О том, как опадают лепестки

      С наступлением апреля закончился сезон цветения сакуры.       Дерево в их саду цвело чуть больше двух недель, дольше, чем Чуя когда-либо видел, — вероятно, благодаря подарку от Коё. Цветы постепенно начали покрывать траву, а не крону дерева, создавая пейзаж тёплой и красочной зимы с помощью снега из лепестков. Но Чуя не был расстроен переменами. Он знал, что рано или поздно это произойдёт, и что снова сможет насладиться этим видом в следующем году.       Кроме того, в саду было ещё много цветов, которые не завянут в ближайшее время, а некоторые всë ещё ждали наступления своего сезона. Дерево сакуры — приятное дополнение, но оно не определяло красоту дома. Точно так же, как сам по себе сад не определял счастье Чуи. Для него сад — расслабляющее место, зрелище, от которого всегда захватывает дух, но это лишь часть жизни, которую он нашёл здесь, и лишь часть того, что он хотел сохранить…       — Знаете… Может быть, демонам не суждено быть поварами.       Опираясь на дверной косяк и скрестив руки, Чуя наблюдал, как брат и сестра Акутагава пытаются приготовить обед. Он дал им простой рецепт, один из первых, которые он освоил в святилище Адама, когда был подростком, поэтому он не должен был занимать так много времени или создавать такой беспорядок, даже если они готовят не в первый раз. Но Чуя уже давно понял, что с этими двумя на кухне возможно всë.       Рюноске стоял у печи, нахмурив брови, пытаясь не поджечь жаркое, в то время как Гин свирепо смотрела на овощи, которые нарезала. Каждый кусочек был нарезан либо слишком мелко, либо слишком крупно. Конечно, девушка умела обращаться с ножом и работала быстро, но это не означало, что она чувствует, какой размер подойдёт лучше всего.       — Мы делаем именно то, что ты сказал, — пробормотал Рюноске, концентрируясь на шипящей еде до такой степени, что это становилось почти забавным.       — Я знаю, — Чуя наполовину вздохнул, наполовину хихикнул. — Именно поэтому я поражен, что запах настолько отличается от того, что я готовлю.       Внутри Чуя уже давно разочаровался в надежде, что они научатся готовить, но всегда было весело наблюдать за тем, как эти двое борются. Особенно после всех насмешек, которым он подвергался с их стороны. Это всего лишь справедливая расплата.       — Зачем заставлять нас это делать, если ты собираешься жаловаться? — подняв на секунду взгляд, Рю дерзко ухмыльнулся. — Господин Дазай здесь даже не для того, чтобы отвлекать тебя.       Видите? Они заслуживают время от времени страдать.       Не обращая внимания на смешок Гин в ответ на комментарий, Чуя закатил глаза.       — Я помогаю тебе отточить навыки, чтобы однажды ты смог произвести впечатление на своего драгоценного «господина Дазая» без моей помощи.       Не то чтобы он верил, что это когда-нибудь произойдет, во всяком случае, не сегодня.       — Вдобавок, — дополнил он уже более небрежно, — было бы здорово съесть что-нибудь вкусненькое в свой день рождения, не прибегая к готовке.       Раньше в день рождения Чуи обо всём заботился его отец или дядя Адам, или дядя Поль (почему ему кажется, что он что-то забывает?). Чуя не считал этот день слишком важным. Это просто день, когда он становится старше, но это хороший повод хоть раз полениться, что он не мог сделать до сих пор. Всегда нужно было работать и заниматься домашними делами, зарабатывать деньги. Жить одному после возвращения в деревню было не так уж приятно и легко, даже если друзья всегда предлагали помощь.       Конечно, здесь всë по-другому. Здесь Чуе не нужен повод, чтобы один день вести себя избалованно. Лису, скорее всего, хотелось бы, чтобы он всё время вёл себя так, но этого не произойдёт. Чуя не такой человек. Но когда наступит его день рождения…       Что ж, хорошая традиция не помешает.       — День рождения? — Рюноске и Гин на мгновение смотрели друг на друга, прежде чем их глаза в панике расширились, как будто они только сейчас поняли. — Когда?! — и, судя по их реакции, возможно, всë именно так.       