Костры пустошей

Это красивее всего, когда костёр затухает, вот что я считаю. Когда он большой, мне тоже нравится. Через него прыгать можно, а если смотреть снизу, лежа на земле, то кажется, что большой рыжий язык лижет небо. Еще от него такой жар, что земля нагревается тоже и трава становится теплой и вялой, как толстые нитки, растущие из земли. Мы редко такой большой костер разводим, чтобы от него было столько тепла. На это топлива нужно до черта. Но перед холодами, когда звезды уже несколько месяцев не падают, Бард всегда такое разрешает. Когда костер затухает, остаются угли, и они белые по бокам, а в центре красные, и мне всегда кажется, что они должны быть гладкими и прохладными. Не знаю, почему так. Они похожи на леденцы, которые умеет делать Бард из воды и сока. Когда я был еще совсем мелким и тупым, я так схватил один уголек. Тогда Бард сказал, что опыт – лучший учитель. Он любит так говорить. Я думаю, он так смеется, только никто его не может на этом подловить. Он хитрюга. Сегодня костер был огромный, но теперь превратился в угольки. Их много, целая россыпь. Я смотрю на них, лежа щекой на плаще Барда, который он оставил валяться; у него полные карманы всякой ерунды. Я не лезу, вот еще, он потом будет нудеть, но пытаюсь прощупать сквозь ткань, что он там насобирал на этот раз. Там какие-то гайки как будто, что-то круглое и твердое, а еще что-то хрустящее, и это интереснее всего. Я последний тут. Остальных детей уже разогнали. Я слышу, как Бард заставляет петь гитару, тихо и усыпляюще, но пусть не думает, что у него что-то получится; в палатке неподалеку Норка плаксиво жалуется, что ей теперь из-за меня страшно спать. Знает, что я слышу. От угольков тянет теплом. Я зеваю и улыбаюсь. Так и знал, что она разноется. — Кажется, кто-то засыпает. — Гитара замолкает. Под ногами Барда шуршат мелкие камешки. Открываю один глаз, чтобы он не думал там себе всякое. — Не сплю я. — Да? А твой второй глаз считает иначе. — Пока одна часть мозга дельфина спит, — вспоминаю, — вторая остается бодрствовать. — Запомнил, — смеется Бард и, усевшись рядом, легонько проводит ладонью по моим волосам. Если бы тут был кто-то еще, я бы возмутился. Сказал бы, чтобы он тут не нежничал. Но — одним глазом я стратегически оглядываю пространство и остаюсь доволен — тут никого нет, и я делаю вид, что мне все равно. Несколько минут слышно только, как потрескивают угольки. Будто в них там, внутри, лопаются какие-то невидимые искры. Я боюсь, как бы Бард не переусердствовал со своими нежностями, кто-то может выйти из палатки и увидеть, и я на всякий случай дергаю плечом, чтобы он убрал руку. И получаю щелчок по носу. — Ну-ка, что за легенду ты выдумал сегодня? — У-у, Норка пожаловалась?! Вот зараза. Ну, завтра я ей… — Никто не жаловался. Мне интересно. — Ну ага, — фыркаю. — Прямо-таки. Я тебя знаю. Сейчас я тебе расскажу, а ты потом начнешь – ля-ля, есть вещи, которыми пугать нельзя, ля-ля-ля, а ведь ты мог бы придумать что-то до-оброе… — Ля-ля, — передразнивает Бард. — Я вот не говорю таким голосом, какой ты тут изображаешь, Персей. Между прочим. — Хватит мое имя перевирать. Или я тебя тоже буду называть… Как-то еще. Дард. Шмард. Или вообще… Старый Чехол. — От гитары? — догадывается Бард. — Ага. Который ты утопил. — Случайно. — Да ты его в реку кинул! — Ну, — Бард задумчиво щурится на догорающие угли, — если смотреть на ситуацию несколько шире, то это были своего рода похороны. — Засунул маленького муравья в чехол, — напоминаю; это моя любимая история, и я не позволю ему это забыть, нечего тут, — и швырнул в реку! Тогда уж казнь. А делаешь вид, что добрый такой. — Этого я никогда не утверждал. Ну, — Бард улыбается, в стеклах очков пляшут огоньки, — расскажешь, что придумал? Сажусь, чтобы было удобнее. Ерзаю. Земля кажется какой-то жесткой. Никак не устроиться. — А что у тебя в кармане такое хрустящее? — вспоминаю. Бард приподнимает бровь: не слишком, спрашивает, нагло с твоей стороны? Но наклоняется, чтобы достать до кармана, и выуживает оттуда… Ничего