Die Treffen

      Пустота под веками вдруг появилась словно из ниоткуда и окрасилась в терракотово-розовый цвет, как всегда бывало, когда солнечные лучи пробирались в подвальчик в Мансуровском и полосовали лицо во сне, граничившем с явью. В лёгкие прорвался судорожный вдох свежего, но тяжёлого и влажного воздуха, сразу осевшего по стенкам, отчего мастер закашлялся и тяжело задышал, в попытке заставить грудную клетку перестать обрывисто и беспорядочно сокращаться. Сильно запахло цветами. Но стоило только кашлю прекратиться, как правый висок пронзило острой болью, такой, что у мастера оборвалось дыхание. В тот же момент выяснилось, что ноет у него всё тело. Он хотел болезненно застонать, но из горла не вырвалось ни звука, уловимого для человеческого уха. Тем не менее, его услышали. — Потерпите, — неожиданно произнесли сверху. — Болит голова? — чужая рука невесомо легла на место, будто яростно третируемое невидимым копьём. — Это ясно. Вам в этом месте пробило кость. Очень тонкая. Шея не болит?       Мастер, поморщился, не открывая глаз. — Да, — удовлетворённо заключил голос, — от удара ей пришлось несладко.       Мастер поморщился сильнее в немой мольбе прекратить столь подробные описания — он вполне отчётливо представлял себе, что с ним было. Однако, что стало — оставалось загадкой. Сверху умолкли, а рука исчезла.       В воцарившейся тишине ухо мастера защекотал ненавязчивый, доселе незнакомый шум, сравнить который можно было лишь с плеском воды на водохранилище, помноженном на шелест подмосковного леса в ветреную погоду. К конечностям тоже постепенно подбиралась чувствительность, и он, повозив уложенной под щёку ладонью, обнаружил, что лежит на смутно знакомой плотной и мягкой ткани, свернувшись в позе эмбриона и беззащитно подтягивая колени к животу.       Голос, даже теперь не избавившийся от лёгкого акцента, который он больше не спутал бы ни с чьим, теперь молчал, но мастер знал, что его обладатель где-то рядом и от одной этой мысли поспешил разлепить веки, чтобы взглянуть на него. Зря. Глаза сразу же обожгло нестерпимо ярким солнечным светом, и из них брызнули слёзы. — Лежите, — приказал голос, а ладонь на этот раз перекрыла глаза, давая им необходимую передышку.       Пустота на время сделалась винно-чёрной, но обратно в неё мастер не провалился — его сознание держалось на поверхности, как купальщик в озере безлунной ночью. Он зажмурился, давая лишней влаге стечь по щекам и впитаться в ткань, и старательно задышал, пробиваясь сквозь запах цветов и пытаясь понять, чем отдаёт незнакомый ему воздух. Пахло странно: солью и чем-то слегка подгнившим, чего он сразу и не смог разобрать.       В тяжёлой голове забилось и запульсировало запоздавшее осознание, неожиданно сложившееся из всего, что окружало его до сих пор. Море. Оно раскинулось где-то совсем близко и катило к берегу свои волны, но при том же до него было мучительно не добраться.       Неимоверным усилием мастер всё же перевернулся на спину и замер, каждым позвонком чувствуя, как та нехотя распрямлялась под давлением веса. Он догадывался, что со стороны за ним наблюдают, как за слепым и беспомощным новорождённым, пытающимся проявить первую неуклюжую и бесполезную самостоятельность. Но Воланд молчал и более не предпринимал никаких действий в его отношении.       Солнце слепило даже сквозь сомкнутые веки, но тепло согревало лицо и давно продрогшее до костей тело.

