Арданский аутсайдер

12 июня **41 года, дом Мориса Около семи утра, когда Инир, зевая, налил себе чай с гибискусом и выкладывал в тарелку финики, из форточки послышался шум автомобиля. Знакомый уродец “Шеро” с кастомной начинкой прожужжал по подъездной дороге и исчез за домом, где въезд в гараж. Вернулся. Аж дышать стало легче — отпустила тревога. Оказалось, она давила фоном все трое суток, пока его не было, а он и не замечал. Тут же внутри включился другой режим: фильтруем слова, фильтруем действия. Он встретил Сайрена в “шлюзе” — потянулся обнять за талию, как принято встречать мужа. — Грязный, — отстранился Сайрен, не обнял в ответ. Он вонял потом и металлом. — Живой, — улыбнулся Инир и отпустил его. Сайрен скинул ботинки, стащил кожанку, повесил на крючок со второго раза — промахнулся. Глаза красные, губы пересохшие. В шлюзе завоняло — сухой травяной горечью, носками и немытым телом. Альфа прошагал наверх, в гостиную, бросил на диван полиэтиленовый пакет. — Там… — Он указал на пакет пальцем, словно забыл слово, потом моргнул и встряхнулся. — Разбери. Машину не загоняй, помыть надо. — Я помою, — пообещал Инир. — И разберу. Разложу, начищу, упакую — всё как положено заботливому мужу. В кухонном уголке Сайрен налил из фильтра воды, расплескав на столешницу. Пил так, словно впервые за трое суток вспомнил, что у него есть горло. — Есть будешь? Мя-я-ясо, — предложил Инир тоном искусителя. Сайрен глянул на наручные часы: — Да, успею, двадцать минут ещё. — Ты на горяннике? — понял Инир. Окно бодрости — и потом резкий обвал. На заданиях ставят таймер, чтобы вовремя принять следующую порцию, иначе тело выключится само. — Последний раз дома спал, — вяло признался Сайрен. — Я в душ. Щас приду. Инир не ждал разговора. После задания альфа либо ест, либо падает. Он разогрел вчерашнего тушёного кролика, накрыл стол — красиво, с салфеткой, с приборами. Альфы всё не было. Прождав минут пятнадцать, он поднялся наверх, постучал в дверь его спальни. — Сайрен? Тишина. Он осторожно приоткрыл дверь. В комнате пахло мятным гелем для душа, в ванной горел свет. Голый Сайрен лежал поперёк своей фланелевой постели кверху задом. Под лопатками спину пересекал подживший красный шрам от ножа Витара. Инир раздосадованно цокнул языком: кто в таком состоянии за рулём ездит? Горянник не всемогущий. И Мэтс такой часто приезжал: дополз на подсосе и выключился. Но Мэтса на вертолёте или транспортнике привозили-увозили. А Сайрен мог бы в отеле поспать… Хотя какой отель, одёрнул себя Инир. Призраки не спят там, где камеры и чужие глаза. Он даже поесть никуда не заезжает. Парковка засветит машину. На территории миряков Призрака не существует. Муж лежал поверх одеяла, так что Инир укрыл его пледом из своей комнаты. Дальше по протоколу: тишина и темнота. Закрыть все окна с тройными стеклопакетами, повернуть жалюзи до полного мрака. Климат-контроль — в режим “сон”. И плотно закрыть шумоизолированную дверь спальни. Лучше условий для восстановления бойца не изобрели — только убрать лишние раздражители. Для арданских детей самый непростительный проступок — стучать по двери отца, когда он спит после работы. Разбросанные по полу ванной вонючие вещи Инир отнёс в прачечную и сунул в машину. Спустился на кухню, а на диване пакет, который просил разобрать Сайрен. Деньги, конечно. Он вспомнил, как Мэтс — чтоб его в Роще фазаны склевали — гордо припирал домой пачки денег. Рыжий мудак зарабатывал пять-шесть тыщ в месяц. Приносил партиями по полторы-две тысячи после каждого задания. Но Мэтс работал в элитной группе под командованием Скалди… Хотя Сайреновы ССО тоже не простая пехота. Автономные задания тем более дорогие. Он заулыбался от предвкушения: вот он — первый раз, когда брак принёс ему заработок, а не только проблемы. Двадцать процентов от всех гонораров Сайрена принадлежат ему по контракту. Ну сколько там, сколько, сколько? Взяв пакет в руки, по весу