Стеклянная гуманность

      В Ижоре солнце особенно редкий гость. В конце весны его становится больше, но оно продолжает прятаться за облаками. Если тебе удастся его поймать, как ласточку за хвост, тебе несоизмеримо повезёт. Оно будет над столицей весь день, станет нарицательным «петербургской луне», покажет своим бледным цитриновым диском, каково это — не спать целые сутки. Толя смотрит в распахнутое настежь окно, на полосу моря вдали, на фасадные лица зданий, и бредёт на кухню ставить чайник.       Митя складывает вырезанные абзацы из газет в хрустальную вазу. Они ему нужны будут, а вот остальная газета — вряд ли. Он отнесет испорченную бумагу в конце месяца в макулатуру и получит несколько марок, а вырезанные абзацы пойдут для дебатов в альма-матер. — Доброе утро, — вырезки Митя аккуратно выпрямляет пальцами, их так много, они так похожи на деньги. — Что снилось? — Ничего. — Везучий ты человек.       Толя лениво трёт шею. Она болит из-за неудобного античного дивана. Толя, наверное, должен спросить: «А что снилось тебе?», но Толе как-то всё равно. — Я сегодня веду открытый факультатив вместо преподавателя, — Митя снова за старое. — Толя, может, придёшь хоть раз на латынь? — Не хочу сегодня. — Почему? — Да кому, блять, нужна эта латынь. Выйди на улицу — все на русском разговаривают. Стране десять лет, ещё три — и исчезнет к хуям собачим. — Работодателям нужна латынь, в университете преподают на латыни, — Митя нервно мотает головой. — Тебя ни на одну нормальную работу не берут. — В подполье нормальная работа. — В каком месте «подвал» — это нормальная работа?! — В таком! Я получаю больше денег, чем ты! — Толя злостно тычет зажигалкой ему в грудь. — Ты доступ к компьютерному клубу имеешь только потому, что я работаю там хостом! — Тебя за это посадить могут! Ты же мне обещал! Обещал, что это временно, пока ты учишь латынь!       Толя не выносит разговоров о подполье. Ему хочется спрятаться от них, как солнцу за облаками. В последнее время всё и так не гладко на работе: повсеместно ищут и закрывают гипогейские кинотеатры, компьютерные клубы, игровые залы, бордели, наркопритоны, абортарии, клубы с зарубежной музыкой. Всё закрывают: что в рамках хорошего и за рамками порядка. С Митей у него тоже отношения в последние недели не клеятся. Толя от них дико устал, хочет куда-нибудь деться, да только куда? Мать живёт в Российской республике после развала, а Толя в восемнадцать лет переехал в Ингрию из-за Мити. Его позвали работать в главном университете Петербурга — Толя так и не запомнил его название — преподавателем языкознания. А год назад Российская республика напала на Ижору с целью вернуть потерянные после двадцать шестого года территории, так что Ижора-Ингрия закрыла все границы для стран бывшей России из-за опасений диверсий и шпионажа. Ингрийцам тоже запретили покидать территорию страны из-за военного положения. Вот Толя и остался один, в стране, которая больше на маскарад похожа, чем на новое государство. Пытается хоть как-то выжить, но всё из рук вон плохо, просто не клеится сносно. Старые дешёвые пятиэтажки сносят, а в новых, отреставрированных доходных домах, жить дорого. Хорошую зарплату получают только бюджетники и предприниматели. Доктора, сценаристы, преподаватели, в общем, профессии, где нельзя быть посредственным человеком. Обслуживающий персонал получает намного меньше, но тоже хорошо. Правда, Толю даже официантом не возьмут: на такие работы принимают только со знанием латыни.       