***

      Никогда его сон не охраняли так бдительно. Говоря сон, можно было иметь в виду и бодрствование в том числе, потому что реальность всего, что с ним происходило, теперь была под вполне объективным вопросом, поставленном наркомом на его личном деле. Никто не знал, что с ним делать. Допросы, голод, жажда и холод, постоянные чеканные шаги за тяжёлой железной дверью, резкий электрический свет или полная темнота — всё это тяготило бренное тело, в то время как предательство и бессильные переживания за судьбу Маргариты, которая, как он надеялся, не успела совершить величайшую в своей жизни ошибку ради своей любви к нему, до дыр измучили душу. Но Воланд был прав, в смирении он определённо преуспел.       А потому положил забыть о том, что было раньше, и окончательно отречься от прошлой жизни вместе с именем, ведь не бывает такого, чтобы стало как было. Его считали сумасшедшим, он же понимал, что мир никогда не был ясен ему настолько же, как сейчас. Он видел кресты с распятыми, у которых дежурили часовые в заснеженном внутреннем дворе места своего временного заключения, он знал, кто всё это время был ему другом, а кто врагом. Впрочем, знать это было нетрудно: друзей у него не было. Кот Бегемот не в счет. Не знал он, пожалуй, только одного… — Кто Вы такой?       Воланд стоял у зарешёченного окна камеры. Свет падал на одну половину его лица прямо как в тот вечер, когда мастер впервые пригласил его к себе. Но писатель не вспомнил об этом. Не потому что забыл, а потому что это больше не имело никакого значения. — Лодка дружбы разбилась о квартирный вопрос. Знаете, я всегда считал, что это звучит слишком пафосно. А теперь, — Воланд развёл руками, — не могу найти иных слов. Эти поэты несносны, вы согласны?       Мастер молчал, неподвижно сидя на жёсткой койке и обхватив плечи руками. — Почему ты явился не прошеным? Почему ты не кричал? Почему твоя лодка брошена, раньше времени на причал, — хрипло декламировал он, начиная мерно раскачиваться из стороны в сторону. — Под твоими ударами, господи — я изнемог. Почему ты меня не берёг? Почему он меня подстерёг?       Воланд скривился: — Пишите прозу.       Мастер усмехнулся, но раскачиваться не перестал. — Не угадали, — проговорил он печально. — Я больше никогда и ничего не буду писать. — Как же ваш роман? — Он мне ненавистен, этот роман, — печаль на чужом лице сменились ожесточённостью. — Я достаточно из-за него страдал. Не хочу больше…       Движением руки Воланд заставил его замолчать. — Позвольте, — заговорил он, — ведь в нём мастер и Маргарита ещё могут быть вместе, — мастер вскинул на него глаза. — Да, ваш мастер всего лишь мастер, но… Маргариту вы имели неосторожность сделать ведьмой. Не думайте, что после такого она оставит вас в покое. И, — он вскинул обтянутый чёрной перчаткой палец, — Воланд тоже вас не оставит… — Если я продолжу писать? — тоскливо спросил мастер.       Полоска чужого рта растянулась в довольном оскале. — Схватываете на лету. Но вы были правы, — продолжил он, отвечая на незаданный вопрос, — когда говорили, что он никому ничего не даёт просто так. Но в этом романе, в вашем мастере, ваша душа. Если вы дадите Воланду развернуть для него события желаемым образом… — Тогда Воланд станет сильнее творца. — Нет. Не так. Он станет сильнее писателя. Но вы ведь знаете, что он и так всегда был сильнее.       Мастер долго и внимательно смотрел на него и будто сквозь него одновременно. И наконец кивнул — он знает. — Вы спрашивали, могут ли события складываться параллельно? — вновь заговорил гость. — И тогда я ответил вам, что да, если вы писатель. Но они не могут делать это бесконечно. У каждого романа должна быть концовка. Не дописав его, вы не даруете ему вечность, — отрезал он. — Потому что на самом деле верите в его единственный конец и подразумеваете его каждым словом. — Но писатель тоже конечен, — заметил мастер и усмехнулся, — иногда даже быстрее, чем его роман. — Разумеется. Но это не ваш случай, — Воланд облизнул губы. — Представьте себе, если вдруг этот роман о самом писателе. Так почему бы событиям не сойтись в одной точке? Где концовка, в которую верит писатель, становится его собственной.       Мастер зажмурился, пытаясь в голове уложить логику собеседника. — Это и есть тот единственно правильный образ.? — Пишите, lieber Meister, — заключил Воланд, — и всё поймёте. Вы уже многое поняли. — Кто Вы? — повторил мастер почти угрожающе, будто разговаривал с собственным отражением.       Неожиданно заскрежетал засов на тяжёлой двери, и когда писатель вновь повернулся к окну — там уже никого не стояло.