Возможно, Чуя впервые услышал, как Гин говорит так громко, что искренне удивило его.       Ах, он никогда не упоминал об этом раньше, не так ли?       — Менее чем через четыре недели, — Чуя пожал плечами, его щёки слегка покраснели без видимой причины. — Двадцать девятого числа.       — Ах, спасибо, Рю, — прощебетал лис. — Интересно, что мне делать…       — Видишь? — Чуя поднял брови, глядя на Гин, потому что её брат всë ещё предатель и Чуя сейчас с ним не разговаривает. — Я говорил тебе.       Один из хвостов Дазая зашевелился, задевая ногу Чуи.       — Что ты им сказал?       — Что тебе захочется сделать что-то ненужное, — но, прежде, чем лис успел защититься своими уловками и полуправдой, Чуя добавил. — Ну и когда же твой?       Он не видел, но слышал, как напевает Дазай, будто думал о какой-то сложной проблеме, а не о простом вопросе.       — Я не знаю.       — Хм?       Любой другой ответ, будь то уклончивый или шуточный, не удивил бы Чую. Любой, кроме этого.       — Что значит «не знаю»? — Чуе хотелось посмотреть на него, но он едва мог развернуться под тяжестью головы Дазая.       — Не все ёкаи «рождаются» так же, как люди, чиби, некоторые из нас просто… появляются, — да, это мало что объясняет. Это ничего не объясняет. — Это было сотни лет назад, я всё равно не запомнил дату, даже если бы знал время.       По крайней мере, в этом есть какой-то смысл.       Но Чуя не собирался так легко сдаваться. Если Дазай собирается сделать что-то ненужное на день рождения Чуи, — а юноша был уверен, что он так и сделает, — то ему придётся что-то сделать для лиса, иначе его гордость не сможет исцелиться после этого.       — Ты что-нибудь помнишь? Типа, самое раннее воспоминание или что-то в этом роде? Не обязательно должен быть именно тот день, главное, чтобы он был хоть немного близок к нему.       На мгновение лис заговорил тихо, по-видимому, думая об этом:       — Я был в лесу.       Порой он может быть очень бесполезен.       К сожалению, леса остаются здесь круглый год, так что это ничего не изменило и не дало Чуе никаких подсказок.       — Тогда лежал снег? Или было тепло? — он примет любые мельчайшие детали, чтобы сузить их хотя бы до одного сезона.       — Снега не было. Но меня не волновала температура, поэтому я не уверен, насколько было холодно или тепло.       …       Итак, можно предположить, что это не зима, — уже хоть что-то, правда? Осталось всего три времени года.       — А ещё вокруг были цветы, — лис медленно добавил. Его хвосты замерли, пока он сосредотачивался на воспоминаниях. — Те, у которых много маленьких цветков шариком…       Что, теперь по-крупному?       — …Большинство из них были синими, но некоторые вроде ещё и белые?..       Цветы шариком, бело-голубые?.. Чуя никогда не думал, что кто-то сможет описать что-то настолько расплывчато и в то же время так конкретно, но Дазай не переставал его удивлять всеми возможными способами.       Было ли когда-нибудь что-то подобное на прилавке у госпожи Ино? Она бы знала наверняка, но Чуя не эксперт, он знал лишь кое-что о…       — Ты о… гортензиях? — вроде как соответствует описанию, не так ли? — Как на моей картине с садом по углам?       — Именно вот эта штука, — Дазай попытался кивнуть, но смог лишь взъерошить волосы Чуи, вызывая у него стон.       Ну… если это правда, то она значительно сужает время. Гортензии цветут преимущественно в июне и…       — И вскоре после этого наступило летнее солнцестояние.       …Серьëзно?       — Почему ты не начал с этого?!       — Потому что я вспомнил об этом только сейчас.       — Ты… ух…       Лис заскулил, когда Чуя ушёл со своего места, чтобы помочь Гин приправить еду, вместо того, чтобы оставаться подставкой для подбородка Дазая. Девушка выглядела благодарной, но никто не узнает, это из-за его помощи или потому, что это означало прекращение проявления их ссор и привязанностей.       — Тогда давайте просто скажем, что это девятнадцатое июня, — это просто случайная дата, но они изменят её, если лис когда-нибудь вспомнит что-то более конкретное.       — Хотя я даже не знаю, было ли это время моего рождения, — Теперь Дазай опирался на дверной косяк, к счастью, не делая кухню более тесной, чем сейчас, с юношей и братом и сестрой Акутагава. — Прошло слишком много времени.       — Это самое раннее, что ты помнишь, да?       — Да?       Отлично.       — Тогда пусть пока будет так, — Чуя улыбнулся ему, столь дразняще, сколь и искренне.       — Но это всё же бесполезно, — Дазай смотрит на рыжего, его уши развернуты в стороны. — На самом деле я никогда не считал годы, которые прожил.       Ах, почему-то Чуя этого ожидал. Дазай всегда говорил то «столетия», то «много лет», никогда не называя конкретную цифру, даже для того, чтобы попытаться подразнить Чую по этому поводу.       — Какая разница? — Юноша просто отмахнулся. — Всё равно можно отпраздновать. Ну, для развлечения.       — О?       Слова Чуи не должны были иметь какого-то более глубокого значения, но лис добавил свою собственную интерпретацию и заявил то, чего ему не следовало говорить, когда Рюноске и Гин рядом, несмотря на их здравомыслие.       — Чиби хочет сделать мне подарок? — если бы он только на этом остановился… — Я был бы не против принять чиби в качестве своего подар…       — Нет, — Он указал на лиса длинными палочками для еды. Лицо становилось всë краснее, когда он почувствовал на себе взгляды друзей. — Не говори больше ни слова. Просто уйди. Сейчас же.       Сверкая клыками в широкой ухмылке, лис повиновался. Его хвосты весело покачивались, когда он исчез за стеной, а его бормотание вскоре стихло.       Слава богам.       Теперь Чуе нужно иметь дело только с неловкой атмосферой на кухне и дразнящими взглядами друзей. К счастью, слова Дазая — единственное, что Рюноске и Гин могут использовать против него, потому что, — по чистой случайности, — на шее Чуи больше не осталось следов, по крайней мере, там, куда не доходит юката.       — Итак… — Он откашлялся, не глядя на брата и сестру. — У вас двоих дни рождения?..       Он спрашивал не потому, что просто пытался быть вежливым или избежать любых замечаний, которые могли бы усугубить его румянец, а потому, что Чуе действительно любопытно. Они все живут вместе, и нет причин праздновать только дни рождения Чуи и Дазая.       Брат и сестра переглянулись, вероятно, думая, хотят ли они, чтобы последний комментарий Дазая был на данный момент забыт или нет; дать Чуе покой или нет?       — Мы тоже не знаем, но… — сказал Рюноске через некоторое время, — время, когда господин Дазай забрал нас, было бы неплохим выбором.       Каким-то образом выражение их лиц смягчилось. В голосе юноши — нотка ностальгии, а на лице его сестры — лёгкая улыбка.       — Вы ничего не помните до этого?       — Помним, — Гин ответила, доставая миски для еды.       За неё закончил Рюноске с извиняющимся взглядом.       — Но в этих воспоминаниях нет ничего приятного.       Теперь, когда Чуя подумал об этом, каждый раз, когда Рюноске упоминал прошлое, Дазай всегда был рядом. Он знает, что лис спас их от кого-то, рядом с кем было не очень приятно находиться, но брат и сестра никогда особо не упоминали об этой части своей жизни и…       Ну, если они не хотят, Чуя их заставлять не будет.       Это слишком личный разговор для простого обеда. Однако брат и сестра Акутагава не позволили мрачному настроению витать в воздухе.       — Однако не волнуйся. — сказал Рюноске с насмешливой невинностью в голосе. — Мы не будем просить тебя в качестве подарка…       — Ой, отстань!       Остальная часть дня прошла, как обычно, лишь с дополнительным нытьём лиса, когда Чуя отверг его идеи о том, каким может быть подарок, а каким не может быть. Некоторые из идей звучали так, будто они могли бы сработать, например, путешествие, если бы только Дазай не пытался отвести его в другое измерение вместо другого города. Чуя даже никогда не покидал страну. Он не покинет мир только для того, чтобы угодить желаниям назойливого демона. Ему также не понравилось, что лис предлагает себя в качестве подарка, но, по крайней мере, он сказал это, когда брата и сестры Акутагава не было рядом, что избавило Чую от головной боли и смущения.       