14 февраля 2024 г., 14:00
Невозможно сбиться с пути, если ты на него и не вставал, но Ёнджо не покидало ощущение, что что-то уже давно вырвалось из его рук и сейчас по кусочку рушило устоявшуюся жизнь. Хотя с виду всё было прекрасно — он закончил кафедру звукорежиссуры с отличием, у него есть высокооплачиваемая работа в нескольких дорогих, жутко раскрученных ночных клубах, прямо сейчас его обнимает его любимая девушка, с которой они встречаются уже три года, а знакомы четыре.
Но, лёжа в тёплой постели и пялясь в целый, без единых трещинки или подтёка потолок, Ёнджо явственно ощущал, что что-то не так, что что-то безвозвратно от него ускользает, словно песок сквозь пальцы. Это было тревожно и отчаянно одновременно, а ещё иррационально, как ни крути, — тёмно-рыжая стрелка внутреннего компаса на запястье показывала на его любимую Йесо и никуда больше.
Утром, конечно же, ничего из этого не имело значения — нужно было скакать на работу и жить жизнь такой, какой она сложилась. Беспочвенные тревоги не должны сбивать или отвлекать от рутины ровно до тех пор, пока у них не появится твёрдое основание.
***
Джуён вздыхает — ему тяжело дышать в квартире Йесо (и Ёнджо), но он упрямо делает вид, что всё в порядке, что ничего не происходит, что так и должно быть. Стрелка компаса направление не меняла ни разу в жизни — значит, он ни разу не ошибался и живёт так, как ему жить положено, как он должен жить, вести себя, говорить, думать и чувствовать. Да только вот с чувствами, а за ними и мыслями, случился феерический провал. Потому что Джуён влюбился. Вот так просто взял — и рухнул в это чувство без остатка, как будто один-единственный взгляд ярких, наполненных жизнью глаз выбил у него из-под ног землю и поднял к самым небесам. У него не было ни малейшего шанса противиться этому, да он и не хотел — любить было приятно, любить значило жить и жизни радоваться, любовь вдохновляла его и наполняла изнутри светом, который он увидел в глазах напротив. И всё бы ничего, но… влюбился он в Ёнджо. В парня своей лучшей (и единственной) подруги, к тому же — его души. Компас всегда показывал Джуёну на Йесо и только, ещё со школы, когда они вместе заканчивали выпускные классы, так что никаких сомнений не было и быть не могло, и потому ощущения стали совсем уж паршивыми. С Йесо он мог обсудить буквально всё, рассказать ей любую тайну и любую проблему, доверить все свои переживания — кроме самого важного, кроме того, в котором запутался больше всего. Уводить парня у своей подруги и своей души совсем уж наглость и сюр, потому — Джуён любил и молчал, периодически задыхаясь и воя в подушку. Нет, он, конечно, пытался разлюбить — запить это чувство крепким алкоголем, закурить сигаретами и заиграть до боли в пальцах на басу, — но чёрта с два у него вышло. Алкоголь опустошал голову и освобождал в ней место для Ёнджо. Сигареты освобождали время между пересадками на транспорте, парами и репетициями, а ещё были точь-в-точь такими же, как у него (не специально, но Йесо их двоих как будто по марке курева выбирала). Бас-гитара и куча примочек к ней — и на каждую у Ёнджо был для него чисто дружеский совет, как лучше использовать и с чем мешать, чтобы было здорово. Разлюбить у Джуёна не получилось, вот хоть ты его тресни; пару раз самому себе треснуть ну очень хотелось, да только не помогло бы, к бабке не ходи. Поэтому сейчас, протирая листья на домашних растениях Йесо и болтая с ней на тему нового мюзикла, на который она хотела их обоих вытащить (и плевать на профдеформацию Ёнджо, которая не даст ему насладиться искусством, а заставит видеть, слышать и чувствовать все косяки звуко- и не только режиссуры), Джуён в очередной раз задыхался — от того, насколько близко был к Ёнджо, от того, как он заползал в лёгкие и впитывался в кожу, от того, насколько неправильно и нечестно было в первую очередь думать о нём, глядя на счастливую и суетливую Йесо, с которой три года дружил — а на четвёртый сошёл с ума, возжелав себе её мужчину. Йесо рассказывает ему о том, какая в театре красивая лестница с колоннами, — а Джуён думает, что рано или поздно не выдержит. Рано или поздно внутри него, напитавшись Ёнджо, задохнутся последние остатки здравого смысла, и он, наплевав на всё, прилюдно кинется к нему на шею, крепко-крепко поцелует, как хотел поцеловать с самого первого взгляда, зароется ладонью в крашеные в ядрёно-алый волосы, укусит, снова поцелует и задохнётся не из-за него, а в нём самом. Болезненно скребёт не только в лёгких — совесть долбит по нервам тем, насколько это жалко и подло. Джуён жалкий. Джуён подлый. И Джуён до одури влюблён в человека, с которым ему не быть никогда, даже если вселенная схлопнется и раскроется заново.***