***

      Они сидели на огромном раскинутом на песке плаще Воланда, на котором мастер прежде лежал. Чистое утреннее море плавно накатывалось на берег и нестерпимо сияло в солнечных лучах в нескольких шагах от них. Оно было прозрачно-зелёным, точно таким, каким он впервые увидел его в глазах Воланда целую жизнь назад.       Теперь мастер в поисках ответов всё пытался перехватить взгляд этих глаз, скрытых за сверкающими тёмными очками, но Воланд больше не обращал на него внимания, с тех пор как помог ему подняться и сесть, подтянув колени к груди и сложив на них руки. Его взгляд, должно быть, был неотрывно направлен за горизонт, туда, где море сливалось с небом, образуя бесконечное, неизведанное пространство. Мастер знал, что то же самое происходило и за спиной, где к другому краю неба тянулся пустынный жёлтый пляж, и место их объединения сглаживала дымка жаркого марева. Вокруг них не было ничего, кроме обугленного дерева, в которое, очевидно, когда-то ударила молния. На его ветке висели на массивной золотой цепи часы с искривлённым циферблатом и стрелками. — Это и есть вечность, — рассеянно то ли спросил, то ли констатировал мастер, хотя хотел задать совершенно другой вопрос. — Одна из. На вашу удачу, здесь довольно тепло, — отвечал Воланд, продолжая вглядываться в горизонт. — Благодаря Вам. Ведь Вам здесь всё подчиняется. — Вы мне льстите. Всё подчиняется мне в той же мере, что и… — он поднял глаза наверх к высокому небу над их головами. — Всё как на земле. Не находите?       Мастер покачал головой. — Нет. На земле была она, даже когда я её не знал. А здесь её нет. — Вы эгоистичны. — Почему?       Воланд некоторое время молчал. — Неужели вы думаете, что один вложили душу в этот роман?       По мастеру словно пропустили разряд тока. — Что вы сказали? — прошептал он — голос не слушался. — Только то, что ваш роман прочитали. И присудили вам то, о чём вы сами попросили. Просите, и дано будет вам. Вы разве не слышали? — Я просил только за себя. Я бы не стал обрекать её, — грустно признался мастер. — Да, она ни у кого ничего не просила. Особенно у того, кто сильнее неё. Но, поверьте, если бы не вы, её участь была бы куда печальнее. — Вы…       Воланд отвернулся от него, глядя на свои массивные наручные часы, и продолжил, перебивая: — Завтра она будет здесь. — Что погубит её? — Вам ли не знать? Добрая воля.       Мастер, обессилев, уронил голову на руки. Его обуяла странная смесь чувств, выразить которые ему было не под силу. Ему было и невыносимо, и сладко: сердце сдавило, но из него полилось вместо крови пьянящее вино и он задыхался от предвкушения встречи, ненависти к нему и боли за другого человека. Воланд, однако, продолжал сидеть неподвижно, пока мастера тихо и бесслёзно корчило рядом.