Тут только дурак не уйдёт в подполье: оно руки не связывает бездарным людям, к которым Толя, не без печального вздоха, себя причисляет. А бездарность не лечится ни разрушением вышек сотовой связи, ни навязыванием форумных дебатов, ни спонсированием хороших писателей личным бюджетом президента Юрьё Левина. Людей в подвалах подполья так много, что можно было бы создать отдельную подземную цивилизацию. А вот на дебатах повезёт, если встретишь хотя бы десять человек. Толя считает, что ему судьбой было предписано стать человеком, которому не интересно ни написание статей про генетические исследования, ни создание манифестов «Канарейки», ни героические подвиги в революции. Который не поддерживает систему и не борется с ней, а плавает, скользит и ползает где-то «между». Он и сам не знает, что ему мешает выучить латынь: то ли банальная лень, то ли какая-то депрессия, то ли внутреннее непринятие страны, в которой он живёт. Иногда ему кажется, что вопрос неустанно упирается в мотивацию. Меняться нужно, когда тебя заставляют меняться — это Толя усвоил ещё с жизни в РР. А меняться Толю никто не просит.       Он перепрыгивает две ступени и оказывается уже в аптеке. Приветствует Марию за прилавком, и Мария поднимает в приветствие стакан кофе. Русые волосы испеклись под солнцем, венозные мальчишеские руки их приглаживают. Толя отворяет двери электронного щитка, затем ещё одни двери — деревянные, в подполье. — Привет, Толь! — слышится с другого конца подвала прокуренный голос Кости. — Ты вчера не менял IP-адреса на новых компьютерах? — Нет. — Мне сменить? — Можешь, — Толя садится за стол, — мне надо на сообщения ответить.       Посетителей с утра можно не ждать, но Толя не ради работы пришёл так рано. Толе было интересно, что происходит там далеко, у людей, что живут в свободных странах. Где нет войны, мобильные телефоны легальны, а здания строят из железобетона и стекла. У него даже появился сетевой друг. Лёня учился на инженера в Приморской республике, пытался освоить китайский и написание музыки. Они часто обсуждали фильмы, новые игры, маргинальную политику Приморья. Толя покидал рабочее место с ужасной тоской: ему иногда казалось, что Лёню он любит даже больше, чем своего, собственно, парня.       Наверное, это закономерно: общий язык, но огромное расстояние дарит иллюзию, что вы оторванные части родственной души, что обязаны преодолеть четыре границы и быть вместе. Такая иллюзия вынуждает двигаться, строить планы, которые Толе всегда были чужими. Но после обретения «Приморского друга» Толя всерьёз начал думать о легальной работе, о контрактах, которые заключают жители и государство, чтобы получить преференции за свои заслуги. Вот, например, начальник Мити — профессор. Он заключил контракт, что сможет восстановить ижорский язык. Если у него получится — он получит в распоряжение то ли недвижимость, то ли другой вечный актив. Некоторые военные за сделки получили право выезжать заграницу. Как правило, они и обеспечивают подполье компьютерами, проигрывателями и другой фурнитурой. Учёные могут получить хорошие квартиры или даже дома в отреставрированном Петербурге, талантливые предприниматели — тендеры. «Это похоже на аукцион», — объяснял Митя.       Толя иногда воображает, как оказывается посреди государственного аукциона. Аукцион видится местом ещё более антикварным, чем городская среда Петербурга. Там, наверное, пять магистров восседают за столом из древесины кедра. У них неэмоциональные и божественные лица, их движения плавны, а слова звучат аттически. Он постоянно думает, что мог бы попросить на заключении контракта. Но, кажется, Толя даже не знает, чем мог бы им предложить.       К шести часам уже все машины заняты, большая часть посетителей стоит в очереди. Студенты готовятся к парам, женщины общаются с родственниками из отделившихся республик, мужчины играют в игры. Кинотеатр находится в другой комнате, за ним следит Костя. Толю временами отдергивают от переписки, просят помочь с перезагрузкой аппарата, настройкой мыши или отсутствием звука. Он надевает наушники, нависает над чужим столом, как горгулья. Концентрируется, вытесняет шум из головы — есть ощущение, что музыка играет, но очень-очень тихо. Похоже, кто-то звук выкрутил на минимум в микшере, ведомый курсор следует в настройки. И внезапно с легкими шумами гитары… слышно шаги. Стаю шагов, безмерное множество ботинок. Толя снимает наушники смотрит на дверь.       Через неё входит шесть полицейских.