Йесо красивая. Худая, но фигуристая, невысокая, черты её лица серьёзны и привлекательны, обесцвеченная стрижка подчёркивает умные, ясные глаза. Нет ничего удивительного в том, что кто-то с работы подарил ей цветы — так думает Джуён, когда получает в сообщении фотку скромного букета. Не удивило в первый раз, почти не удивило во второй, но в третий, когда Йесо попросила оставить цветы у него, чтобы не тащить их домой, уже начало настораживать. — Всё в порядке? — спрашивает, протягивая кружку чая и смотря на букет из белых гортензий. — К тебе клеится кто-то? — Я бы не сказала, что клеится, — Йесо мнётся, поправляя высокий воротник. — Он очень учтив и никаких границ не переходит. Я говорила, что занята и что люблю своего парня, но он, вроде, взаимности и ответа не требует. Как он сказал — лишь выражает чувства. Кольнуло завистью. Гортензии красивые, подходят Йесо да и нравятся ей. Она в принципе цветы и растения любит, потому в их с Ёнджо квартире целую оранжерею завела, а сейчас грустила, понимая, что букет забрать домой не сможет. — Ёнджо будет думать, что у меня кто-то появился. А у меня никого, кроме него, нет и не надо. Не хочу давать повод для сомнений и ревности. Джуён берёт Йесо за руку; стрелка на запястье упрямо указывает на неё и больше ни на кого. — Оставь их у меня. Вам ни к чему из-за цветов ссориться. Ни к чему, и правда. Сдавливать горло и лёгкие начинает сильнее, но ради кроткой улыбки своей души Джуён готов и потерпеть. Пусть цветы стоят у него, пусть Ёнджо не думает ни о чём плохом, пусть не знает, что Йесо понравилась кому-то ещё, пусть не задаётся вопросом о том, что будет, если они расстанутся (и пусть даже не допускает, что это возможно). Они красивая и крепкая пара, Джуён искренне рад, что Йесо в счастливых отношениях, даже если завидует ей и хочет хотя бы ненадолго оказаться на её месте, хотя бы ненадолго почувствовать себя любимым и любимым взаимно. Парня или мужчину, что за Йесо ухаживает, он понимает настолько, насколько может понимать, но — завидует тоже. Потому что свою любовь, выламывающую напором рёбра и переливающуюся через все возможные края, он выразить и показать ничем не может и ничем не должен. Хочется до безумия, до дрожи в руках и до потери дара речи, но — никаких третьих лишних, никаких помех чужим чувствам и отношениям. Это тяжело, но если такова судьба, то что Джуён с ней сделает?..***
Как только увядал старый букет, Йесо приносила новый. Не говорила ничего, не рассказывала о воздыхателе, никакого значения этим ухаживаниями не придавала, а Джуён прятал этот секрет и помогал ей. Цветы ему нравились — рядом с ними было отчего-то полегче, поспокойнее, они разбавляли краски серых одиноких будней и душащей невзаимной влюблённости. За три года Джуён как-то привык уже и акцентироваться на своих ощущениях перестал. Да, душит, да, ломит кости, да, раздирает всё живое в груди, но он всё ещё заходит к Йесо на чай и выпечку, разговаривает с Ёнджо о музыке и аппаратуре, когда тот приходит домой поздно и уставший, и живёт жизнь так, как будто всё хорошо. Впрочем, всё и правда хорошо. Йесо счастлива и довольна, Ёнджо рядом с ней счастлив и доволен тоже, а значит, довольным надо быть и Джуёну. Он делает вид, что он да — настолько убедительно, что самому получается в это отчасти поверить, — а ночью обнимает подушку и тихо скулит, как побитая псина, жалея и проклиная себя за то, что думает о чужом Ёнджо. Утром мысли поприятнее — хотя бы потому, что утром чувство окрылённой влюблённости поднимает с