он понял: что-то не так. Тяжёлый, как… пара Мэтсовых. Заглянул внутрь: пачки десятками. Судя по весу… Инир прикинул — он ещё в первом браке научился на глазок оценивать мужнины гонорары — тысячи четыре плюс-минус сотка! Хм-м… Он разложил девять пачек на столе перед тарелкой и с недоумением смотрел на купюры, поедая кролика. Четыре тысячи двести солдо! Он пока не знал бойдовской системы выплат. Может, Горм был должен Сайрену за пару заданий и отдал долг? Или у бойдов деньги выдают не в Главном Доме, а где-то ещё, и Сайрену придётся отдать стандартные пятьдесят процентов гонорара в соцфонд клана? Две тысячи за одно задание — гонорар очень крутого снайпера. Если налог уже вычтен, то он как муж Сайрена сегодня заработал восемьсот сорок солдо, поздравил себя Инир, глотая красный чай. Он гыгыкал от радости, складывая купюры обратно в пакет. Сайрен выспится и скажет, вычтен налог или нет, потом Инир заберёт свою долю из остатка. За год он накопит на новый багги. Предсказуемость — разве это не прекрасно? Условия озвучены, доли прописаны, ответственность ясна. Никакого произвола. Не надо ни о чём умолять и унижаться. Сайрен вон какой молодец. Он, Инир, тоже. Кто обратил их союз из базарной аферы обычного брака, где бьют по рукам и тут же кидают, в прозрачную, официальную сделку, с гарантиями и обязательствами? Надо будет при случае сказать Эльги спасибо за совет сбежать с Сайреном. А то — выбраковка, выбраковка. Всплыло уютное детское воспоминание, как они играли в отцовом зале приёмов. Инир важно сидел в кресле старейшины и кивал, а десятилетний Эльги расхаживал перед столом, как папа, сложив руки на груди, и распоряжался: — “Глобальным перевозкам” цену поднимаем на охрану. Бассейн в пятом секторе не строим, купим вертолёт. Инир хихикнул и вспомнил то, что должен был вспомнить сразу, как взял в руки мешок с деньгами. Ведомости гонораров на отцовом столе — и внизу самые крупные суммы рядом с фамилиями. Плата за работу жнецов. Он замер с вилкой в воздухе. Да ну, бред. У Сайрена не тот психпрофиль. Он и так постоянно держит оборону — от жизни. А жнец это не кнопка “выключи биологическое табу”, это ещё одна война — внутри. Жрёт силы. Под это нужно свободное место, а у Сайрена всё забито болью и напряжением. Тут психологом быть не надо — добавь ещё нагрузку, и он развалится. Миряки трясутся от жнецов, а арданцы знают: настоящая опасность — когда он сам себе в висок стреляет после пятидесятого “чистого” задания. Теряет веру, что имеет право жить. Сайрен вполне себе жив, и даже выраженных признаков депрессии не видать. Какой там жнец? Но… он сам сказал тогда утром, после похорон. — Сайрен… Я не найду тебя однажды остывшим с пулей в голове? — У нас хорошие психологи. Научили, как бороться с желанием себя убить. Он говорил о том, что его жизнь никому не нужна и даже вредна, как о чистке зубов — обыденно, без надрыва и жалобы. Научили? Инир задумчиво встал у стеклянной стены с чашкой в здоровой руке — и мысли подсунули зрелище лоджии в спальне Сайрена. Голый камень, отполированный деревянный помост, будто на нём не сидели — по нему стирали себя. Взгляд собирается в одну точку — в водопад, пока внутри не станет ровно. Он тогда подумал: круто, дисциплина. А это… техобслуживание? Возврат себя в исходное состояние, как машину после заноса? Потому что группе ССО не обойтись без ликвидатора кого угодно. И вообще, с какого хрена он взял, что в группе жнец — Грим? Из-за хмурой рожи? Да у каждого первого альфы к его возрасту хмурые. У Сайрена — уже в двадцать два. “Значит, и у тебя в голове омежий предохранитель подпилен? Только не на убийства, а на скорость?” ехидно спросил на вечерке Грим, и он решил: ну стопудово Грим жнец. Папа называл это предвзятостью подтверждения: когда у тебя гипотеза, и ты собираешь данные в её пользу, а всё, что противоречит, обесцениваешь и игнорируешь. А Сайрен тогда аж руку до блюда не донёс, застыл, как