***

      Всё-таки Митя был прав. И он уже пять минут об этом напоминает, истерично вопя: «Я же говорил! Говорил!»       Двое мужчин в форме интересуются семьей, причинами переезда, их отношениями с Матвеем. Толя, тяжело вздыхая, отвечает, что они друзья. Можно сказать, такой ответ — давняя привычка из жизни РР.       Они, кажется, не верят, но в дебри чужой личной жизни не хотят лезть. В таких встречах и ощущаешь разницу между родным и чужим государством. Митя поэтому настаивал на переезде: он сильно переживает за безопасность. Да и РР-ское лицемерие откровенно надоело. — Это же просто компьютеры, просто кинотеатр, — Митя тревожно ходит из стороны в сторону. — Он же не плохой человек, никак не вредил людям. — Dura lex, sed lex, — говорят высеченными на мраморе словами. — А подполье — это нарушение закона. — Можно его отпустить домой? Обещаю, этого больше не повторится. — Нельзя. Ночь пробудет у нас в изоляторе, а завтра его перевезут на инсулу.       Толя нервно поднимает глаза к потолку. Он никогда не думал, что будет в шаге от заключения в тюрьме. Ведь Ижора — такая большая, а их подвал — скромные тридцать восемь квадратных метров аптеки. Это тоже блаженная иллюзия, из которой тебя вытряхивает в реальность без нужной ажурности. Тебе её просто нужно принять и жить дальше.       Митя со стеклянными глазами разводит руки в стороны: — А мне что делать? — Вам? — у полицейского удивлённо поднимаются брови. — Вы ему кто? Мама?       Второй вытягивает ладонь. Просит жестом остановиться от злорадных сентиментов. — Vade domum et causidicum inveni si eum adiuvare vis.       Толя ничего не разобрал, но Митю слова полицейского немного успокоили. Он энергично закивал, попросил пару минут на звонок и вышел в коридор.

***

      Толя думал, его отправят обратно в РР к матери. Но в РР ему хотелось меньше всего. В РР небезопасно быть молодым, небезопасно быть геем, там небезопасно просто «быть». Ижора, кажется, ничем не лучше, но Митя всегда её хвалил. Ему нравилось, каким курсом идёт соседнее государство. Как переосмысляет собственное прошлое и как уважительно относится к творческим личностям. В нём тяжко жить только таким людям, как Толя. Которые привыкли к пластику, привыкли к рекламе, привыкли смотреть пиратские фильмы по выходным, привыкли ходить в одной обуви шесть лет подряд. — Ave, Anatoly, — вежливо приветствует утренняя полицейская. — Gendarme militum obviam tibi ire vult.       Толя молча смотрит на неё и не знает, что сказать. Девушка понимающе кивает и повторяет: — Жандарм ждёт вас в комнате допроса, — снова улыбка, но уже какая-то неестественная. — Прошу, пойдёмте со мной.       Лабиринты коридоров, утреннее солнце за арочными окнами. Где-то на изумрудных ветках поют вьюрковые птицы. Толю подняли очень рано, где-то в пять утра. Последний раз он вставал в такое время, когда учился в школе. Девушка открывает двери и пропускает Толю вперёд. В светлый и высокопоточный кабинет с водопадами морских занавесок, свисающими растениями и деревянным полом. — Ave! — говорит военный, стоящий у окна. — Ave, — Толя сонно обнимает себя одной рукой. — Nomen mihi est Antonius Larin, dux militaris sum et ad te cum propositione iucunda veni.       За столом возле двери сидит второй полицейский. Толя сонно опускается на деревянный стул. — Здравствуйте. Я не… я не понимаю латынь… — Ты так не переживай, я же вижу, что переживаешь, — он старше здешних работников, и, наверное, ему тоже проще на этом языке. — Я с благими намерениями, помочь тебе хочу.       Его взгляд устремлен в лавандовые облака, в небо, что вот-вот нагреет солнце. Сахарная морось застряла в стёклышках и блестит. Наверное, он тоже не умеет думать на несколько часов вперёд. Он тоже человек-ситуация, тоже наученная цинизму единица. Толя по себе знает, что с такими людьми нужно быть осторожными: они не со зла, но из акульей искренности делают вещи странные и кривоморальные. — По какому поводу он тут? — «Закон о гипогее». — Подполье, ну ясно, — военный будто такого ответа и ожидал. — Толя, ну ты даешь. —Ну, что поделать.... — Ты же в тюрьму попасть не хочешь? — Не хочу. — Вот я тоже не хочу, чтобы ты в тюрьме сидел. Молодой, сильный — зачем тебе эти четыре стены, да? Поэтому пришёл тебе контракт предложить, — он вкладывает документ в руки. — Если отслужишь два года в армии — сидеть за нелегальную работу не придётся. — Вы меня в армию зовёте? Людей убивать?       Жандарм заливисто смеется, распугивает смехом соловьев за окном. Его руки рыскают по внутренним карманам, нащупывают знакомые формы. Толя травоядно шарахается. Военный достал пистолет. — Ты дурак, Толь? — Антон с щелчком отделяет части пистолета. — Термин «гуманная война» в первый раз слышишь? Кого ты там такими пулями убьешь?       Их насильно вкладывают в чужой кулак. Стеклянные патроны наполнены прозрачной жидкостью, сияющей перламутром от солнечных лучей. Другие патроны «пустые». Порядочно рельефные и плотные, видимо, чтобы не разбиться на осколки после попадания. Их намного больше и жидкости в них нет.       Военный протягивает ладонь для рукопожатия. — Хороший компромисс в твоей ситуации: лучшего никто и не предложит. Придёшь на суд, а там разговор короткий — увидят паспорт РР и всё: отправят либо в трудовые лагеря, либо к мамочке родной в РР. А если начнут копаться, не диверсант ли ты, то в тюрьме можно остаться навеки. Так что выбирай: либо — как минимум — шесть лет в тюрьме, либо два года в армии гуманизма.       Сомнения терзают. Но недолго.