постели, а не прибивает к земле. Раз в месяц, не больше, Джуён позволяет себе тихонько в квартире напиться, повыть сопливых песен о любви, непременно в голове прокручивая все совместные моменты, повздыхать, вслух признаться полу, потолку и стенам, как сильно влюблён и как сильно любит. А цветы всё сменяли друг друга, букеты становились больше и красивее, простые цветы сменялись на подороже, пока Йесо наконец не принесла огромный букет алых роз. Не таких, конечно, как подкрашенные погуще волосы Ёнджо (у Джуёна других ассоциаций с красным цветом больше нет), но красивых и ароматных, пышных и бархатных. Йесо опять не сказала ни слова, только уходить домой, к любимому, не хотела особенно, всё поглаживая крупные раскрытые бутоны и задумчиво теряясь взглядом в переливах цвета на лепестках. Этот букет Джуёну почему-то не понравился, хотя был ничем не хуже остальных. Этот букет он на ночь оставил за шторой у окна, а не на столе, чтобы утром не наткнуться взглядом и не дать скребущей тревоге раскатиться волнами под рёбрами. Стало вновь спокойно лишь тогда, когда эти пышные розы увяли — не сразу, конечно, Джуён за ними всё равно ухаживал, меняя воду, подрезая длинные стебли и кроша в вазу аспирин. Бутоны потемнели, лепестки размякли и обвисли, листья иссохлись и осыпались, стебли набухли и начали неприятно пахнуть. Глядя на погибшие цветы, Джуён чувствовал себя живее и свободнее — он писал письма убористым нестройным почерком; услышал где-то, что такое помогает выплеснуть накопившееся и сбросить с плеч давящий груз. Писем получилось несколько, все большие, красочные и честные, такие, что впору расплакаться или взять их в основу любовного романа. Джуён лишь отложил на следующий вечер, переписал их по второму разу, и копии сохранил, а оригиналы — в железной миске вместе с увядшими цветами, сидя на балконе с сигаретой, сжёг. Горело красиво — а его отпускало; ему давало жить, дышать и спокойно стоять рядом с Ёнджо, пока они втроём с Йесо болтали о чём-то совсем на его влюблённость не похожем.***
Букета на смену розам не было долго, и Джуён уже хотел в шутку спрашивать, куда подевался влюблённый поклонник, но знать этого, на самом деле, не хотел. Йесо оставалась сама собой, только жаловалась, что на работе устаёт, что ведёт сложный проект, с которым куча мороки, что времени не остаётся даже парой слов с Ёнджо перекинуться, когда приходит домой. Их отношения холодели, всё больше становились похожими на рутину давно женатых и остывших друг к другу супругов, и Джуён как лучший друг должен был своей душе помочь, но почему-то рука не поднималась. Впрочем-то, он доподлинно никогда не знал, куда указывает компас Йесо, и не знал, взаправду ли должен был ей помогать или только пытался сам себя в этом убедить, зная, куда показывает компас собственный. Он не желал ни Йесо, ни Ёнджо зла, не хотел разлада между ними, но упрямая, ревнивая часть, которую он запихивал ещё дальше, чем наивно влюблённую, не давала ему подсказать, протестовала попыткам чужие отношения поддержать и наладить. Джуён хотел Ёнджо себе, но понимал, что никогда так не поступит — не будет радоваться их ссорам и уж тем более ссорить намеренно, не станет пользоваться моментом и внимание привлекать к себе, не посмеет расколоть уже надтреснутое, чтобы из обломков быстренько состряпать своё. В первую очередь он друг, надёжный и верный, а уже потом влюблённый придурок, совершенно с собой слада не имеющий. В первую очередь он хочет, чтобы всё было хорошо, а уже потом — чтобы хорошо было ему самому. Йесо заезжает вечером, встрёпанная, тревожная, рассказывает о работе, спрашивает о планах на выходные, озирается в поисках вазы — но потом вспоминает, что, вообще-то, ваза тут стояла из-за неё. Джуён неосторожно спрашивает у неё о Ёнджо, прикрываясь тем, что его позвали работать над театральной постановкой — впервые после череды поп- и рок-концертов. Йесо кусает губы и говорит, что Ёнджо допоздна в театре, уставший, но довольный. Это согревает Джуёна, но, кажется, не её саму. — А ты? Работой своей довольна? Или устала настолько, что сил нет? Раскрывает рот, чтобы