К тому времени, когда наступил вечер, Чуя наслушался безумных идей, которых хватит ему на всю жизнь. Хотя он был почти уверен, что большинство из них в первую очередь были шутками, потому что лис любил действовать ему на нервы просто ради этого, прежде чем обвить хвостом Чую и притвориться невиновным, прекрасно понимая, что юноша слаб к его меху. Он слишком мягкий и приятный для кожи для такого человека, как Дазай.       — Чиби так сложно угодить, — Лис вздохнул, когда юноша закончил расчёсывать хвосты.       — Нет, — боги, сколько раз он уже сказал это сегодня? — Я не виноват, что твои идеи слишком странные.       — Тогда как насчёт того, чтобы пригласить Коё и твоего дядю Адама на обед?       — Перестань раздражать и…       Подождите.       Руки Чуи в замешательстве замерли.       — Повтори?       — Так и знал, — Хвосты ускользнули с колен Чуи, когда лис обернулся. — чиби в самом деле меня не слушает и просто всë отвергает.       Покачав головой, юноша отложил расчёску в сторону и встал, чтобы подойти к футону и достать ночную одежду из-под подушки.       Лис замычал. Безмолвный вопрос давил прямо на сердце Чуи.       — Ты… ты снимешь бинты?       И вот так всë — поцелуи и ласки — прекращается.       Часть Чуи боялась, что это произойдет, что бинты станут тем, от чего он не сможет избавиться, как бы сильно он ни старался. Возможно, ему следовало спросить об этом раньше. Может быть, ему вообще не стоило спрашивать. Вдруг это грубо, или Дазай разозлится из-за того, что он об этом спросил?       Есть дюжина причин, по которым Чуе не следует спрашивать.       Есть сотня причин, почему он это сделал.       Поскольку Чуя хотел чувствовать близость со своим партнёром, хотел, чтобы они были вместе как в эмоциональном, так и в физическом смысле, — он хотел видеть Дазая, всего. Ему не нравились бинты, он не заставлял показывать то, что Дазай не хочет демонстрировать, но…       — Если… если ты, конечно, не против…       Боги, он просто хочет узнать своего партнёра. Точно так же, как его знает Дазай.       Когда лис отстранился, Чуе внезапно стало холодно, как будто жар, который был внутри него всего несколько секунд назад, превратился в лёд. Он испугался, что действительно сделал что-то не так. Испугался, что Дазай уйдет…       Но когда их взгляды встречаются, Дазай улыбнулся.       Это не его дразнящая ухмылка, не голодная и даже не счастливая улыбка. Она полна… печали. Есть привязанность, да, его единственный видимый глаз смотрел в душу Чуи отстранённым взглядом, но он тёплый, хотя и не такой обжигающий, как раньше.       — Если хочешь. — голос Дазая нежный, осторожный, как будто сам по себе звук мог причинить боль. — Но тебе это не понравится.       Чуя затряс головой, глубоко уверенный, что это неправда, но когда лис медленно погладил его по волосам, юноша не смог найти слов.       — Ты испугаешься.       — Я не… — он не закончил, вздрогнув, когда рука покинула его волосы, но вместо этого тыльная сторона пальцев Дазая коснулась его щеки.       — Ты не собираешься, — он говорил спокойно, но в его голосе всë ещё звучала задумчивая печаль. Его глаза были темнее, чем когда-либо, и медленно становились пустыми, — но будешь.       Всë больше и больше вопросов крутилось в голове Чуи, когда лис откинулся назад, всë ещё улыбаясь ему и протягивая руку, чтобы помочь юноше подняться. Голубые глаза искали признак того, что означают слова Дазая. Его рука, покоившаяся на бедре Чуи, была одновременно и холодной, и горячей.       — Что ты…       Гнев Чуя бы понял, и отрицание тоже, но это? Он не знал, что и думать, и не задел ли он своей просьбой что-то, чего он не может понять.       — Скажи, чиби, — Большой палец Дазая погладил кожу Чуи, одновременно успокаивая и нервируя, — как много ты знаешь о кицунэ?       Хм? Ну… не так много?       