себе. — Конфета, — тяну уважительно. — Прям настоящая. Где ты ее взял? — Случайность, — говорит Бард, помедлив, но я ему не верю. Это такая же случайность, как тогда, с чехлом. — Не был уверен, что срок годности позволяет употреблять в пищу, но вроде бы никто из нас… хм, взрослых… Не пострадал, так что… — А для Музы есть? — Есть, — улыбается Бард, зачем-то смахнув челку с моего лица. Ну, тоже мне. Расчувствовался. — Ешь. Конфета внутри твердая, но ужасно сладкая и хрустящая. Пока я жую, внутри разгорается еще одна идея для жуткой истории. Ха, тогда Норка точно не уснет. Много у него, интересно, этих конфет? Если стащить еще парочку и сказать, что эти конфеты — из-за Купола, и у любого, кто их съест, язык распухнет и отвалится, такой же шоколадно-коричневый на вид, как этот батончик. А там, за Куполом, это используют как наказание для тех, кто много болтает. Жалуется на меня Барду, например. Берегись, Норка. Скрестив ноги, я аккуратно складываю обертку и сую в карман. — А ты знаешь, — делаю голос загадочным, и Бард, все правильно поняв, наклоняется пониже, чтобы вышло еще внушительнее, — что там, в городе под Куполом, в каждом доме есть такие специальные черные занавески? С виду совсем обычные, красивенькие такие, мягонькие… Никто и не задумывается, почему они именно черные. Вот и одна маленькая девочка не знала. Как-то она спросила у мамы: «Мама, мама, а почему занавески черные?». «Тише, — сказала мама, — никогда не спрашивай у меня это, если не хочешь неприятностей. Это просто очень красивый цвет». Девочка не думала, что черный — это красиво, но решила не спорить. Ах да, больше всего на свете эта девочка любила петь… Как и девочка по имени Норка. Это самое главное в страшилках, я знаю. Чтобы было что-то похожее. — …но ведь все знают, — продолжаю, — что в городе под Куполом нельзя петь? Однажды, когда мама девочки ушла, она решила приготовить что-нибудь… Сварить похлебку, да. И, забывшись, она запела. Подул ветер и встревожил черные занавески. Девочка не обратила внимания и запела еще раз. Ветер подул снова, и черные занавески раздулись так сильно, что оцарапали ей руку. Оказалось, они острые, как перья железной птицы. Но девочка была глупая. Она запела в третий раз… И тогда занавески обхватили ее за горло и задушили. А когда мама девочки вернулась домой, она увидела, как люди в черных костюмах срезали с девочки волосы и сидят, вяжут из них новые занавески… — Крючком или спицами? — Что?.. — Спицами, — повторяет Бард так, будто это само собой разумеющийся вопрос, — или крючком? Смотрю на него — и до меня доходит. — Да ну тебя! — кричу, хлопая кулаком по земле. — Вечно ты… — Извини, — Бард пытается коснуться моей коленки, но хрен ему теперь, а не коленка. Тоже мне. Отодвигаюсь подальше, нарочно пачкая ногами его плащ. Будет знать. — Не буду тебе ничего рассказывать больше. — Это в самом деле страшная история. Не все такие старые ехидные скептики, как я. Думаю, Норка в самом деле испугалась. Если бы ты рассказал эту историю Музе… — Да я дурак, что ли?! Она же мелкая. — Норка совсем ненамного постарше, — он делает такой вид, будто ну ни на что совсем не намекает. Закатываю глаза посильнее, чтобы до него дошло, что я не тупой и все слышу. — Бард! Хватит меня воспитывать. — И не думал. Кстати, волосы… Я не рассказывал тебе историю про Сиф, жену Тора, и ее злоключение, связанное как раз-таки с волосами? Греческие боги не отличались простым характером, но скандинавские, надо сказать… Ну всё. Теперь его не заткнешь. Через минуту я устаю закатывать глаза. Тем более, что Бард на меня даже не смотрит. Рассказывает так, будто тут целая толпа перед ним. Поэтому я подпираю подбородок ладонью и, проглотив еще один зевок, опять смотрю на угли. Они потемнели, но я знаю, что стоит только подуть, как жар поплывет над землей снова. Наклоняюсь вперед, тихонько дую под угли и так и остаюсь лежать, вытянув ладони к костру. История про эту Сиф скучная. На плечи падает шершавая теплая ткань. Мне, вообще-то, не холодно, но ладно. Закрываю глаза.

