Костры пустошей

Парни, когда я задираю майку, присвистывают. Мыш тянется ткнуть прям в здоровенный синяк, в самую мякотку, но я пинаю его коленом. Нехрен. И так ноет. Птица руками не лезет, но изучает все оттенки желтого, синего и красного и подытоживает: — Не сегодняшние. Откуда звезданулся? — Ниоткуда, — хвастаюсь, — эти следы, дитя мое, получены в честной схватке с представителем агрессивной фауны. Задираю майку с другого бока и поворачиваюсь спиной, чтоб парни разглядели борозды царапин, уже поджившие и оттого еще более впечатляющие. Я им, конечно, не говорю, что чувствую себя так, будто меня прокрутили через мясорубку и заново набили в кожаный мешок. Наслаждаюсь вторым уже впечатленным свистом и ухмыляюсь. — Пиздец болит, да? — деловито интересуется Зубчик, подслеповато щурясь. Со зрением у него беда, и он почти в живот мне утыкается, чтоб разглядеть все в красках. — Не, — вру, — ерунда. Зато смотрите, что есть… Все это: синяки, ссадины, сраные царапины, продравшие, кажется, до костей, — ради рюкзака, набитого всякой всячиной теперь под завязку. Я расстегиваю застежку и, неловко усевшись на одно колено, начинаю извлекать сокровище за сокровищем. Это мой любимый момент. Ладно, один из. Любимый — это когда я отнесу Музе те сокровища, что только для нее; парни будут просто радоваться, хлопать по спине, выть, и это приятно, конечно, а Муза — Муза совсем не так реагирует. Не вопит, не просит тридцать три раза пересказать, как это было, какие там были развалины, какие твари в них жили. Нет. Она просто берет вещицу, добытую мной, в руки — и перестает дышать. Я знаю, что она видит то же, что вижу я. Что это не просто какая-то ерундовинка, а артефакт мертвого мира. Вещь, которая видела прошлое, видела других людей, видела другие дни. Вещь, которая слышала, как люди прошлого болтают ерунду, ругаются. Вещь, которая грелась под другим солнцем, переходила из рук в руки. Муза понимает. Только она. Ну, и Бард. Немного. Я вынимаю сокровища: охренительные ботинки с толстыми шнурками, до колен; кожаную кепку с непонятным рисунком, ворох красно-серебристых банок с кока-колой — и целых две стеклянных бутылки, туго завинченных. Птица вглядывается в этикетку с процентурой алкоголя и цокает языком. — Ты что, в дом помершего олигарха-модника забрался? Шкуру медведя не притащил? Трусы из кожи? — Тебя, кстати, искать уже начали, — докладывает Зубчик, разглядывая кепку. — Старик лютует. Кто бы сомневался. — Небольшие трудности, — скалюсь. — Пришлось подраться с миленьким песиком-мутантом. А потом потрудиться, чтобы добраться до ближайшей аптеки, вылезающей из тумана облезлым зеленым крестом, и откопать в тамошних завалах стрептоцид. И жаропонижающее. Для Барда у меня тоже есть подарочек. Может, он хотя бы от части лекции меня избавит в знак благодарности. — Я думаю, — говорит Птица, вскрыв без спросу одну из жестянок и принюхиваясь, — что тебе, дружочек Бродяга, пора перестать шлындать в одиночку. — Нормально мне в одиночку. — Я думаю, — продолжает он, — мы тебе будем составлять компанию. — Не надо так нервировать Барда, — пытаюсь пошутить, — ему меня хватает. — Именно, — кивает Птица, — думаю, ты уже достаточно его закалил и теперь он согласится, чтобы в твоих вылазках с тобой был кто-то, кто предпочтет обойти бешеную псину, а не играть с ней в мячик. — Не ори, — предупреждаю Барда, потому что вижу сразу: он не в духе. — У меня для тебя вот... Кое-что. Он уже, конечно, просканировал меня взглядом и уже догадывается, сколько интересного скрывается под майкой. Оценил каждое мелкое движение, определил вероятную зону поражения. Я выкладываю перед ним целый ворох богатств, начиная от аспирина и заканчивая цветными коробочками с антибиотиком, а завершаю вишенкой — несколькими пачками презервативов. С ароматом ягод. Бард смотрит на мой подарочек, как на коровью лепеху, и говорит: — Майку снимай. К ранам он относится бережно, не позволяет ярости повлиять на четкость и аккуратность движений. Ощупывает края борозд, отмечая спавшее воспаление, медленно выдыхает, щекоча мне затылок. Шутку с презервативами он не оценил, это точно. — А как насчет спасибо? — Помолчал бы. Ну и ладно. Я молчу. И думаю о минуте, когда загляну к Музе и протяну ей две руки, и привычно спрошу: "В какой?". Она ошибается каждый раз. Как назло. Я каждый раз успеваю переложить вещицу в нужную руку, чтобы не оставлять ее без подарка. Она делает вид, что верит.