Легенда о Драконорождённом

Ночь. Маленькая тюремная камера, расположенная где-то в казематах крепости, тускло освещалась лунным светом, что пробивался сквозь маленькое, зарешечённое окошко, расположенное почти под самым потолком. Вместе с лунным светом сюда, в эту промозглую тьму, долетал с улицы неразборчивый разговор стражников, какие-то стуки и прочая негромкая суета ночной жизни. В самой же камере не было ни одного звука, даже жизни на первый взгляд не наблюдалось. Однако же, на полу, устланном соломой, почти среди неё не заметный, лежал в грязном рваном рубище человек. Не было даже понятно — спал он или нет — поскольку лежал недвижимый и не подавал никаких признаков жизни. Был здесь ещё простой стол, грубо, но надежно сработанный плотником, что стоял при входе в камеру, чуть в стороне от массивной дубовой двери с маленьким окошком, сквозь которое, впрочем, ничего не было видно. Тишину тюремного каземата нарушил размеренный стук шагов, а тьму коридора тускло осветил мерцающий свет факелов. Тюремная стража подошла в камере, щелкнул дверной замок и отворился с неприятным скрежетом засов и в камеру зашёл неприметного вида человек, держа в руке свернутый пергамент, а вместе с ним двое стражников — один закрепил на стене факел, а другой поставил на стол чернильницу и перо. Пленник всё не подавал признаков жизни, и тогда один из стражников подошёл к нему, пнул и приказал немедленно встать. И только в этот момент тело пленника ожило, он повернулся лицом к пришедшим и неловко, с видимым усилием поднялся и его, едва покачивающегося, наконец-то можно было рассмотреть при свете. Лицо его было испачкано, в светлых, но совершенно грязных волосах и бороде торчали куски соломы и каких-то веток. — И зачем вы его вообще в крепость притащили, нищего этого — недовольно проворчал человек с пергаментом и сел за стол. — Свободны, ждите меня за дверью. Стражники вышли, а дознаватель развернул пергамент, ещё раз осмотрел пленника и начал писать. — Давай живо рассказывай, как тебя зовут, откуда ты и кто? — приказал человек, не прекращая писать. Пленник стоял и молчал, всё также покачиваясь из стороны в сторону, и кажется даже не услышал вопроса. — Возможно, мне стоит позвать палача, чтобы ты меня услышал? — раздражённо проговорил дознаватель, повысив голос. — Отвечай живее, на всяких нищих ещё время тратить… — Как зовут и откуда не знаю — наконец прохрипел пленник. В тюрьме пить давали крайне редко, а говорить особо прежде было не с кем, поэтому голос его полностью соответствовал внешнему виду — грубый и неприятный. — Почему не знаешь? Родители же были, кто-то же тебя говорить научил? — Ничего не помню — пленник прокашлялся и голос его стал чуть более уверенным. — Помню только последние три месяца, по деревням и городам ходил, милостыню на пропитание искал. Что было раньше, плохо помню. Только что шёл с караваном куда-то по тракту, да напали на нас, из лесу гурьба вылетела, меня по голове видимо дубиной огрели, очнулся уже когда всё прошло. — Ты солдат или наёмник? Потому что драться ты точно обучен, иначе каким вообще образом можно объяснить, что пока тебя ловили за кражу капусты, ты сумел двух городских стражей обезоружить. — Я просто очень хотел есть… — Твоё счастье, что ты их просто без оружия оставил и не убил — недовольный, что перебили его речь, продолжил дознаватель, ткнув в сторону своего собеседника пером. — Иначе бы тебя без лишних разговоров вздёрнули и всё. Пленник ничего не ответил, отвернувшись. Человек за столом оценивающе осматривал его, сложив пальцы рук горочкой. — Ты, наверное, родом с севера? Ты норд? — поразмыслив, спросил дознаватель, но его собеседник продолжал сохранять молчание. — Сомнений нет, норд, Обливион тебя побери. Ты можешь и не помнить, когда и где родился, но твоя гордость и упрямство о многом говорит, равно как и об умении обращаться с оружием. Пленник продолжал стоять, отстранённо смотря куда-то в сторону. Человек за столом ещё раз оглядел его, недовольно покачал головой, и вздохнув, продолжил что-то записывать в пергамент. Написано там было уже более, чем рассказал о себе пленник. — Ждать меня на месте, стоять — приказал дознаватель, дописал строчку, встал из-за стола и вышел из тюремной камеры. Дверь за ним закрылась и все, кто был в коридоре, куда-то ушли. Пленник ещё