ответить, но, задумавшись всерьёз, с ответом теряется, уходит в себя и забывает сказать хоть что-то вовсе. Джуёну, впрочем, слов не надо — хватает подержать Йесо за руку, погладить худые пальцы и просто побыть рядом, поддерживая чем-то таким, что только души друг друга могут понять и почувствовать. Собираясь затемно домой, Йесо закутывается в толстый шарф, улыбается; обнимает Джуёна на прощание она слишком уж долго, но то, наверное, потому, что ей стало наконец легче. Ей легче — и легче должно стать ему, только эффект душ почему-то односторонний; Йесо уходит, а Джуён до поздней ночи не может уснуть, думая о том, как воодушевлённая и ожившая после разговора она дома к Ёнджо подластится, обнимет его, поцелует, уведёт за собой на постель… Джуён глотает вставшую колом в горле обиду и вместо Йесо упрямо хочет видеть в этой картине себя. Засыпает он тревожно и вязко, кусая уголок подушки и жмурясь до искр из глаз.***
Будит не будильник, а телефонный звонок. Ёнджо. Разумеется, у них были номера телефонов друг друга, разумеется, они иногда друг другу звонили и списывались по каким-нибудь вопросам. В позапрошлом году Джуён помогал выбирать подарок на день рождения Йесо, а перед Рождеством Ёнджо спрашивал, нет ли у неё аллергии на имбирь, лимон или корицу. Это убивало Джуёна изнутри — тем, что у него был шанс признаться, выложить всё, как на духу, про свои чувства, про свою любовь, про то, как скучает и воет, про то, как желает только лучшего — и потому остаётся вдалеке. Несколько раз, напившись особенно сильно, Джуён едва не записывал голосовые — но намеренно промахивался чатом и открывал переписку с самим собой. Сейчас, смотря заспанными сухими глазами на экран телефона, видя на нём 8:32 утра субботы, он задавался лишь вопросом, что могло случиться. Вчера ведь… сглатывает — вчера ведь Йесо ушла от него такой окрылённой, словно Джуён отсыпал ей немного своей любви, взамен обзаведясь двумя такими порциями. — Да, хён, — голос спросонья хрипит. — Всё в норме? — Йесо у тебя? Трубку не взяла. — … она же домой поехала, к тебе. Она не дома? — Нет. Она ничего не говорила? Просто… я как будто у неё в чёрном списке. Хотел у тебя спросить, всё ли нормально. Йесо вчера не сказала ровным счётом ни-че-го. Джуён вымученно стонет, просит тайм-аут на проснуться и привести голову в норму, спешно прощается, умывается ледяной водой и, ковыляя на кухню, запинается — не ногами, а всего лишь взглядом, за лежащего на тумбочке, сложенного из бумаги журавлика. Которого вчера там не было совершенно точно. На бумажке почерк Йесо, рваные слова, которые нужно вначале развернуть, а уже потом читать… … и осаживаться на пол возле той же тумбочки. Задыхаться из-за Ёнджо было привычным, но задыхаться из-за Йесо — такое у Джуёна впервые. Удивительно хватает сил листок бумаги фоткать и отправить хёну с лаконичной подписью: «Я в ахуе», — а после уползти одеваться и выныривать на улицу до метро.***
То, что Ёнджо в ахуе тоже, Джуён понимает ещё до входа в их квартиру, но чувствует сильнее собственных эмоций только тогда, когда они неловко сталкиваются на пороге, не здороваются и не говорят друг другу вообще ничего, уходя бесшумными шагами в комнату. Ёнджо валится на застеленную кровать — ему после бессонной ночи такие сюрпризы не впились, но что осталось и что есть, — а Джуён присаживается рядом на самый уголок, вынимая из кармана перемятый листок, бывший некогда журавликом. Тот мужчина, что полгода за Йесо ухаживал букетами цветов, предложил ей поехать с ним в Китай и вместе вести международный проект, в котором Йесо будет ведущим специалистом. На бумаге про ухаживания, естественно, ни слова написано не было, но Джуён догадался и сам, сложив два и два, а теперь складывал из фактов и доводов собственное чувство вины. За то, что вчера не стал залезать глубоко в душу, за то, что не попытался остановить, за то, что всё это время был в курсе и прикрывал, никакой очевидной подставы не видя. За то, что на себе самом и своей любви к чужому мужчине зациклился настолько, что упустил момент, в который надо было быть другом — и спасать отношения, от которых теперь