***

— Давай, — говорю, — не ссы. Если меньше минуты, то ничего с тобой не будет. Может, только легкое слабоумие, но ты и так… Я уворачиваюсь, и Норка лепит оплеуху воздуху. Мы стоим у самого Купола, и воздух потрескивает от напряжения. Гул такой, будто ветер засунули в стакан и взболтали, и теперь он хочет вырваться, но не может. Нас четверо: я, Иголочка, Норка и Птица. Мы проходим проверку на смелость. Мне хочется, чтобы Норка не справилась. После того, как Бард что-то ей пошептал, она перестала пугаться моих историй. Пришлось перейти от черных занавесок к чему-то получше. Норка нервничает, я это вижу. У нее все губы искусаны, и она постоянно срывает с пальцев заусенцы. Птица щурится на солнце и плевать хотел на силовое поле, которое пускает по нам мурашки: он знает, что я выдумал эту новую, куда более реалистичную, чем занавески, страшилку. Пришлось использовать термины из физики. Я сказал Норке, что силовое поле за счет заряженных импульсов, отражающихся друг от друга, создает стену, по плотности почти идентичную каменной, но это не физическая плотность, а энергетическая, поэтому ткани тела, попадающие в поле, могут быть уничтожены, и начинается все с верхних слоев. Ткань эпидермиса, сказал я, состоит из нескольких слоев, ты же знаешь, Норка? Сначала мертвые клетки, потом живые, а потом глубокие слои, а за ними уже мышцы, а потом кости, и все это может быть сожжено. Я знаю, что наврал в терминах, но Норка в этом точно не разбирается. Силовое поле отливает мертвой голубизной. Там, впереди, еще кусок пустошей, но по камням, спрятанным под Куполом, не ползают ящерицы. Купол не пропускает органику. Норка мнется и прокусывает губу до крови. Я подхожу поближе и подмигиваю Птичке. — Ну что? Сдаешься? — Не надейся! — вспыхивает Норка и, зажмурившись, выкидывает руку вперед и начинает визжать. Следом за ней на визг переходит Иголочка. Эти девчонки обладают способностью общаться ультразвуком, как летучие мыши. Или киты. Птичка закатывает глаза и прыскает в кулак. Волосы у него белые, и легкий ветер перебирает их, как пряди сухих трав по осени. — Раз, — начинает считать Птичка, — два, три. Четыре. Пять. Что-то дергает внутри, хотя смысла волноваться, конечно, нет. Я не дурак: я проверил, что силовое поле ничего такого не делает с рукой человека, как я там описал. Не сжигает никакие слои ничего. Так, вызывает мурашки и легкий зуд. Если попытаться пройти вперед, просто увязнешь, как жук в смоле, и придется пятиться назад, ощущая, как электризуются волосы и одежда. Ничего приятного. Норке ничего не угрожает. Но она все вопит и вопит, а потом вдруг падает на колени и прижимает руку к груди. И трясется. Визг прекращается. — Вот те, — присвистывает Птичка, отсчитав «двенадцать», и неловко пинает пыльный камешек к границе силового поля, краем глаза поглядывая на Норку. — Эй… Ты чего? Иголочка тоже замолкает. Мы оказываемся возле Норки одновременно. Я решительно разворачиваю ее за плечи и заставляю отнять руку от груди. Иголочка дергает вверх ее рукава, пробегается пальцами по абсолютно нетронутой коже, только чуть вздыбленной мурашками. Часть меня, которая не занята подробнейшим рассмотрением Норки, уже предполагает, что меня ждет месть, и не от одной, а от двоих. Норка с Иголочкой дружат, и не как нормальные, а как… Девчонки. Я знаю: Муза, когда вырастет, такой не будет. Это точно. Она, в конце концов, моя сестра. — Ну хватит, — говорю, и голос делается вдруг каким-то скрипучим, — с тобой ничего такого нет. Руки на месте. Порядок. — Да, — говорит Птичка, сунув руку в синеватое марево. — Со мной вот тоже порядок. Только щекотно. А что если голову туда сунуть, а, Бродяга? — Суй что хочешь, — огрызаюсь. Норка хватает ртом воздух и таращит глаза, и это скверно. Иголка ковыряет меня взглядом, и я огрызаюсь и на нее: — Хватит на меня пялиться! С ней все в порядке! Я щипаю Норку за бок: я же знаю, что после этого она взбеленится и начнет драться, это всегда работает – но она даже не замечает, так