Все грехи искуплены

      Камеры. Повсюду были камеры. Словно театр одного актёра с тысячами зрители, так и ожидающих увидеть ошибку в речи или движении. Такова судьба дьявола. Такова судьба Бога. Такова судьба самого главного грешника этого мира.       Достоевский решил, что активно действовать нельзя и принял решение под прикрытием изучения комнаты попытаться найти то, что может помочь в побеге. Дверь. Николай запретил к ней подходить, а значит, возможно, есть довольно лëгкий для данной ситуации способ выбраться.       Удача улыбнулась самому Творцу этого мира. Скрепка в качестве закладки в книге. Какая же глупая ошибка, всего одна, и план пошëл насмарку. — "Ох, Николай, я же говорил, что невнимательность тебя погубит" — подумал Фëдор и не смог сдержать ухмылку. Вот и дырка в плане Гоголя, вполне предсказуемо. Один из замков этой скрепкой точно можно будет взломать, а пока что стоит разнюхивать происходящее.       Ещë немного порывшись в шкафу и не найдя ничего полезного, Достоевский взял с полки какую-то книгу, подошëл к кровати и сел на неё. Он в комнате для заключённых и пленных, где обычно происходят пытки, и Гоголь, видимо, не пренебрëг этим обычаем. — Хм, — Фëдор ухмыльнулся — что ж, прекрасная книжонка. — промолвил Достоевский, покрутив в руках Библию. Видимо, очень даже во вкусе Николая. Тысячу раз прочитанная книга, ничего не стоящая. Ради чего вообще слова для столь гнилого мира, где грехи да и только.       Бог тоже грешен, Гоголь прав.       Достоевский провёл десять минут в тишине и моральной агонии перед тем, как на сцену этого цирка снова явился Гоголь с каким-то подносом. Лучше бы Николай не появлялся вообще. — Дос-кун, вот и то, что ты просил! — воскликнул Николай и поставил поднос на стол — Всë как желал мой Бог! Зелëный чай, а так как ты не уточнил, что ещë надо, я принëс гречку с куриной котлетой, надеюсь, я угодил Богу. — Николай улыбнулся и пододвинул стол к Достоевскому и сел рядом с парнем. — Что читаешь, Дос-кун? — Библия. — Фëдор отложил книгу — Не забивай этим голову, информация совершенно не нужна. — Достоевский оглядел своë кушанье. Вполне сносно, хотя бы не дохлая крыса, что характерно для этого места. Всего одно но — Гоголь творил искусство на ведущей руке, так что придëтся немного потерпеть.       Взяв ложку в руки, Достоевский приступил к гречке. Пресная жрачка, но сойдëт, ему не привыкать. Конечно, есть получалось не очень аккуратно из-за того, что ведущая рука была ранена, но та боль, что растекалась по телу при каждом движении приносило хоть какое-то облегчение от чувств внутри. — Я так понимаю, ножа ты мне не дашь? — спросил Достоевский, даже не оборачиваясь в сторону Гоголя, продолжая есть. — Ты правильно понимаешь, Дос-кун, и прекрасно знаешь почему. — Гоголь улыбнулся — Давай я тебе помогу, Феденька? А то, как я вижу, есть у тебя не очень получается. — Николай положил свою руку на руку Фëдора и начал гладить. — У меня нет выбора, правильно? — спросил Достоевский после того, как отпил чая. Да уж, во что он вляпался... Стать объектом одержимости какого-то психа — вот это достижение в ничтожной жизни. — Правильно, Дос-кун! Так что, давай сюда ложку! — и не дождавшись ответа, Гоголь сам вырвал из рук брюнета ложку — Федь, открой ротик.       Достоевский послушно сделал то, что попросил Николай и через несколько секунд в его рту оказалась пресная гречка. Кормят, будто он маленький беспомощный и ничтожный, ни на что не способный ребёнок. Хотя, в данной ситуации он таковым и является.       После того, как чуть больше, чем половина тарелки была опустошена, желудок был заполнен полностью. Есть на самом деле не так уж и сильно хотелось, по большей части нужно было осмотреться без присутствия Николая. — Спасибо, я наелся. — сказал Фëдор, останавливая Николая, который в очередной раз подносил ложку. — Нет, Дос-кун, ты разве не видишь что ещë не доел? Так что, открой рот и молча ешь. — Гоголь снова поднëс ложку. — Но я на... — Достоевский не успел договорить, как ему в глотку впихнули ложку. Из-за неожиданности такого действия, Фëдор подавился, но откашляться ему не дали и уткнули лицо в тарелку. — Блять, я сказал, молчи и жри блять! — крикнул Николай, всё также тыкая Фëдора в тарелку — Блять, жри ëбанная мразь!       