камня на камне не осталось. Причём упустил намеренно. Ёнджо знает только о том, что Йесо ушла к другому, укатила с ним за границу и, как она же написала в драненьком письме, очень сожалеет, что выбрала не его и не Джуёна, а карьеру и перспективы. Он складывает из письма обратно журавлика по оставленным ей сгибам, держит его на вытянутой ладони, впиваясь взглядом в носик и крылья, — и комкает так, что лист надрывно шуршит, прежде чем оказывается выкинут в дальний угол. Ёнджо соскакивает с постели, нарезает круги по комнате, хватается за голову, ерошит волосы — но молчит, как рыба об лёд, всю бурю и все переживания оставляя внутри. Казалось бы, вот тебе момент — подойти, взять за руку, обнять крепко-крепко, до хруста костей, сказать, что ты-то остался, ты-то здесь, можешь его поддержать, можешь стать его опорой, надеждой и утешением, можешь стать его всем… Но Джуён остаётся на месте, словно статуя, лишь провожает Ёнджо взглядом и думает, много-много думает. О том, что подставил их всех, о том, что ни на шаг, так-то, ближе к Ёнджо не стал, о том, что их единственная общая ниточка оборвалась, так и не став прочной связью. Он бродит боязливым взглядом по комнате и понимает, что вещей Йесо совсем в ней не видит. Будто их и не было, будто эти почти четыре года ему примерещились — разве что изнывшемуся сердцу стало хуже.***
Сестра Йесо звонит через неделю, бодро спрашивает о том, когда же Джуён приедет за ключами от квартиры — и так Джуён узнаёт, что сестра, вообще-то, всё знала и того больше, чем он. Вещи Йесо у сестры, у неё же возможность связаться и поговорить, спросить, какого хера вообще случилось и почему она с ними обоими порвала так по-гадски, — но ни Джуён, ни тем более Ёнджо этого уже не хотят. Выбрали не их, и им осталось лишь смириться и пойти дальше. Ёнджо тяжелее, он сам тяжёлым становится, отмалчивается и лишь стреляет молниями из глаз — у Джуёна мурашки противные от такого, совсем не влюблённые, но он не жалуется; молчит тоже, помогает с переездом, готовит поесть и наливает чай, приносит сигареты и глубоко в душу не лезет. Разве что в свою, где ни ответа, ни привета от Йесо нет. В груди скребётся так, что впору из окна вместо окурка выкинуть себя — но Джуён лишь по-тупому пялится на руку, где стрелка компаса исчезла вовсе. Его душа сбежала, не оставив от себя ни следа, и это значит, что нужно пытаться как-то жить без неё. А лучше бы в один из прошлых разов и правда задохнулся.***
Сгрузив в новую съёмную квартиру вещи и рабочую аппаратуру, Ёнджо вытаскивает Джуёна на улицу покурить. Что-то внутри должно было обрушиться в тот день, когда ушла Йесо, обрушиться по-настоящему, а не призрачно и фантомно, как ему казалось весь последний год, но — по-настоящему сильные эмоции владели им всего с неделю или две. Он как-то слишком быстро смирился с тем, что Йесо в его жизни больше нет, как-то слишком быстро приспособился и справился с собой для того, кто любил и был готов любить всю жизнь. Йесо была его душой, его второй половиной, его любимой девушкой, его причиной добиваться успеха и стремиться к самому лучшему, но — без неё почему-то было легче. Без неё не мучали тревоги, без неё спалось по ночам, без неё песок перестал сыпаться сквозь пальцы. Без неё Ёнджо почувствовал, что своей жизнью управляет сам, что держит поводья туго натянутыми, что лишь его воля имеет силу над землёй и небом. Наверное, так не должно было быть, но поговорить об этом ему было не с кем. Он и так-то не слишком разговорчив о личном, предпочитает своё держать при себе и разбираться молча, но сейчас ему и вовсе не у кого спрашивать совета. Разве что у Джуёна, который замолчал и замкнулся в разы сильнее него, но потерял всего лишь подругу, а не всю свою жизнь, но Джуёна трогать было боязно. Он был рядом, наверное, по инерции, никак не в силах Йесо отпустить, и бередить его душу не хотелось, потому Ёнджо не спрашивал ничего и ничего не говорил, только от помощи не отказывался и позволял быть рядом столько, сколько Джуёну было нужно, чтобы… разобраться?.. Закурив, они усаживаются на капот машины Ёнджо, и Джуён смотрит в землю, а