и остается задыхающейся рыбиной, кривит судорожно рот. Ее уводит Иголочка, велев нам с Птичкой катиться в Тартар, Аид и в жопу и не сметь к ним приближаться. Птичка высовывает голову из силового поля, отряхивается, как пес после купания, и весело пихает меня плечом. — Ну что, как думаешь, возьмется старина Бард за ремень? — Он гуманист, — буркаю. Вообще-то мне тошно. Если б Норка была актрисой и любительницей устроить что-то такое, я бы решил, она нарочно это все разыграла, чтоб ей все сочувствовали, но она не из тех, кто будет изображать что-то. Если ей захочется поябедничать, она сделает это честно, да еще так, чтоб я точно услышал. Вспоминаю выцветшие веснушки на белом лице и, подняв с земли камень, швыряю в ненавистный Купол, где он тонет в мягком киселе и медленно сползает вниз. У самого лагеря я машу рукой, чтоб Птичка возвращался без меня, а сам иду пошляться у ручья. Вода там ржавая и ледяная, для питья непригодна, пока не вскипятишь, но самое то пускать самодельные корабли из мусора; самые лучшие — из бумаги, пропитанной воском, но это редкость. Такие мы мастерили с Бардом в том году, и кто-то назвал это расточительством ресурсов. Бард только посмеялся. Птичка возвращается, когда сумерки уже гасят набивающую оскомину ржавчину, привлекает мое внимание коротким свистом. — Там ужинают. Бард тебе велел передать, что твое желание поморить себя голодом не поощряет, — докладывает. Я стряхиваю с ладони деревянную стружку и вонзаю кончик ножа в нутро почти принявшей приличную форму коряги. Это должна быть лодка. Хруст камешков по низкому обрыву сообщает, что Птичка решил спуститься. Зачаток лодки в моих руках не рассматривает пристально, но ничего не говорит по этому поводу. — Кстати, Норка не стала жаловаться. Они с Иглой удрали куда-то шушукаться с остальными девками. Я думаю, нас ждет расплата. — Куда им, — фыркаю натужно. Нож предательски соскальзывает, задевая коленку. — Что они могут? Подумаешь, в суп тебе плюнут. Тоже мне. На лодку уходит еще четверть часа, и все это время думаю про Норку. Ничего конкретного, а так: как отвратительно громко она визжит, как глупо промахивается, когда желает кого-то стукнуть, как по-дурацки пугается, когда нормально, а не как сегодня; думаю про кожаные браслетики, которые она обожает напялить на руку все сразу, все двести штук, про то, как она недавно окунула голову в отвар луковой шелухи, чтоб быть темнее, про то, как в том году остригла волосы и стала как пацан… Мы проверяем, что она — лодка, а не Норка — способна держаться на воде, и остаемся довольны; вода покрывает ноги колкими мурашками, и потом истинная радость — засунуть ноги в ботинки. Некоторые лагерные взрослые считают, в этот ручей нельзя лезть, но я знаю, что ржавчина — это не опасные отходы, а просто глина и минералы. Так Бард сказал. А мама говорила, что этот ручей красный, потому что течёт из-под Купола. Кровь тех, кто был изгнан. В лагере, когда мы возвращаемся, уже совсем темно. У первых жилищ Птичку встречает Тишь, его тётка, и подкидывает к звёздам порцию ругани. — Сколько раз сказано было: не ходи по темноте! Стемнело — живо домой! Привяжу, как козу, вот честное слово! Птичка только вздыхает и делает вид, что ему жаль. Тётка его совсем мелкорослая, он выше на голову. Ей приходится тянуться, чтобы выдать подзатыльник. В сердце лагеря вьются, переплетаясь на ветру, языки костра. Норки нигде не видно, Музы и Барда — тоже. У костра только несколько старших. Им не до меня, и можно спокойно поужинать. Остывшим, но и ладно. Сажусь к самому огню, чтоб кидать в костер катышки картофельных очисток. Когда последний катышек скукоживается в пламени, я все-таки слышу знакомые шаги. — Персей, я же просил предупреждать, если ты уходишь во тьму ночную. — Зачем? Это и так очевидно. Меня нет — я, значит, ушел. — И все-таки, — говорит Бард. В списке раздражающих тонов голоса этот — третий сверху. Не телячьи нежности и не мутная болтовня, а простенькое требование, такое гладкое, будто