— Подожди, - хмурится Чарли, - какие дела могут быть связаны с тем, что мой отец без рубашки? Чем вы, черт побери, занимаетесь здесь? Ответом послужило неловкое молчание, мучительно затянувшееся на ближайшие минуты.

Если уж Аластор и пытался хоть как-то скрывать боль от ноющих ран после той злополучной битвы с Адамом — у него это получалось, откровенно говоря, паршиво и совсем-совсем неумело. Во всяком случаев, так думалось Люциферу. Пора бы положить конец представления этого горе-актера с погорелого театра. Заставить упертого оленя принять помощь — задача не из лёгких, это уж точно, но настойчивости у Самаэля ведь тоже не занимать!

Вся жизнь печально прославленного на весь ад радио-демона казалось навеки вечные будет обречена быть полна горьким тоскливым одиночеством, уже ставшим совсем-совсем привычным Аластору, и неясной болезной пустотой, которую ничем или, скорее, никем не в силах было заполнить. Это ощущается словно затянувшийся томный сон, нет, даже кошмар воплоти! Но, как известно, рано или поздно — сладостное пробуждение всегда-всегда наступает и на смену всем-всем стенаниям приходит что-то иное. Что-то нежное.

И в самом деле, Аластор совсем-совсем ничегошеньки не смыслил в делах любовных, Бога ради, да в голове кого-то вроде него мысли о подобном даже не смели мелькать, моментально растворяясь в мрачной пучине амбиций, круживших сознание демона. В голове кого-то, вроде печально известного оверлорда. В голове кого-то, кто всю жизнь преследовал лишь свои цели, откровенно нелепые в сути дерзости своей. Но даже самые-самые гнилые испорченные души, как оказалось, все же могут трепетно любить.