L'amour est tendresse.

Признаться честно, Аластор никогда-никогда не задумывался ни в одной из своих жизней ни о крепких узах дружеских отношений хоть с кем-то, ни о, — тем более, Господь милостивый упаси! —, романтических. И вовсе нельзя сказать, что сильно мерзко, до кома тошноты в горле, становилось ему от этого настолько, что даже не помышлял о подобном; отнюдь, нельзя сказать и то, что он был бы категорически против. Просто-напросто не возникало никогда таких мыслей. Слишком беззаботных, слишком воздушных, подобно мягкой приторной вате, слишком легких-легких, — даже легче крохотного перышка из ангельского крыла, — и слишком человеческих для кого-то вроде него. Для кого-то вроде радио-демона, чьи думы были забиты лишь смелыми амбициями, о-о, настолько дерзкими, что любой бес с ужасом закрыл бы рот руками, дабы сдержать крик. Он не мог любить, он не смел. Слабые чувства совсем-совсем не его задел, верно? Было бы вовсе не подстать ему возлюбить чью-то душу. Да и, будем откровенны, быть может дело было и в том, что подходящих кандидатов, способных растопить резво бьющееся сердце, попросту не находилось? ᅠᅠᅠᅠ 𖥻 𖥻 𖥻 Аластор впервые на пару кратких минут задумался о любви, когда заметил нежные-нежные, любовные-любовные и "донельзя слащавые, точно самая противная сахарная конфета из подарка!" взгляды Вэгги и Чарли, обращенные извечно друг на друга ; когда увидел с какой излишне сентиментальной — для кого-то вроде павшего оверлорда, так точно! — теплотой, с какой крохотной, но явно различимой среди всего-всего, капелькой трогательной заботы смотрел Хаск на Энджела и как тот так и норовил невзначай пустить смешливый, порой даже неуместно-пошлый, комментарий в ответ на его брань ; когда заметил, что Люцифер, низенький забавный-презабавный владыка ада сего, смотрит на него как-то совсем-совсем по-особенному. Было странно-престранно, даже малость нелепо, первое время замечать нотки горького переживания среди бури эмоций во взгляде его в разгаре битвы и искреннего, чересчур человечного для кого-то вроде него, ласкового сочувствия в глазах Самаэля, обращенных к нему, к Аластору. Было в них что-то эдакое восхитительное, нечто до смеха ангельское, такое чужеродное и нерациональное в сути своей, но одновременно и столь манящее, к стыду Аластора. Первое время это откровенно раздражало, создавалось невольно впечатление, что это не более, чем специфический род пыток над грешной испорченной душой; эта чистая любовь, обращенная к кому-то вроде радио-демона, была, казалось, лишь несносной глупенькой помехой, от которой надо было в срочном порядке избавляться! Губы оверлорда всегда расплывались в извечной широкой улыбочке, но кулаки так и сжимались от злости. Или, быть может, от нервозности и лёгкого смущения? И, увы, только лишь спустя много-много времени Аластор, с невообразимым удивлением для себя, осознал, что почему-то эти неловкие случайные взгляды Люцифера в его сторону стали приятно согревать его гнилую душу, заставлять стыдливо, — ах, ну что ж за позор! — отводить взор прочь, едва-едва заметно поеживаться от накатающего каждый раз волнения. Но было в этом что-то особенное. Нежное-нежное.