ты уже согласился. — Следи за Музой, — советую, демонстративно облизывая вилку и поднимаясь. — Это она может убрести фиг знает куда, задумавшись, а не я. — Да, — соглашается Бард загадочно, — задумываться — это не про тебя. Я не люблю Барда за то, что он вот такой. Я бы вовсе не позволял ему меня воспитывать, никак, но есть одно дурацкое обстоятельство: он все-таки наш лидер, вожак, а это что-то значит. Ну, это вроде как значит, что его нельзя совсем послать. И если он скажет прямо: я, великий Бард, приказываю вам закопаться в землю и изобразить, что вы — морковки, нам придется это делать, потому что так работает наш лагерь; ну, я так думаю. Но Бард такое не любит. Это бесит. Было бы гораздо проще, если бы он не шутил и не использовал поучительные сказки, от которых зубы скрипят, а просто говорил: так делай, так не делай. — Где Муза? — перевожу тему и вздрагиваю от ответа: — С Норкой. Кажется, у них какие-то разговоры только для девочек. Веселье Барда я не разделяю совсем. Если Норка расскажет Музе… Нет, ничего такого, и вообще — Муза моя сестра, она все поймет, и вообще — нечего тут понимать, подумаешь, Норка сама дура, что испугалась какой-то ерунды… А может, она расскажет Музе какую-нибудь гадость, и Муза не будет спать. Это была бы достойная месть. Как в книжках Барда, где тетки в юбках и кринолинах подсыпают яд своим возлюбленным. Фу. — В моем детстве, — говорит Бард ехидно, — про такое выражение лица, как у тебя, Персей, говорили «не кривляйся, а то так и останется». По нему и не понять, знает ли он про историю с силовым полем. Он не дает мне шанса: тут же отворачивается, идет к костру, греет руки, напевая себе под нос. Это такая специальная засада. Может, он и правда не знает. А может, выжидает, чтобы атаковать, когда я не буду этого ожидать. — Что, — щурюсь, — ты тоже много кривлялся, да? Бард не обидчивый: хмыкает, да и только, и я продолжаю: — А где Норка? — Не знаю. Вероятно, у себя или у Музы. — А она тебе ничего не говорила? — кашлянув, интересуюсь, но Бард никак в лице не меняется, только плечами пожимает. — Нет. А ты хочешь мне о чем-то рассказать, Персей? — Я Бродяга. Нет, не хочу. Направляясь к палатке Музы, я почему-то чувствую, что меня надули. Наверняка он все-таки знает. Он, блин, всегда все знает. И наверняка сейчас я найду Музу в слезах, а эту дуру Норку — запугивающей ее какой-то страшилкой в отместку мне… Одергиваю полог, не посчитав нужным предупредить, и меня обдает сначала резким потоком возмущенных кошачьих визгов, потом — волной одуряющего цветочного запаха, пропитанного спиртом. Муза сидит посреди палатки, обложившись одеялами, и таращится на меня недовольно и испуганно, но быстро приходит в норму и шлепает ладошкой по подушке. — А постучаться, Персей! — Тук-тук. — Никто не стучится, когда уже вошел! — Чем у вас тут пасет? Что за химическое оружие? Они все тут, вся троица — Муза, Игла, Норка. Норка держит во рту прядь волос Музы и выглядит спятившей лесной кошкой; на голове у Музы что-то замысловатое и безумное, напоминающее одновременно гнездо, атомный гриб и пучок засохшей тины. Я не сразу понимаю, что у нее волосы чем-то вымазаны. Чем-то, что удушающе воняет. На секунду мы с Норкой сталкиваемся взглядами; веснушки, воинственный укус, глаза огромные. И не видно, что прорыдала всю дорогу до лагеря. — Иди отсюда, — говорит Иголка; у нее в руках миска, полная странного месива, и суповая ложка. — Или дождешься: тебя тоже покрасим. — Покрасьте! — тут же подхватывает Муза, и возмущение сменяется озорством, искренним и беспощадным. — Ему можно одну прядь, чтобы он был как старый волк! Норка что-то бормочет, и Иголка с готовностью переводит: — Шакал. — Муза, — я их игнорирую, — какого… Тебе зачем?! — Мне, — Муза хлопает глазами и морщит нос, — нужны перемены. — Чего… Тебе, блин, восемь! Что вы туда намешали? Выпадут волосы все до одного — не жалуйся! — Хватит ныть, — командует Норка. Морщится, выплевывая прядь волос, еще сухую, и смотрит мне прямо