в шоке, и Инир умилился: ути-пути, он думает, я испугался Грима-жнеца. Может, Сайрен думал, что он испугается мужа-жнеца, и боялся Иниру признаться, и думал, что группа сейчас раскроет его секрет? Мозги просили пощады. Инир тупо пялился во двор, где по их террасе проскакала белка. Живая настоящая белка — оказывается, они не морковно-рыжие, как Мэтс, а каштаново-рыжие, как отец и половина Сольхэмов, и сам Инир. Белка остановилась у сундука-холодильника и подобрала лапками свекольную кожуру. Видимо, из пакета выпала, когда он мусор нёс. Куснула кужуру, отбросила и шмыгнула вон. Можно было просто позвонить Мике и спросить, но всё-таки это личное дело супругов. Инира жгло любопытство. В кармане кожанки Сайрена нашлась квитанция на четыре тысячи двести солдо с подписью Кэлена Седи. Тот пожилой бета, помощник старейшины. Значит, гонорар выдали в Главном Доме. Налог уже забрали. Четыре тысячи двести! Если таких заданий хотя бы пара в месяц… Он конченый дебил. Надо было засунуть в жопу стеснение и страх и уточнить суммы дохода Сайрена до подписания контракта. Не Арно Орвальд виноват, а именно он. Откуда было миряковскому юристу знать о суммах заработков жнецов? Инир насчитал себе пожизненные алименты в случае развода в две тысячи солдо в месяц, уверенный, что Сайрен как обычный снайпер вряд ли зарабатывает больше шести тысяч, и треть его дохода — уместная сумма. А тут вон что. Можно было выторговать больше. Хотя стоп. Это всего лишь квитанция. Инир вышел через шлюз в гараж — датчики движения включили свет. Он прошагал мимо спящих под чехлами багги и Морисова красавчика к дальней стене, где располагался встроенный в панельный ряд рабочий стол. Открыл одну инструментальную нишу — гаечные ключи, вторую — мелкие расходники, третью… Наконец, потянув за очередную ручку, он выдвинул исчирканную полосами насечек горизонтальную деревянную доску с высокими бортиками. В порезы въелась намертво чёрная пыль. Да, это обсидиан или шунгит. Стандартная практика катарсиса. Лем рассказывал, как работает замещение. Внутри включается суицидальный протокол: "ты опасен для вида". Мозг заставляет альфу вскрыться. Камень — обманка. На него перекидывают метку "цель", и тело бьёт по камню, а не по собственной артерии. Теперь не предвзятость? Для полной уверенности он полазал по ящикам ещё, пока не отыскал висящий в нише молоток. Стоило провести пальцем по бойку, как на коже осталась чёрная пыль. А вот и пластиковая маска для защиты глаз. Значит, сами камни где? Сетчатое мусорное ведро с пакетом внутри стояло в уголке. Пустое, только на дне пакета — чёрная крошка и осколки камней, будто куски застарелой смолы с блестящими сколами. Обсидиан. Инир опёрся задом на верстак, оглядывая машины и изгибы потолка. Вид багги-слипера напомнил репортаж с кросса месячной давности: этот самый багги на дороге с гнутым кенгурятником, и Сайрен сидит на обочине, скрестив ноги, с закрытыми глазами. Бета-маршал возмущается в камеру: “Леннарт тронулся! Подумал, что омегу убил. Сидит, бормочет: я не знаю жалости и страха”. Убийство омеги, даже предполагаемое, бьёт и по жнецу, если он не подготовился. Но в отличие от остальных альф, он знает, как это быстро “переварить”. Роми тогда ещё заметил: “Глянь, у него прям очищающая аффирмация наготове, как у жнеца”, а Инир ему: “Жидковат он для жнеца”. И он до сих пор так считал. Жидковат. Как бойды это сделали? Как психологи зафиксировали в жизни того, у кого самооценка и так в лохмоты? Ходили слухи, что безопасно для себя и безо всяких тренировок убить омегу могут альфы-гомосексуалы, и то далеко не все. Но там половые настройки первобытные, ещё до эволюционного разделения на три пола, для него другой пол как другой вид. Его муж точно не гомосексуал. Никакого волшебного метода не существует. Сайрен просто гоняет себя на максимальных мощностях, как любой жнец. А срыв может выглядеть не как депрессия, а как тишина. Самое