***

      Толе выдали два оружия. Одно — гладкоствольное для стеклянных пуль. Второе — обычный парабеллум с тремя патронами. Парабеллум на самый крайний случай — им на войне запретили убивать людей. Гуманная война должна сохраняться всеми правдами, нарушаться ей дозволено только в дилемме выбора между своей жизнью и жизнью захватчика. Жандармы считают каждого застреленного после смещения фронта. Один из них как-то рассказывал, что за годы работы научился отличать «уснувших» от «убитых». Последние почему-то выглядят, как вещи. Даже, когда смотришь на них издалека.       «Тебе тоже надо считать убитых», — сказал Юрия после встречи с жандармом. Так бюрократам расследования проводить проще. Избегать несостыковок, отчитываться перед внешним миром, наблюдающим за войной с РР, как за представлением на сцене. «Усыпленных» военные либо забирают в плен и отправляют в рабочие лагеря, либо обменивают на солдат. В рабочих лагерях парни отстраивают пострадавшие от соседней республики города: ходят слухи, что на картах города уже спрятаны несколько тайных построек.       Толе также выдали маленький футлярчик со шприцем и лекарственным препаратом «Акра». Это какой-то то ли генетический, то ли наркотический коктейль. То же вещество, что и в стеклянных патронах. Только на стеклянном патроне белая надпись «ACRA ULTRA». Юрия говорил, что если вколоть его, то можно проспать забвенным сном три с половиной дня, а потом проснуться, как после обычной комы. Человека не разбудят ни громкие звуки, ни запах крови, ни страшные пытки. Медицинский футляр как раз нужен, если попадёшь в плен. Спящих пытать скучно.       А ещё на «Акре» сны становятся… намного «чётче». Ты смотришь их, как настоящий фильм. После такого сна тяжело вернуться в реальность, начинаешь завидовать «усыплённым» мудакам из РР. Правда, если сон кошмарный — бессонница покажется раем.       Об этом Толе рассказал Марат. Он на войне не впервые. Марат побывал в плену, в тяжёлых боях за Гатчину. Он рассказывает, что на южном направлении бои в сто раз страшнее. Им повезло, что их отряд отправили на восточный фронт.       Командир говорит с ребятами на латыни, называет их всех «гастатами», но Толя считает, что они обычные штурмовики. Их отправят на передовую не убивать и не усыплять, а умирать. Закономерный конец для человека, что имеет больше общего с муравьём, чем с Канарейкой или Юрьё Левином.       Толю мысли о смерти не гнетут ни на обучении, ни в первый полевой день. Он старается жить, как и раньше, жить «на автомате». Делает, что ему говорят, роет окопы, помогает собирать ветки для маскировки, собирает мусор для утилизации. Вечером парни делятся историями из своей жизни. Марат рассказывает, как с дуру решил попробовать стрельнуть себе «пустым» стеклянным патроном в ногу, предлагает ребятам попробовать. Они мастерят рогатку из собранных веток, заряжают вместо рябины — стеклянную капсулу. Толя вытягивает ладонь, а уже через секунду сгибается пополам. Это чувство ни с чем не сравнить, это как дрочить пятый раз за день — никакого удовольствия, одни муки. — У нас в университете были слухи, что «Акра» уменьшает продолжительность жизни, — рассказывает Коля, настоящий землемер в огромных ботинках. — Пленные — им по шестнадцать или восемнадцать лет. А выглядят они на все тридцать. — Да это война их так, а не снотворные, — Марат устало смотрит перед собой. — Живут, как собаки, в своей РР, хуй без соли доедают. Думают, денег смогут заработать на войне, а возвращаются ещё более бедными и болезненными, чем были.       Толе сказать нечего. Он молча плетётся сзади, переживает сегодня больше обычного: к ним на закате пришёл главный и велел собираться. Их на улице ждёт бронированный M211.       