в глаза. Я как-то сразу понимаю, что она скажет дальше. — Садись давай. Сделаем из тебя волка вместо придурка. — Вот еще. — Садись, — повторяет Норка. — Или я расскажу Барду, что вы с Птицей бегали в Железный за чипсами и колой. Что? Откуда она знает? Железный — один из ближайших городков; но из тех, что на картах помечены красным. Соваться туда не стоит по одной из двух причин: следы катастрофы или повышенная концентрация агрессивной фауны. В Железном — второе. И если Бард узнает, он нас действительно прибьет. Как лидер. — Куда ты ходил? — ахает Муза. — Туда же совсем нельзя, ты что! — Это шутка, — вру. Норка зачерпывает из миски, протянутой Иглой, горсть мерзотной жижи и пропускает сквозь кулак нетронутую прядь Музы. Вот… Поганка. — И какого цвета ты собираешься быть? — скалюсь на Музу. Она еще не доросла до настоящего ума и принимает за чистую монету, потому что тут же спешит похвастаться: — Как пепел! — Или боишься? — интересуется Норка. Если присмотреться, следы рыданий все-таки есть: мелкие красные крапинки под глазами. Она видит, что я вижу, но взгляд не отводит. Почему-то мне кажется, именно сейчас, в эту минуту, что она пригрозила просто так: не будет она рассказывать Барду про Железный. Даже если я сейчас уйду. Но что-то заставляет меня, шумно хмыкнув, сунуть руки в карманы и шагнуть вперед. …Наутро Бард смотрит на нас с Музой долгим задумчивым взглядом, прежде чем расхохотаться. Хочу его стукнуть, но делаю вид, что мне все равно. Муза выглядит так, будто ее окунули головой в остывшее костровище, но счастлива до невозможности. Отсмеявшись, Бард треплет меня по плечу и на секунду наклоняется к самому уху. — Нетривиальный способ попросить прощения, а? — Понятия не имею, о чем ты, Бард.

***

— Бард, — зову я, и внутри от предвкушения все трепещет. Я чувствую себя разведчиком, отправленным в штаб врага. Мне нужно выведать информацию и не дать знать, что именно мы задумали. Есть преимущества: Бард любит поболтать. Есть и риски: Бард, зараза, знает меня как облупленного. Можно было бы послать Музу, но я не хочу брать ее с собой, а она обязательно потребовала бы такую цену. — Хм? Еще одно преимущество: Бард занят. Сегодня вернулась группа, которая доставила откуда-то несколько сумок медикаментов, и теперь Бард вылезет из них, только когда рассортирует все сокровища и избавится от того, что небезопасно использовать. — Слушай, — говорю я, — я хочу посоветоваться. Ты занят? Я могу зайти попозже. — Занят, — кивает Бард, — но говорить могу. Что случилось? — Мне нужен твой совет лидера. У меня непростая задача. Мне нужно привлечь его внимание и одновременно его же рассеять; чтобы он поверил, что мы ничего такого не затеваем, и поставил какую-нибудь невидимую галочку там у себя в голове, что за мной ну точно не нужно присматривать. А для этого ему нужно дать насладиться плодами своего воспитания. Пусть думает, что я достиг наконец-то недостижимых высот. Я уже месяц притворяюсь самым образцовым жителем лагеря, и у меня, честное слово, скоро нервы сдадут. Но это для дела. После того, как Бард все-таки узнал про Железный, и не от Норки, а от Музы, которая очень глупо проболталась и потом пыталась утопить лагерь в слезах, нас всех посадили на огромную метафорическую цепь. Бард с легкостью забыл собственные лозунги про свободу и выбор, а когда я попытался ему напомнить, поступил крайне подло: уволок меня в палатку и несколько часов вкрадчиво рассказывал, как именно в Железном скончались когда-то несколько его товарищей. Лекция о тяжелой юности произвела на меня впечатление, но ненадолго: в конце концов, этот мир пережил свою кончину; и вообще — на каждом клочке земли кто-то когда-то умирал. Что нам теперь, по воздуху ходить? — Что, прости, тебе нужно? — Совет лидера, — не дрогнув лицом, повторяю. Бард отвлекается от своих делишек и скрещивает руки на груди. После того, как он посвятил меня в подробности своей юности, что-то между нами изменилось. Бард перестал так часто притворяться