ужасное не это. Альфа сам выбрал сложный уровень, его дело. Самое ужасное — Сайрен молчал. Инир из кожи лез, чтобы построить честный брак, выкладывал все карты на стол и наивно верил, что с той стороны тоже играют честно. А от него скрывают то, что может сильно навредить его интересам. Это как… купить на все сбережения машину мечты с трещинкой, подписать контракт, а дома обнаружить, что трещина намного больше, чем казалась, машина может в любой момент хрустнуть пополам, и деньги назад вернуть нельзя. Что, если муж и дальше будет плевать на его мнение? Будет оставлять важное вне его контроля… Волна страха ударила в солнечное сплетение, аж дыхание споткнулось. Инир поглубже запахнул полы халата, обняв себя руками. Он ведь и правда вложился всем, что у него было. Он же забеременел. Разве он был плохим мужем? Не заслужил заранее знать все скрытые нюансы того, во что вкладывается? Предсказуемость, ага. Прозрачность. Знакомое ощущение облома. Как с Мэтсом, когда он уже смирился с нежеланным браком, но вдруг ещё и выяснилось, что жить они будут по таким правилам, каких он представить не мог. Обида встала в горле горячим комом — не сглотнуть. Инир открыл дверцу “Велокса”, сел на водительское, закрылся. И свернулся в ковше, подобрав ноги. Замшевое сиденье будто погладило по щеке, мгновенно впитало слезу. Тут же появилось чувство “это уже было”. В прошлый раз он размазывал слёзы по спинке сиденья, когда Сайрен сорвался на нём после клятвы единства. Что тогда помогло успокоиться? “Дрессировщик”, точно. С чего он взял, что Сайрен будет честным? Стыд, верность и совесть у него припасены для альф. Для тех, до чьего уровня он хочет подняться, чьего одобрения мечтает отхватить. Приземлить на жопу омегу для него, наверно, повод для гордости. Иначе почему он стесняется контракта перед кланом? Не смог потребить омегу бесплатно. Если бы он верил Сайрену, он бы не потребовал контракт, верно? Поверил бы на слово, что если родить ребёнка, альфа не будет козлить, ну разве что чуть-чуть. А при разводе будет помогать деньгами мужу, который сбежал от его козлиности. Инир заржал от нелепости этой мысли и вытер слёзы. Он снова совершил ту же ошибку. Уравнял себя со зверем, которого дрессирует, и расстроился, что зверь до него не дотягивает морально. Надо взять за аксиому: любой, кто почует безнаказанность, — предаст. Особенно если считает тебя ниже себя. Учитываем эту переменную, и тогда не будет болезненных сюрпризов. Ну почти. К сожалению, даже в контракте от лучшего юриста нельзя предусмотреть всё. — Спасибо, мой хороший. — Инир ласково погладил нежно-замшевый руль “Велокса”. Спасибо, что напомнил. Ветер дует, солнце светит, альфы лгут. Даже очень близкие, как Витар, да покоится он в природе. Даже те, которые тебя “любят”. А тем более — которым от тебя что-то надо. В принципе, он может прямо сейчас развестись, уйти к мирякам и неплохо жить на две тыщи, не питаясь помоями и не одеваясь на барахолке, как та, что он видел в Тенмарде. Впервые в жизни мысль уйти в коммуну к Лемушке не показалась чисто теоретической. Показалась… реальной. Хоть и страшной до усёру. Но блин. Четыре двести. *** Проснувшись, Сайрен ни словом не обмолвился, почему сумма гонорара зашкаливала. А Инир не спрашивал. Интересно, когда альфа скажет сам? Не будет ведь скрывать вечно. Хотелось бы услышать это как добровольно озвученный факт, а не признание под давлением. Хотелось услышать “извини, что сразу не сказал”. Инир положил деньги в отдельный сейф для денег в комнате Сайрена. Который, впрочем, не запирался, потому что ничего секретного от Мики там не хранилось — в отличие от второго сейфа, где лежали оба экземпляра контракта. Свои восемьсот сорок солдо он сложил в позолоченную шкатулку в криндарском стиле, которую нашёл в своей комнате. Да, его муж жнец и лжец. Таковы издержки сделки, которые надо учитывать в расчётах. Ну да, выше риск гибели. Но так-то