Юноша растерянно моргнул, слегка нахмурившись.       — …Я знаю тебя, — насколько это хороший пример, Чуя не мог знать наверняка, но, по крайней мере, его ответ вызвал у лиса небольшой смешок. Почти счастливый.       — Тогда ты ещё многого не знаешь, человечек. Как мы рождаемся, что даёт нам силу, как причинить нам вред… — Чуя не был уверен, хочется ли ему знать о последнем, но думать об этом точно нет, — и как нас убить.       — Что…? — Чуя хотел спросить, почему Дазай вообще заговорил об этом, но лис покачал головой, и юноша замолк.       — Когда рождается кицунэ, — продолжает он, — как бы то ни было, они всегда рождаются с частью, отделённой от тела. Люди называют эту часть по-разному: сердце, источник сил, души… Всë это правда и одновременно враньё.       Чем больше он говорил, тем меньше смысла из этого Чуя мог извлечь, но он дал лису возможность говорить, не зная, о чём спросил бы в первую очередь, если бы мог остановить.       — Это похоже на драгоценность, — его голос звучал ностальгически. Его взгляд был отстранён. — Не больше жемчужины, но стоит больше, чем все богатства, которые люди когда-либо собрали. Оно хранит наши чувства, но не скрывает их. Оно даёт нам наши силы, не сдерживая их, и защищает наши души от силы этого мира, которые пытаются их развратить. Эта драгоценность — всегда часть нас, но никогда с нами — это наше сердце, сила, душа, и ничего из этого.       Как так может быть?..       — На этом держится наша жизнь.       Чуе было трудно представить, понять, как кто-то настолько могущественный может родиться с жизнью, которая кажется такой… хрупкой. Жемчужинка, которую можно потерять.       — Кицунэ живут до тех пор, пока они сохраняют свою жизнь в безопасности, всегда близко к себе или спрятанной там, где никто, кроме них, не сможет её найти. Когда она уничтожается, мы умираем.       Дрожь пробежала по спине Чуи.       — Но какое это имеет отношение к… — Чуя снова всмотрелся в лицо Дазая, но не смог найти ответы в лабиринте написанных на нём воспоминаний, которых Чуя не видел и не знал. — Ты жив, так почему…?       Рука Дазая коснулась щеки Чуи. Его прикосновение было нежным, настолько осторожным, что причиняло совсем иную боль, чем удар.       — Потому что я не должен быть живым.       Кровь у Чуи застыла в жилах, горло сжалось, а глаза расширились до предела.       — Потому что я умер.       У Чуи закружилась голова. Она тут же наполнилась вопросами, беспокойством, неверием и…       — Что? — Ему показалось, что он задыхается. В горле засел комок. Но ему нужно спросить, даже если каждое слово — это борьба. Дазай не переставал улыбаться, его рука всë ещё лежит на его щеке. — Н-нет, ты жив, — сказал Чуя, заставляя себя поверить в это, потому что иначе и быть не может. — Я чувствую тебя, ты…       — Я здесь, Чуя, — Дазай утешил его, обхватив обеими руками его лицо, помогая юноше успокоиться. — Я не умер.       — Значит?..       Что он имел в виду раньше?       Лис медленно поцеловал Чую в лоб, а затем убрал руки, лишая успокаивающего прикосновения. Даже его хвосты больше не окружали юношу. Они спрятались за спиной Дазая и неподвижно покоились на футоне.       — Это было очень давно, у меня тогда было всего три хвоста.       Когда он начал рассказывать эту историю, его голос спокоен, тело — неподвижно: хвосты даже не дёргались, уши повернулись в стороны и почти спрятались под тёмными локонами, глаза пусты. Медленно лис вытащил левую руку из монцуки, ткань спала с его бока и обнажила грудь, перевязанную по всему периметру вплоть до запястья.       — Я был неосторожен и разозлил не того бога. Он не был милосердным. Разрушил мою сферу жизни, и поэтому… я умер. Или мне следовало умереть.       С широко раскрытыми глазами Чуя наблюдал, как бинты исчезают в голубом пламени, поднимаясь от запястья Дазая к руке, груди, обнажая всë больше и больше кожи…       Это не обычные шрамы, которые прятались под белой тканью, это не раны. Чуя не знал, как это назвать.       