Кажется, только во внутренностях тарахтящей машины он осознает, где оказался. Что военная одежда какая-то тяжёлая, что автомат у него в руках пятый или шестой раз, что пустота в голове похожа на пар от чайника, что вот-вот рассеется и откроет вид на трещины в кухонных плитках, на живущих в них тараканов. Он вспоминает маму, вспоминает их однокомнатную квартиру в здании из сорока этажей, как поцеловал Митю и как боялся, что тот расскажет о поцелуе. Последние сообщения Лёни на треснутом экране, он спрашивал что-то о аудиозаписи, которую прислал. Воспоминания из прошлого охватывают цепко и гипертекстуально, словно их кто-то смонтировал и рассыпал на плёнке. Неподдельная тревога тоже охватывает Толю, он обнимает себя двумя руками и говорит: — Я… простите, но я хочу к Мите, — слова, смешанные из слёз и паники, тонут в шуме M211. — Я хочу домой, я не хочу умирать. — Толь, ты чего? Никто не собирается тут умирать. — Пожалуйста, можно я поеду обратно? Или посижу в машине? — он почти умоляет, пальцами застревает в обмундировании Юрии, явно бессильный разжать кулаки. — Я передумал, я хочу домой. — Хватит плакаться, нытик! Поздно бежать с корабля в чистом море!       Истерика заразнее инфекции — с ней нельзя садиться в такие тесные и тёмные кабины, как эта. Они задают вопросы, кто такой Митя, зачем он вообще подписал контракт. Но Толя не успевает ответить — за стенами машины раздается взрыв.       Рация командира молит о помощи, у них много раненых, много мёртвых, им нужно прикрытие. Двери открываются и все срываются с места. Толя старается слиться с мраком кабины, но его тащит за ворот чья-то сильная и страшная рука.       Небо сумеречное и лихорадочное, в нем произрастают серые столбы дыма. Командир велит занять позиции и помочь смежной группе. Толя глубоко дышит, слушает, что им говорит Юрия. Ему кажется, он видел чей-то труп перед тем, как спустился в траншею. Ждёт команды стрелять, но никто не командует. Тут сам решай — стрелять или не стрелять.       Кто-то просит подать снаряды сзади, кто-то говорит, что сектора держать тяжело из-за постоянного обстрела. Толя заряжает автомат дрожащими пальцами, старается прицелиться, стрелять. — Что там у вас? — спрашивает Юрия у курящего парня в окопе. — Сказали идти назад, но все разбежались кто куда, — где-то рядом взрывается делянка, земля переваливает через края и сыпется на головы сидящим. — Какая-то хуйня летает, дроны или другие беспилотники, огонь идёт спереди и слева. — M211 отъехала назад, нам надо как-то с этими разобраться и на ногах идти. — Надо, блять, надо.       Ещё один столб дыма — он подсвечивается огнём у основания. Толя замечает человеческий силуэт на фоне дыма и, не думая, стреляет. — Хорош, — Марат хлопает по плечу, перезаряжает ружье.       Запах гари въедается в ствол мозга. Эта похвала — она… Толю вообще впервые в жизни искренне хвалят. Земля снова поднимается песчаными волнами, Юрия успевает закрыть лицо ладонью. Всё как-то резко затихает, слышатся только автоматные очереди. — У них запасы на исходе. — Тогда надо на штурм окопа идти, — говорит командир. — Вы трое — перезарядитесь и создавайте плотность огня. Остальные идут сзади и готовятся стрелять.       И они идут. Остаются только раненые. Толя переводит автомат в «инъекционный» режим, «пустые» пули сменяются патронами с «Акрой». Вокруг сломанные деревья, они печально свесили конечности к земле, будто уже давно сдались. Под ногами трещат ветки и стекло, звуки обостряются вблизи траншеи.       Командир называет их скалящимися псами, загнанными в угол. С такими животными нужно всегда быть аккуратным, у них вместо зубов — свинец и медь. Палец на курке немеет от напряжения. Толя стреляет в проходящего мимо — он был совсем медленным, пробирался неспеша. Почему-то казалось, что у всех военных хорошая реакция. Но это те же пьяные мужики с дворовых скамеек, что избили Толю в десять лет, те же бездарные отцы, поддерживающие имперские амбиции на этиловой кухне. Реакции у них не больше, чем у самого Толи. Он мерно перешагивает через спящего, на секунду закладывает уши от взрыва. Взрыв был оглушающе громким. И кто-то сзади — коварно сзади — сваливает Толю на землю, стреляет в ногу. — Что, мудак? Больно?!       