***

— Я должен знать что-то ещё? — осведомился мастер, когда отбрасываемые решёткой балкона тени сгустились в противоположном углу палаты. — Нет.       Воланд стоял там же, где и появился, не приближаясь. Мастер мог разглядеть лишь его фигуру, в то время как лицо скрывала темнота. — Они не дают мне бумаги. — Так вы решили дописать роман?       Мастер не счёл нужным отвечать на этот вопрос. Воланд и так всё знал. Казалось, жалобу об отсутствии средств для письма он проигнорировал, но вдруг заговорил вновь: — Попросите эту женщину… Прасковью Фёдоровну. Всё, что вам нужно — одна маленькая добрая воля. Она способна творить чудеса. Даже там, где в них никто не верит, — Воланд сделал шаг на свет и оглядел толстые бетонные стены.       Мастеру стало трудно дышать, когда он увидел, как холодные полосы лунного сияния выхватили из мрака знакомое лицо, но постарался не подавать виду. Свет огибал наиболее глубокие складки этого лица и впадины, в которых слабо и колко поблёскивали тёмные глаза, смотрящие вокруг властно и внимательно и между тем равнодушно, что убивало любую надежду, с которой в них осмелились бы взглянуть. Но мастер всё равно не мог оторвать от него взгляда. Он впервые наблюдал, как его творение, сливаясь с реальностью, а не преследуя её по пятам воспоминаний и допущений, оживает под действием той роковой силы, носителем которой предстала отстранённая и величавая фигура Воланда. Вокруг неё вращались события выдуманные и реальные, и даже казалось, что мастер мог уловить движение города, ветра и неба за окном вокруг той точки на бетонном полу, где его касались трость и подошвы высоких сапог.       Он двигался по палате плавно и уверенно, как тот, кто пришёл за тем, что причитается ему по праву. Внезапно он, словно что-то вспомнив, вынул из-за пазухи несколько листов с печатью больницы Стравинского на каждой стороне, бегло пробежал их глазами, в один из которых оказался вставлен монокль, и оценивающе уставился на мастера. — Шизофрения, надо полагать… так ещё и алкоголизм, — протянул он точь-в-точь как доктор, глядя ему в глаза, и покачал головой. — Лечение! — провозгласил он, вновь возвращаясь к бумаге. — Термальные ванны, уколы, электрошоковая терапия, — не было ясно, доставляют ли ему эти слова удовольствие. — Всё так, — подтвердил мастер, сцепляя пальцы на животе. — Покажите ваши руки, — потребовал Воланд.       Писатель вытянул запястья перед собой, демонстрируя толстые красные полосы вокруг них. В некоторых местах кожа была содрана грубой оторочкой ремней до кровоподтёков. Пальцы навису заметно подрагивали и в целом представляли собой зрелище весьма печальное. Воланд перехватил их уверенной сухой ладонью и как следует осмотрел, будто в руках мастера действительно заключалось нечто особенное и внимания достойное. Воланд опустился на койку рядом с ним и повелительно махнул свободной рукой в сторону угла, из которого появился сам.       Сначала мастеру показалось, что ничего не произошло, но затем в холодном свете зашевелилось нечто белоснежное, сияющее и бархатное, что-то блеснуло и криво отразило в себе полный, взошедший над лесом напротив лунный диск. Наконец на середину палаты, грациозно ступая, вышла Гелла, бледная и тонкая, как сама луна, держа в руках небольшой серебряный таз. Приблизившись к ним, она опустилась на одно колено у ног Воланда и подняла над головой свою ношу. В сосуде забликовала в ночных лучах неизвестного происхождения жидкость, а на краю его само собой возникло полотенце. Воланд взял правую руку мастера, зачерпнул содержимое и окропил ею натёртое запястье, невесомо растёр влагу по тыльной стороне, затем проделал это ещё пять раз, во время которых тишину нарушал лишь плеск — мастер, казалось, забыл как дышать, наблюдая за свершавшимся таинством. Стоило Воланду промакнуть руку полотенцем, как Гелла поднялась и растаяла в лунном сиянии вместе с тазом. Воланд поднял на писателя серьёзный взгляд, а затем молча притянул ту же руку к своим губам и прижался к ней на несколько мгновений. В этот момент мастер не мог ни отдёрнуть её, ни пошевелиться, ни вздохнуть. — Теперь вы обязаны дописать роман, — так же серьёзно заключил Воланд и поднялся. — Я знаю, — выдохнул мастер ему в спину. — Только скажите, — набрался он смелости, — какой смысл в этих поцелуях?       Воланд некоторое время молчал, очевидно раздумывая, стоит ли отвечать. — Я умею оценивать по достоинству, — произнёс он, — и нахожу пути, чтобы выразить это в доступной вам форме. — Вы могли бы даровать славу, богатство, успех… — заметил мастер, — эти формы мне тоже доступны. — А вы уверены, что богатство, полученное от Сатаны, — это подарок, а не, скажем, наказание? — пожал плечами гость. — Если уметь правильно им воспользоваться, — убеждённо ответил мастер, — то может и нет.       Воланд хмыкнул. — В любом случае, денег тогда вы от меня не приняли. — Это было глупо, — согласился мастер.       И Воланд расплылся в улыбке, глядя на него, перед тем, как луна зашла за тучу и ночная темень поглотила его.       А мастер, поднеся к глазам обе руки, наблюдал, как на правой потёртая и поврежденная кожа затягивалась слоями новой и сходилась по разрывам. С левой же, разумеется, не происходило ничего. Но писал-то он только правой.