Сайрена могут убить на любом задании. Инир старательно выводил себе образ: его альфа-зверь рефлекторно прячет слабое место, чтоб не дать себя ударить — это естественно, природа. Не о чем тут расстраиваться. Но через удобную картину прорывалось другое. Неважно, почему Сайрен молчит, это в любом случае значит “ты и твои риски — не важны”. Выгодно, значит, проглотим, решил он. Хотя глоталка не резиновая. *** Наутро они отправились в РИС проверить, как там дела у эмбриона, прижился ли он. Закончились первые, самые рискованные десять дней. Можно было не проверять, не париться с УЗИ — хотя в VIP-отделении даже смазку и внутриполостной датчик нагревали до температуры тела, чтобы исключить дискомфорт. Но Иниру не нужна была эта проверка. Он уже знал, что эмбрион жив. У него не было ни тошноты, ни странного аппетита, ни гормональных сбоев вроде беспричинной грусти или злости. Тело просто знало. Как знают, что в комнате кто-то есть, не повернув головы. Где-то на десятый день беременности он проснулся среди ночи и понял, что всё изменилось. Внутри стало теплее, быстрее, будто в нём заработала маленькая атомная станция. Не в животе, а везде, в каждой клетке тела, постоянным фоном. Чувство было знакомое. В первый раз, с Хави, осознание накрыло его волной ужаса, такого, от которого седеют, будто в нём сидело чудище, пожирающее изнутри. А сейчас — пришло удовлетворение. Похожее на чувство, когда занимаешься полезной работой, собираешь движок багги или строишь логистику — и видишь, что начинает получаться. “Пристегнись там как следует. Поездка долгая”, подумал он своему пассажиру. “Если что надо — звони, пиши, сообщай. Твой отец оплатил лучший сервис. Напомни как-нибудь сгонять его в Саард в три часа ночи”. *** На обратном пути из РИС Сайрен гнал на “бешеных” шестидесяти километрах. — Вы как с Лемчиком — нормально себя чувствуете? — поинтересовался. — Я прямо сейчас, как приедем, собираюсь сесть на велоэргометр. — Инир… — Доктор разрешил лёгкие нагрузки! — Подожди ты… — У меня уже все мышцы ноют как у старого деда. Скоро одышка будет, как на этаж поднимусь. — Ты послушаешь? Я хочу пригласить вас в ресторан. В “Ланисель”, — выпалил альфа и отвернулся на дорогу. — Оу… — Инир опешил, но быстро сориентировался: — Нас? Он хочет побыть вдвоём или втроём? “Ланисель” — премиальная сеть. Муж хочет устроить романтическое свидание? Сайрен заюлил — стеснялся. Это не гилч предлагать тому, кого видит впервые, а почти прямо сказать партнёру, чем он хотел бы завершить вечер. — Ну… я хотел бы отпраздновать, — признался Сайрен. — Не каждый день узнаёшь, что у тебя будет сын, так же? Хотел всё “по-правильному”. Как нормальная семья, не хуже других. — Да, согласен. — Улыбка и теплота не получились — снова подкатила обида. — Тем более гонорар — как раз под “Ланисель”. Мне очень понравилось, делай так ещё. — Желательно не ври при этом. Сайрен не смотрел в глаза, но выглядел гордым, польщённо поправил ремень. — Так едем? Инир кивнул: — Мы — с удовольствием. Особенно я. — Не дрейфь, я не собираюсь играть в недотрогу. — Хочешь, займусь бронью? — Я забронировал на сегодня на девятнадцать часов, — удивил Сайрен. — Ещё три дня назад. — Посреди задания? — Когда долго едешь, много времени подумать. — Альфа посерьёзнел и подчёркнуто внимательно уставился в бампер “Дагоры” перед ними. *** Гидроколлоидные пластыри, закрывающие ожоги, раскисли после купания в душе и мягко отошли, вспузырились по краю. Инир выбросил их в мусорку и осмотрел руку: гноя и запаха нет, порядок. Спустя восемь дней после похорон раны выглядели всё ещё жутко. В месте под пальцами, там, где коснулся раскалённый абатмент, тянулся овальный остров розовой сырой поверхности. Гладкий, как вычищенное мясо — без линий. Четыре подушечки пальцев выглядели не лучше: на правой руке больше не было отпечатков, только красные овалы свежего мяса на каждом пальце. Инир выставил рядом две ладони