Ботинок припечатывает раненую ногу к земле. — Это тебе за сожжённых парней из батальона «Мурал», тварь!       Толя успевает выстрелить. Военный от боли сгибается пополам и опускается на колени. Юрия говорил, что это чувство, словно ты уже третьи сутки не спишь. У тебя тяжело опускаются веки, словно они на магните, ты теряешь концентрацию, сосредоточенность. И очень скоро засыпаешь.       Толю тоже клонит в сон, боли он почти не чувствует. Но пытается подняться на ноги и чувствует, что нога будто бы «затекла». Трясущаяся рука прикладывается к ране, он бредёт вперёд, за мельтешащими тенями. Где-то над траншеями солдаты кричат: «M211 подъехала, быстрее-быстрее-быстрее!» но Толя их не видит и слышит сквозь шум в ушах. Теперь они идут на штурм артиллерии, оставляют сонно дышащие тела в окопе вместе с раненым Толей. Руки царапаются об ветки — такие вот попытки вылезти из окопа. Очень трудно разобрать, где стоит M211, где была их траншея, где вообще все люди и почему его оставили.       Тут решение приходит само. Надо просто сдаться и не мучиться. Может, кто-то будет бежать мимо и заметит его голубую ижорскую ленту на каске, поможет подняться и добраться до укрытия. Но Толе никто не помогает.       И он засыпает.

***

— Quot homines mortui sunt hic?       Парень сидит перед Толей на корточках, считает взглядом тела на горизонте. Один, два — оба тела лежат возле траншеи. Ещё несколько ребят застрелены в спину, прямо посреди поля. Карие глаза возвращаются к Толе, в них запечатлена обыденная печаль и тоска. Военный выпрямляется и кричит командиру: — Octo.       Толя приоткрывает глаза, стонет от боли. У него пересохло в горле, утренние лучи скоро сожгут ресницы. Он не может понять — смерть так ощущается, либо несчастная жизнь. Да и вряд ли ему нужно понимать.       Ингриец снова садится перед Толей. Заслоняет собой солнце и кричит командиру: — Erravi! Septem. — Valde bene!        Из-под каски торчит чёрная синклинальская прядь, у него милые усы и бородка, безмятежный и проницательный взгляд. Он перевязывает раненое бедро, крепким и больным жгутом, так, словно это наказание за проявленную слабость. Толя скулит, тяжело дышит. Пытается привстать на локтях, ветки под ним хрустят, пепел запачкал пылью всю форму. — Valde bene — «очень хорошо», да? — Толю лихорадит. — Митя так постоянно говорил…        Искренне интересуется, будто ночёвка на сырой земле привила желание учить латынь. На самом деле, лихорадочная ночь прививает желание ко всему: научиться водить машину, попробовать марихуану, заняться сексом с девушкой. — Он просто рад, что ты жив, — у военного печальная улыбка на лице. — Как зовут? — Толя. — Фамилия? — Малов. — Кто руководил взводом? — Офицер Мурза. — Какую задачу ты исполнял? — Я тут… окоп штурмовал…       Ком застревает в горле при взгляде на яму вдали. После прошедшей ночи трудно поверить, что ты очнулся живым и в прежнем здравомыслии, разве что со спёртыми лёгкими и раненой ногой. Солдат помогает подняться Толе, перекидывает его руку через плечо. — Стрелять-то хоть умеешь? — Умею. — Пойдёшь тогда к нам в группу, — он даже не спрашивает. — У нас как раз место освободилось. — А мои не будут против?       У солдата меняется лицо, взгляд одновременно обращён текущей дороге и погружается внутрь. Он собирается с силами для чего-то, набирает воздуха и произносит: — Не будут.       Возле военной машины растёт полынь. Они останавливаются у кузова, Толю садят на землю возле колёс. Ингриец вытирает пот рукавом, осматривается по сторонам. Смотрит на морозное солнце, на самолёты вдали, на траву в капельках росы. Такой величественный, собранный и уставший. — А как тебя зовут? — вопрос из-за нижнего нарратива колёс становится каким-то птичьим. — Август.       «Красивое имя», — отчего-то смущенно думает Толя.