Это… чёрные линии, тянущиеся по светлой коже, пересекающиеся там, где, как знал Чуя, бьётся сердце Дазая. Линию у него на груди, царапают руку, затылок.       Они похожи на трещины, нарисованные на теле.       Похожи на разбитое стекло.       — Этот бог, — продолжил Дазай, всë ещё такой же спокойный, как и всегда, но с печалью, пронизывающей его слова. — Он разрушил мою сферу, мою жизнь, — Чуя не хотел думать об этом, но он видел отметины, которые выглядели точно так же, как говорил Дазай. Будто всë его существо было разрушено. — Он убил мою жизнь, и это должно было убить меня.       Почти все бинты сняты, остались только те, что на голове.       — Но этого не произошло. Это сломало мою душу и оставило эти следы, высвободило мои силы в бездну, в которую превратилось моё тело, но… оно не могло убить меня целиком, только часть меня. Часть, которую я никогда не смогу вернуть.       Чуя не знал, что сказать. Вопросы, которые засоряли его голову, исчезли, осталась только одна мысль…       Дазай умер. Чуть не умер. Взаправду умер, но… не умер.       Он целый, но нет, он здесь, но когда-то был шанс, что его тут не окажется. Шанс, что они бы никогда не встретились, никогда бы не заговорили, никогда…       Голубые глаза скользили по лабиринту чёрных трещин, глубоких, но не оставляющих шрамов линий, только гладкую кожу, испорченную пустотой осколков, скрепленных вместе, и…       — Должно быть, было больно, — слова слетели с губ Чуи незаметно для юноши. Шёпот зазвенел в холодном воздухе, когда его рука потянулась, чтобы потрогать небольшую линию на запястье Дазая, и когда он прикоснулся к ней…       Холодная.       Такая холодная.       (Как дыра в душе лиса).       — Да, — сказал лис, наблюдая, как юноша смотрит на черные линии, разбросанные по его телу, те же самые линии, которые прорезали его сферу, прежде чем она развалилась, и те, которые разрезали его душу на куски. — Но не более.       — Но я… — Чуя искал слова, свои чувства. — Но я не боюсь.       Он был в замешательстве, и ему было больно осознавать, что Дазай перенес нечто невообразимое. Его пальцы дёрнулись, когда он коснулся холодной тёмной линии на теле Дазая, и Чуя позже возненавидит себя за это, но…       — Дазай, мне правда не страшно.       И лис виновато улыбнулся.       — Это не та часть, которая тебя напугает, человечек.       Его рука накрыла руку Чуи, нежно отталкивая её от себя. Чуе показалось, будто его лишили якоря, удерживающего его на земле.       — Я сказал, что когда моя жизнь оборвалась, мои силы были высвобождены в пустоту, оставшуюся внутри меня, и… — Он смахнул повязки с головы, — дело не в том, что ты увидишь, а в том, что ты почувствуешь.       Голубое пламя медленно сожгло бинты, обнажая ту сторону лица Дазая, которую Чуя никогда не видел. Острая черная линия тянулась от подбородка ко лбу, прямо через правый глаз.       Глаз, который он держал закрытым.       — Есть причина, по которой кицунэ нужно отделить свою часть от самих себя: чем сильнее мы становимся, — чем больше силы мы получаем, — тем труднее её сдерживать. Я могу держать её внутри себя под контролем. Этого достаточно, чтобы не использовать её, когда я не хочу… Но её всегда видно. Это грубая духовная сила, близость к которой многие не могут вынести, и лишь немногие могут… не бояться её.       Он не знал, почему, — это против его воли, — но дыхание Чуи участилось с тех пор, как исчезла последняя повязка Дазая.       В его сердце закрался страх, несмотря на то, как сильно Чуя пытался с ним бороться, отогнать его. Он не собирался бояться и даже не понимает, почему это чувство растёт в его груди.       Чуя видел только Дазая.       Здесь, с ним только Дазай, так почему…       — Я знаю, что ты не собираешься бояться, Чуя. Я знаю, что ты не хочешь.       Не Дазая, не своего партнёра.       — Но ты испугаешься, и я это понимаю       Всё происходило так медленно и в то же время слишком быстро.       