в тёплом свете ванной — на здоровой левой белели четыре старых шрама от ногтей. На правой, где старая кожа отошла лоскутами ещё при первой перевязке, от тех шрамов не осталось и следа. Те несколько секунд, когда он держал в руках часть Витара, будто стёрли строчку его истории. В груди что‑то ухнуло и провалилось, как лифт, и на миг показалось: значит, можно “стереть”! Снова стать чистым, будто Мэтс ничего с ним не сделал. Открывать двери в новые отношения — и не ждать, что за ними ударят. Не мониторить признаки паники, не вздрагивать при мысли о течке. Это было так сладко, что хотелось поверить. Но потом он вернулся в реальность. То, что сделал Мэтс, жило не на коже. Кое-что сломано навсегда. И наверно, хорошо, что сломано. Вон у Олли не было сломано: он верил, любил, давал щедро и ничего не хотел в ответ. Пока не кончился весь. Инир приклеил новый гидроколлоидный пластырь — Мика нарезал их овалами, чтобы удобно было. Пластырь сел плотно, как вторая кожа, моментально стал матовым, принял форму подушечки пальца. Края приклеились, как запайка. Теперь следующий палец, и ещё. И ладонная часть. Под пластырями ощутимо пекло, но анестетики держали боль. Сверху он натянул сетчатую перчатку телесного цвета — такие валялись в каждой домашней аптечке. Фиксируют любые повязки, чтобы случайно не содрать пластыри обо что-нибудь. Для похода в ресторан этого было достаточно. Наверху зеркала чернела надпись Мики маркером: “Мой друг, я повторю по новой: не стань бесплатною столовой!” О, нет, Мика, не волнуйся, это точно не про меня, подумал Инир. Он вытащил из шкафчика баллончик с репеллентом и обрызгал только ноги. Сегодня ему нужен будет его естественный феромонный запах. Придётся рискнуть подцепить клеща. Мика рассказал, что это не так и страшно — у детей клещей постоянно находят то в паху, то в ушах, то в глазных веках. Несмотря на театр абсурда, Мика был очень заботливый, как большинство бет. Лемушка — тот вообще был эталоном заботы. Он вспомнил, как братик носил ему с кухни тимьяновый чай с мёдом, когда Инир простывал, укрывал его, включал ночник и аудиосказки. Во многом благодаря Лему Главный Дом запомнился таким уютным. А теперь он сам временный дом для беты — для нового Лемчика, который без него не выживет. Это, пожалуй, честно. Дорогущие брюки из тяжёлого вельветона аж за семьсот солдо — как пять месячных зарплат бет на заводе — Инир купил специально на случай выхода в свет. На них ещё болталась этикетка “Этелреда”, где они с Сайреном повздорили из-за шёлка. Хлопковые брюки насыщенного цвета шоколада были компромиссом — Инир выбрал их за нежную гладкость ткани, напоминающую обивку “Велокса”. Расчёт был на то, что Сайрену захочется трогать его, раз он так любит всё мягкое, что спит на детской фланельке. Для полноты эффекта на брюках не было ни боковых швов, ни карманов — главным украшением стала фактура ткани. Ну, а рубашка была чистой стратегией. Молчаливая декларация статуса “хрупкий спутник могучего героя”. Невесомый батист жемчужного цвета, будто сотканный из омежьих вздохов. Широкие рукава, схваченные у запястий высокими манжетами, струились при движении, превращая жесты во взмахи крыльев. Каскад мелких, небрежно изысканных рюшей маскировал глубокий вырез на груди. Он выглядел дорого и экстремально нежно, как хеттанский принц в историческом фильме. Инир выделил глаза коричневым карандашом непривычной к этой работе рукой и нанёс на верхние ресницы тушь. Придирчиво осмотрел себя в зеркало и добавил янтарные серьги. Почему-то у папы получалось выглядеть в таких очень омежьих образах и мягко, и солидно. У Инира — только мягко. Наверно, дело не в нём, просто надо подождать лет тридцать. А пока он побудет омежкой, который получит что угодно за улыбку. Который может безопасно довериться сильному альфе, ведь тот никогда не обманет и не предаст. Инир завязал шнурки коричневых лакированных туфель и вышел из спальни.