добряком и стал время от времени держать лицо лидера — вот как сейчас. — Интересно, — кивает он. — Ну, и насчет чего тебе нужен мой совет? «Не дави на него, — наставляла Норка недавно. — И не психуй. Психанешь — я тебя убью сама, честное слово. Просто веди себя как нормальный. Отступи, если что. И лицо нормальное делай!» Делаю нормальное лицо — слегка беспокойное. «Оно у тебя такое всегда», сказала бы Норка. — Бард, нам нужен еще один разведывательный отряд. — Персей, это не то чтобы звучало как просьба о совете, а? — Это мое предложение. — Черт. Сглатываю. Если провалю этот разговор, черт с ними с парнями, но девчонки… Нет. Надо держаться. Поднимаю взгляд и смотрю в глаза Барду твердо и решительно. — Парни хотят уходить из лагеря, Бард. И я тоже. Это лучше предотвратить и направить энергию в мирное русло. Мы могли бы составить хороший, крепкий отряд. Мы давно друг друга знаем и доверяем друг другу. А вопрос поиска ресурсов всегда… — Нет, — лаконично перебивает Бард. — Извини. — Ну спасибо. Спасибо, что выслушал, — не огрызнуться не выходит. Бард, вернувшийся уже к сортировке бесполезных дурацких ампулок, совершенно одинаковых на вид, прерывается и медленно выдыхает. — Прости, — говорит куда мягче. — Я подумал, простой ответ устроит тебя больше, чем дискуссия. Я могу пояснить свой ответ, Персей… — Бард. — Прости. Бродяга. Могу пояснить — но не изменить. — Может, хватит уже психовать из-за Железного? Никто не умер! — Ясно. Сядь, пожалуйста. — Ну нет уж. Чтобы ты мне доказывал, почему ты прав, а я нет? — Ты, кажется, пришел за моим советом, — напоминает Бард и мягко проводит рукой по воздуху, указывая на стул. А я вспоминаю, что за пределами палатки меня ждут Норка, Птица и Игла, и если я уйду сейчас, это будет провал. Нельзя. Сжимаю зубы и падаю на старую хлипкую табуретку. Бард устало улыбается — не вижу, но чувствую. — Поможешь мне? — Я в твоих одинаковых стекляшках не разбираюсь. — Ничего. Я объясню. Это пригодится. На всякий случай. — На случай, когда ты умрешь. — Да, — Бард ничуть не смущается, а я отвожу глаза. — И на этот случай тоже. — А что мы будем делать, когда во всем мире закончатся запасы не просроченных лекарств? Когда неоткуда будет стащить антибиотики? Когда даже чистых бинтов не останется? Нигде, ни на каком супер-пупер-пипер-складе? — Придется восстанавливать производство. — Кому? — Вам. — Ненавижу его за этот взгляд. Ненавижу, что он изменился. Ненавижу, что он перестал притворяться идиотом, петь нам у костра и показывать дурацкие спектакли, смастерив кукол из старых носков. — Вашему поколению. Другого выхода не существует, Бродяга. Когда-то люди изобрели мануфактуры, фабрики, огромные производства — изобретут и снова. Прогресс неизбежен, но, к сожалению, неприятен, потому как требует очень много сил. Ты готов меня послушать? — Как будто у меня есть выбор. — Конечно, есть. — Что не изменилось — так это то, что Бард не поддается ни на одну провокацию. Он садится, сплетает пальцы в замок и ждет, пока я посмотрю на него. — Есть, — повторяет спокойно. — Но ты, кажется, выбрал стать лидером для твоего поколения. Хорош ли тот лидер, что взлетает со стула, как бракованная ракета, стоит ему услышать что-то неприятное? Вот и я думаю, что не очень. Твое желание возглавить отряд понятно и ожидаемо, но я ответил тебе отказом, потому что для этого еще рано, Персей. Тебе тринадцать. — Македонский в тринадцать уже мир завоевал. — А вот и неправда. В тринадцать он только стал слушать своего мудрого и очень, очень опытного наставника. — Бард. — Не «Бард», а кто-то плохо учил историю. Я думаю, что он ничего не понимает. Мне нужно было добиться от него разрешения хоть на что-то — если не дать нам право быть самостоятельным отрядом, то хотя бы дать нам право на тренировочные вылазки хоть куда-то, и главное — без сопровождения. У нас очень простая и четкая цель: нам нужно в Мирный, город в двадцати километрах от Железного. Я не могу сказать Барду, зачем, потому что это глупость — ну, он так решит. В Мирном, ходят слухи, есть старый парк аттракционов. Старые городки гниют и разваливаются, но есть те, в которых энергопитание не пострадало, и те, где его можно восстановить — и это самые, вообще-то, полезные места на свете. Там есть одежда, консервированная еда, книги, бумага. Электроника, детали. Магазины игрушек. Добраться до таких точек сложно, потому что, стоит только отойти от Купола, активизируются уродливые мутанты, а отстреливаться от них — тратить, опять же, ресурсы. Но пока мы живем на грабежах старого мира, у нас нет выбора: нам нужны эти жалкие крошки мертвого прошлого. Мы, конечно, не собираемся в Мирный только ради дурацкого парка. Нет. Мы зайдем и в местные супермаркеты, и найдем кучу полезной механики, и осмотрим местные аптеки и больницы. Нас не испугать старыми трупами, следами загрязнения, да ничем — мы готовы. Я не могу сказать Барду про парк. Никак. Это слишком глупо. Поэтому мне остается только выдохнуть и податься вперед: — Сколько было тебе, когда небо рухнуло, Бард? — Больше, чем тринадцать. — Бард каменеет. — А остальным? Можешь не отвечать. Им было кому шесть, кому десять, кому тринадцать. И они выжили. — Не все. — Ладно. Не все, но сильные и смелые — выжили. — Нет, — в голосе Барда появляется холод, и я чувствую его отголосок на загривке. — Самые смелые как раз не выжили, Персей. А оплатили своей кровью наше будущее. Тебе не стоит сравнивать первые годы после Падения Неба с сегодняшним днем. У нас не было советников, мы действовали так, как могли, и это далеко не всегда были правильные и достойные действия. У вас есть возможность взрослеть чуть позже, и я не собираюсь у тебя эту возможность отнимать. Поэтому — нет. Ты обязательно возглавишь отряд разведчиков. Но не сейчас. — А если мы уйдем просто так? — выпаливаю раньше, чем успеваю задуматься. — Если просто уйдем? Что ты будешь делать? Бард долго молчит, глядя мне в глаза. — Признаю, что был не прав, — говорит наконец. — И пожалею, что выбрал говорить со своим приемным, но любимым сыном, а не запирать его дома и внушать, что правильно, а что нет, кнутом и железным пряником. И отпущу вслед за вами тех, кто захочет пойти и рискнуть жизнью. А после, когда они вернут вас, но не все вернутся сами, признаю, что браслеты Полиса — достойная, хоть и немилосердная идея. …Покинув палатку, я резко поворачиваюсь, чтобы идти к ручью. Все мои правильно понимают просьбу и следом не идут, хотя я слышу, как Норка шипит на Птицу, чтобы тот отпустил ее и не мешал меня догнать. Птица не сдается, и я ему благодарен. Я сижу у ручья, опустив ноги в чуть потеплевшую к началу лета воду и откинувшись спиной на траву, желтую и жесткую. Небо выжигает мир едкой голубизной, и это невыносимо настолько, что я закрываю глаза. Под веками гуляют тени, и я представляю, как мы вчетвером идем по дорогам, изодранным мощными одуванчиками и лопухами, вздыбленными, с рюкзаками наперевес; Норка, вся в своих браслетах, язвительная и прекрасная; Птица, вытянувшийся еще больше и как будто ломкий, с собранными в хвост сухими волосами; Игла, ничуть не выросшая, тонкая и злющая. Не помню, кто рассказал нам новую страшилку — про огромное колесо, которое оживает ночью и уносит тех, кто сядет в ржавую кабинку, в далекое прошлое. Один оборот — один год. Может, это кто-то из наших и придумал. Может, кто-то из одногодок Музы: теперь они, а не мы, являются главными распространителями выдумок. Вообще-то, дело не только в аттракционах. Иногда я думаю, что там, впереди, далеко за лагерем, могло бы быть что угодно — мы бы услышали о нем, об этом загадочном «чем-то», и решили бы, что туда-то нам и надо. — Ты не прав, — говорю звездам. — Ты не прав, Бард. Ты нас хочешь запереть, вот и все. Без всякого Купола. Но у тебя не получится. Это наш мир. Весь, целиком. Понимаешь? Весь. Мы его оживим. Я знаю. Во рту горчит сухая травинка. Цветная прядь, давний подарок Норки, давно выцвела — только на самом кончике осталась пепельная белизна.