некоторое время постоял на месте, осматривая место своего заключения, а потом осторожно, чтобы его передвижений не было видно из коридора, подошёл к столу и аккуратно взял пергамент, на котором аккуратным почерком было оставлено следующее: Император лично просил напомнить о важности задачи и рассчитывает на твой успех. Генерал был лично проинструктирован насчёт твоего прибытия, но более никто об этом не знает. Всю информацию передавать только ему, но делать это тайно, твоё раскрытие невозможно ни при каких условиях. Через горы тебя переправит торговый караван и далее будешь действовать самостоятельно. В городах будь предельно осторожен, поскольку есть разные донесения, кто какую сторону поддерживает и как это может обернуться для дела. Если будет явная возможность всё закончить — поступай по своему разумению. Но устранение известных нам лиц без гарантии завершить войну не имеет смысла, поскольку Император заинтересован в как можно более быстром установлении мира. Идея встретиться без свидетелей и не привлекая внимания просто превосходная, но бродяги так ловко биться безоружными со стражей обычно не умеют, это выглядит очень подозрительным. Надеюсь, что данный инцидент скоро все забудут и никакие острые уши про это не прознают. За Империю! Пленник ещё раз перечитал то, что было написано на пергаменте, и положил его на стол так, как он находился там до этого, после чего также осторожно вернулся туда, где и стоял. Дознаватель вскоре вернулся, но на этот раз уже без сопровождения. Он затворил за собой дверь, повернулся в сторону нищего и едва заметно вопрошающе кивнул. Пленник утвердительно и так же едва заметно покачал головой в ответ. — Зря только бумагу переводили — буркнул дознаватель, схватив со стола пергамент. — Очень похоже, что ты был в охране имперского каравана, который как раз три месяца назад ограбили на переходе и там как раз не досчитались одного солдата, думали, что он пропал. Или того хуже, оказался предателем. Человек пристально посмотрел на пленника, а затем скомкал бумагу, поднёс к пламени факела, после чего кинул на каменный пол. — Империя всегда заботиться о своих солдатах — продолжил он, внимательно смотря, как догорает пергамент. — Было решено отправить тебя в Вайтран, возможно, жрицы Кинарет смогут вернуть твою память. И молись Восьмерым, чтобы это было так, иначе продолжить сидеть в тюрьме там. Пергамент обратился пеплом и дознаватель, наступив на него, растёр по полу всё, что от него осталось. Затем он вышел из камеры, стражники забрали всё оставшееся и ушли. В камере вновь наступил мрак. Пленник ещё какое-то время стоял, обращённый к двери и о чём-то думал. Затем, здраво оценив, что утро может наступить быстро, а дорога будет очень долгой, улёгся обратно на солому и мгновенно уснул. С рассветом за ним вернулись стражники и на этот раз он уже не спал. Ему сковали кандалами руки и повели по длинному коридору во двор крепости. — Да хранит тебя Талос… — послышалось из-за одной двери, и нищий невольно повернулся. Там, подойдя к оконцу двери, чтобы посмотреть на бедолагу, что ведут в ранний час, стоял одетый в какую-то мешковину норд. Он очень быстро опознал в ведомом своего земляка и решил попрощаться так, как это принято на родине. На дворе тем временем собирался военный караван. Едва занимался рассвет, а солдаты уже догружали телеги, а уже готовые к отправлению проверял офицер, сверяясь со списком — всё ли было погружено. Пленника верёвкой привязали к одной из последних телег так, чтобы он мог свободно идти рядом, не утруждая лошадей перевозкой себя. Но вот все приготовления были завершены, впереди и сзади выстроились воины, что будут сопровождать караван, и вышли из крепости на улицы города, который ещё не успел проснуться, быстро прошли до ворот, ни встретив ни единой души и миновав величественные городские стены, свернули на тракт, что вёл к перевалу через Джерольские горы. — Эх, лишь бы Белый проход опять завалило снегом — сказал возница, что управлял повозкой, шедшей позади прикованного пленника. — А чего тебе так не терпится-то? Красавица какая есть? — поинтересовался солдат, что шёл рядом. — И красавица есть загляденье — ответил мечтательно возница. — И знал бы ты, какой мёд варит в Хелгене трактирщик Вилод. Нам бы до 15 дня Последнего зерна успеть, а то после всё выпьют.