***

      Особенно ожесточённо мастер трудился, пока луна спадала, ибо ночи были непроглядно тёмными, а потому совершенно непригодными для работы. Оставались короткие, медленно прибавлявшиеся дни, во время которых его беспрестанно дёргали то на ванны, то на терапию. Мастер эти дни ненавидел.       Когда же луна росла, к нему приходил Воланд. Молча садился на неказистый больничный стул за такой же неказистый стол, доставал монокль и принимался читать роман, пока его автор наконец забывался глубоким, благословенно-тяжёлым сном, дававшим краткую передышку воспалённому и растревоженному током сознанию. Утром место за столом, разумеется, пустовало, а папка с листами была надёжно спрятана между разошедшимися блоками стены. Так продолжалось несколько месяцев, что мастер переносил на бумагу преследовавшие его весь этот год мысли и образы, даже если голова от этого вскипала и горела, а на висках выступали капли холодного пота. Ему было всё равно, что организм, в поисках сил, начал перерабатывать сам себя, как начинают жечь в советских комнатах табуреты, когда заканчиваются дрова, а очередь на газификацию продвигается медленно или не продвигается вовсе. Он больше не хотел оставаться здесь и где бы то ни было ещё, кроме, пожалуй, своей квартирки в подвале в Мансуровском, но это было решительно невозможно. А потому ещё с самой первой выведенной на подсунутой Прасковьей Фёдоровной бумаге строчки знал, что путь его лежит на балкон, а оттуда — вниз. Если электротерапия не завершит своё благое дело раньше.       Над лесом и городом где-то вдали разыгралась в тот вечер небывалая гроза, угрожающей чернотой пришедшая с запада, которая, однако, не помешала полной луне взойти над безызвестным бетонным островком больницы. Мастер как раз поставил последнюю точку в романе и наказал Прасковье Фёдоровне передать его Маргарите, если та однажды будет искать его здесь. Ночью загремел гром и мастер понял, что его звали. Этот гром разбудил Бездомного, и писатель, выйдя на балкон, сквозь стекло видел, как тот зашевелился и заворочался, тщетно пытаясь высвободить прикованные к койке ремнями руки. Мастер бы подошел к нему и сел рядом, может, даже успокаивающе сжал руку, но это не имело значения. «Быть вашим соседом я больше не могу,» — подумалось ему и он отвернулся, подходя к брутальной балюстраде, отделявшей его от вечности или небытия.       Ждать ему не пришлось вовсе — присутствие Воланда он ощутил каждой обречённой клеткой своего тела, присутствие силы, обосновавшейся у него в подвале, но так редко появлявшейся в тенях палаты, не почувствовать было невозможно, так вино сильнее бьёт в голову на голодный желудок. — Ваш роман прочитали, — оповестил его Воланд.       И мастер верил ему и всему тому, что он говорил, ибо события романа, который он вверил в руки тех, о ком писал, на его глазах становились частью его жизни, как два ручья, обогнув раздельно последний камень, сливаются в единый поток. Вот он отпустил Пилата и тот пошёл вверх по лунной дороге, увлекаемый разговором с бродячим философом. Только Маргариты рядом не было и не могло быть, потому что она никогда не была на балу у Сатаны, не летала на метле и, разумеется, ни у кого ничего не просила. — Всё будет правильно, — заверил его Воланд. — Единственно правильным образом… — тоскливо заметил мастер, глядя на полоску зари у самого горизонта. — Mein romantischer Meister [мой романтический мастер], вы так и не поняли. Когда вы будете знать и прошлое, и настоящее, и будущее, а вы никогда не будете их знать, — на лице Воланда отразилась усталость словно от тяжёлого бремени, — то поймёте, что события складываются единственно возможным образом. Правильно то, что рано или поздно все они приходят к своему завершению. Как ваш роман. Хотя, скажу вам, что он ещё принесёт вам сюрпризы. — Это очень грустно. — Нет, не грустно. Ничего страшного уже не будет.       Мастер взглянул за балюстраду, на разверзшийся внизу тёмный и сырой асфальт и у него закружилась голова. Когда он отшатнулся, оказалось, что Воланд стоял к нему почти вплотную. Он протянул руки к лицу писателя и взял впалые щёки в свои ладони, не глядя в глаза. Мастер послушно склонил голову, поддаваясь этим рукам. Воланд поцеловал его лоб бесстрастно, будто ставил на человеческом теле клеймо непригодности, а в следующую секунду развернулся и зашагал прочь. Мастер перелез через бетонное заграждение и шагнул вниз.