Ёнджо — на Джуёна. — Ну, куда дальше?.. — легонько ткнув его локтем под бок. Джуён не отвечает, только стряхивает пепел в сторону и мотает головой. Потому что дальше — некуда. — Ты меня побьёшь. — За что?.. Достаёт… письма. Те самые, большие, красочные и честные, копии которых сжёг вместе с увядшими розами. Йесо больше нет с ними рядом, а у Джуёна больше нет ни одной причины молчать. Прошло полтора месяца, прошла словно целая жизнь — но дышать легче не стало. Письма — для них обоих больная тема, но Ёнджо их принимает, раскрывает и читает; внимательно, не пропуская ни единой буквы, к середине первого абзаца исходясь мурашками, а к середине первого листа стискивая зубы, чтобы не прослезиться. Джуён на него не смотрит, только чувствует всем собой, как написанные в приступе и в сердцах слова о глубокой, болезненной, изматывающей любви впитываются и принимаются — так, как должны были быть приняты ещё очень давно. — За то, — произносит, лишь когда Ёнджо дочитывает первый лист до конца, — что я тебя люблю. И любил всё это время. Джуён не ждёт реакции. Джуён вообще ничего не ждёт, только дышит глубоко, всё равно задыхаясь. — Думал, что станет легче, если скажу. Если признаюсь. Не стало. Ёнджо берёт его за руку. Совсем ненадолго, но сжимает ладонь, гладит по костяшкам и почти что переплетает пальцы, но отвлекается на затяжку и стряхнуть протлевший пепел. Возвращает сигарету между губ, а Джуёна обнимает за талию, чтобы никуда не убежал, пока он читает второй лист. Джуён не убегает — ему банально некуда бежать, и дальше тоже некуда. До дрожи в коленках хочется прильнуть, положить голову Ёнджо на плечо, накрыть его ладонь на боку своей — но ничего из этого Джуён не делает, как будто ему всё ещё нельзя, как будто Ёнджо всё ещё чужой и чей угодно, но только не его. Второй лист и впустую протлевшая сигарета кончаются почти одновременно. Джуён не говорит больше ни слова, только варится в густых раскалённых мыслях о том, что его ладонь могла бы сейчас очень удобно лечь к Ёнджо на колено, огладить бережно сквозь рваные джинсы, притереться ко грубой ткани да там и остаться, пока он дочитывает и пока собственные лёгкие вспоминают, как дышать. Но лишь варится и дышит — но ладонь на коленку ни в коем случае не кладёт. Ёнджо не говорит ничего тоже, но в его бок впивается крепче и крепче. Вот что это было за ощущение — песок сквозь пальцы; близкое и лежащее рядом, буквально руку протяни, но в то же время ускользающее куда-то мимо, далеко и почти безвозвратно; тот единственно правильный путь, с которого он постоянно сворачивал, впрочем, так ни разу на него и не ступив. Понимать это — мурашками по коже и зудом в запястье, где тёмно-рыжая стрелка компаса… Зажав исписанные листы между коленок, Ёнджо одной рукой всё же ловит пальцы Джуёна, а второй — отпустив талию, задирает ему рукав. Стрелки компасов показывают туда, куда всё это время должны были показывать, не водя их обоих за нос и не приписывая того, чего не было, — друг на друга. Джуён не сразу понимает, что пятно на руке проявилось снова, растирает его, слюнявит палец и пробует оттереть, но пятно не исчезает. Не исчезают и ладони Ёнджо, касающиеся его так нежно и приятно — так, как всегда хотелось, чтобы коснулись. Только-только научившись дышать, Джуён задыхается снова, но в этот раз поднимает взгляд и смотрит глаза в глаза — не боясь остаться без земли под ногами и в кои-то веки не боясь, что сейчас бросится к нему на шею. Не бросается только потому, что Ёнджо отдаёт ему листы. Встаёт от капота, становится напротив, заслоняя собой весь остальной мир, заправляет ему за уши растрёпанные прядки, кладёт ладони на шею и поднимает к ушам — так, как будто держит хрупкое сокровище. Сейчас бы смущённо запищать, но Джуён только поправляет круглые очки у себя на носу и продолжает смотреть прямо, даже если понять едва ли может, о чём Ёнджо думает и что чувствует, мягко гладя его по щекам. Ёнджо и сам, по правде говоря, понимает только одну вещь — то, что всё это время от него ускользало, больше никуда от него не денется. Он целует Джуёна — и всё окончательно встаёт на свои места.
