. Что же, нельзя сказать, что его желание не сбылось, не правда ли? Просто тогда нужно было время. Как и штабс-капитану — сейчас. «У меня есть это время, — отчаянно вглядывается Валерка в прорезавшуюся четче носогубную складку, устремленные в свою тоску о потерянном глаза. — Теперь есть. Благодаря той бомбе, будь она благословенна, я могу быть рядом. Да я готов сам стать весной, если потребуется, чтобы подснежники расцвели в нужный срок. И я его дождусь». Но Валере пока еще невдомек, что себе он бессовестно врет. Что хотел бы иной истории — без баррикад и разных политических полюсов, это верно. Но и без того, чтобы ту, первую часть истории, разом отменить. Для него все началось в Ялте. Для Овечкина же Ялты никогда не было. И разговоров о Вертинском, и о хождении через бурелом и пренебрежении солнечными тропинками, и искренних обещаний когда-нибудь в мирное время и в иных обстоятельствах напоить авторским кофе — не было тоже. Как не было и набережной.