А Достоевский задыхался. Ещë минута, и если он не откашляется, то будет лежать в этой тарелке мертвый. Глупая смерть — подавиться гречкой в руках у психа. Очень глупая смерть, поэтому Достоевский убрал руку Николая с своей головы и, наконец выпрямившись, смог откашляться. — Сука ëбанная, — Николай встал и, схватив брюнета за руку, швырнул того на пол — ты что блять себе позволяешь?! Я блять предупреждал тебя, сукин сын, но раз ты не хочешь слушаться, то будет по-плохому! — кричал Николай и пнул Достоевского. Боль растеклась по всему телу, и Фëдор болезненно вскрикнул. — Молчи блять! Я что сука сказал, молчи! — всë также кричал Гоголь, параллельно избивая брюнета ногами.       Фëдор тяжело дышал. С каждым ударом его сила только нарастала, а боль становилась лишь сильнее. Так он ещë ни пред кем не унижался. Ни за что бы он не подумал, что будет избит Николаем при таких обстоятельствах. Никогда. Вот что действительно непредсказуемо.       Через десять минут таких жестоких избиений и несколько глубоких порезов раздался до боли знакомый разъярённый крик: — Проси прощения, чёртов грешник! — Гоголь со всей сил пнул Достоевского — Проси сука прощения! На коленях! — кричал Николай.       Фëдор кое-как поднялся и сел на колени. Тело жутко ныло и не хотело слушаться, а мысли переплетались, спутывая буквы, слоги, слова, предложение. — Проси прощения я сказал! — прокричал блондин и потянул Фëдора за волосы на себя. Достоевский взглянул на своего мучителя пустым расфокусированным взором и из последних сил сказал: — Прости... — на большее сил не осталось из-за этих пыток. Со здоровьем у него итак худо, особенно из-за кровопускания, а тут столько пагубного физического воздействия. Голова сильно кружилась, всë тело стало через чур тяжëлым, чтобы существовать, а перед глазами плыло лицо Николая. Даже в какой-то степени красивое лицо, но уродливой души. — Молодец. — Николай отпустил Фëдора, а тот с громким звуком упал на пол. Не в силах держать глаза открытыми, Достоевский не самовольно их закрыл, а дальше погрузился в полную темноту. Все мысли, чувства, даже боль растворились в этой темноте. Если это смерть, то она принесла огромное облегчение, хоть и является очень глупой. Русский демон был побеждён в таких условиях, как же унизительно... — А теперь, Дос-кун, поднимайся. — сказал Николай и уселся на кровать. Вся одежда и руки были в крови — Дос-кун, я же сказал поднимайся, ты прощëн. — говорил Гоголь глядя на тело, лежащее на полу не в особо удобной позе.       Реакции не последовало. Тогда Николай подошëл к Достоевскому и ещë раз пнул его. — Блять, я сказал поднимайся! — крикнул Николай, но никакой реакции не последовало. Ни шевеления, не болезненных вздохов. Более того, не было не слышно и не видно, как Фëдор дышал. — Федя?.. — Гоголь замер, глядя на, скорее всего, полумёртвого, если уже не мëртвого Достоевского. Николай упал на колени и начал трясти Фëдора что есть сил — Федь, скажи же что-нибудь! Я так больше не буду, Феденька, я больше не буду так, очнись же! — говорил блондин со слезами на глазах. Зачем он это сделал?.. А если Федя больше никогда не заговорит?.. Если он убил его своими действиями?.. — Нет, Дос-кун сильный! — крикнул Николай, обнимая самого себя. — Он дышит, это главное... Блять, а он дышит?! — Гоголь сорвался и прислонился ухом к лицу Фëдора. Дышит. Прерывисто, но дышит, это главное. — Вот видишь, видите, грешники сего мира, он дышит! — бормотал Николай — Бог силëн, очень-очень силëн... И ты, чëртова Лили, нам ничего не сделаешь! — теперь же Николай кричал, смотря в сторону двери, и будто с кем-то разговаривая — Ты не отберëшь у меня моего Бога!       Ты убëшь Фëдора, смирись и отпусти его. Я видела, как он умирал, пока ты его был. Ты ничего этим не добъëшься, Коль, отдай его мне. — Нет! Я люблю его, я люблю Бога и никому его не отдам! Пошла сука нахуй отсюда! — Николай всë также кричал на дверь.       Хорошо, но учти мои слова...       Николай в последний раз со злобой посмотрел на дверь и обратился к Достоевскому: — Прости, Феденька, я больше так не буду... Не беспокойся, она нас не потревожит, нас никто не потревожит. — сказал Гоголь и аккуратно поднял Фëдора на руки, словно боясь сломать. — Прости, Бог мой...       Николай аккуратно положил Фëдора на кровать. С помощью способности он переместил в комнату аптечку и начал обрабатывать раны, которые сам же и нанëс. Для этого пришлось снять верхний предмет одежды Достоевского. Даже в крови и ранах он красив до безумия. Но сейчас надо обработать раны и не отвлекаться на другое.       Медленно и аккуратно все раны были обработаны, а Достоевский стал дышат чуть ровнее. Николай взял одеяло и укрыл Фëдора, а потом погладил того по голове. — Прости меня, Федь... Я буду ждать, пока ты очнëшься.