Правый глаз Дазая распахнулся. На Чую уставились два красных шара, два малиновых драгоценных камня, сияющих эмоциями и силой, — один на белом небе за ним, а другой на чёрном, с синим, вспыхивающим позади красного, как молния. Он обладал определённой красотой, опасным и диким очарованием, которое захватывало каждого, кто на него смотрит.       …Но эта красота пугала, леденила кровь и заставляла желать конца.       И это всë, что Чуя обещал не чувствовать, всë, что он никогда не хотел чувствовать по отношению к Дазаю.       …Но его тело среагировало прежде, чем он это осознал.       Он не знал, когда, но отступил назад. Его тело дрожало от страха, а глаза наполнились слезами, которые были совершенно не нужны, потому что он знал, что Дазай не причинит ему вреда. Он доверял лису, и всë же…       — Я… — Трудно дышать, думать, что пол под ним твёрдый, вспоминать о том, как далеко он отошёл от футона, от Дазая. — Я не…       И что самое жестокое?       Дазай всë ещё улыбался ему.       Он по-прежнему такой же нежный, как всегда, такой же терпеливый — и всë это время оба его глаза выглядят так, будто вот-вот разобьются, словно его печаль настолько глубока, что ранит даже ту часть его души, которая уже была убита.       — Всë в порядке, чиби.       Нет, это не так.       — Я знаю.       Он не должен быть прав.       Дазай не должен быть наказан за то, что показал себя настоящего Чуе. Инстинкты юноши подсказывали ему бежать, уйти как можно дальше от угрозы, стоящей перед ним, в то время как его сердце болело за Дазая. Болело, потому что Чуя недостаточно силён, чтобы контролировать своё тело, недостаточно силён, чтобы не бояться, чтобы не видеть иллюзии опасности.       …Но его инстинкты направлены не только на побег. Никогда не были направлены.       Иногда они стремились к защите тех, кого любит Чуя, иногда — к защите слабых. А иногда они направлены на то, чтобы утешить партнёра, который выглядит настолько обиженным, что юноше хочется плакать из-за него.       Это битва происходила внутри его разума, его сердца, его вен. Битва между противоречивыми потребностями, борьба с желанием спастись от надвигающейся опасности, когда…       Ах, но Дазай выглядел несчастным, хотя и пытался это скрыть.       Только сейчас Чуя заметил, как его хвосты неподвижно лежат позади него, как оба его лисьих уха прижаты к голове, как он даже не пытается пошевелиться и потянуться к Чуе. Как он позволяет мальчику уйти так далеко, как ему хочется.       — Мне…       Как Чуя мог сделать это с ним?       — Мне жаль, — Юноша заставил себя двигаться, пусть медленно. — Мне жаль.       Даже если на это у него уйдёт всё время мира, он доберётся до Дазая.       — Дазай, я…       Лис оставался неподвижным, позволяя Чуе подойти ближе, пока тот не встал на колени прямо перед ним.       — Мне очень жаль.       Руки Чуи задрожали, когда он потянулся к лицу Дазая. Пальцы надолго зависли над кожей, пока юноша пытался успокоиться. «Слишком долго», — подумал он, но он должен сделать это, независимо от того, сколько времени это займёт, и независимо от того, насколько сильно каждая клеточка его существа говорит ему бежать.       Его руки, — холодные или горячие, Чуя уже не знал — легли на холодную кожу. Он почувствовал, что дыхание Дазая отличается от его обычного, ровного ритма. Оно поверхностное, медленнее, чем должно быть, будто он пытался сохранять спокойствие и не показывать, как это влияет на него. Чуя чувствовал ледяные иглы под левой ладонью, прямо там, где чёрная линия пронзала лицо Дазая, но он не возражал против этого.       Он не против.       Пусть его заморозит, пусть его сожжёт — он не отпустит.       — Мне жаль, — повторил он, глядя прямо в красные глаза и чувствуя себя совсем крошечным под чëрно-синей грозой за алой луной правого глаза Дазая. Но это чувство ничто по сравнению с теплом, расцветающим в его груди, когда уши лиса слегка вздрогнули. Движение достаточно маленькое, чтобы остаться почти незамеченным.       Воспоминания о ночи, которую он провёл в объятиях Дазая, о тех случаях, когда лис не сдавался, несмотря на то, что тьма поглотила разум Чуи, —

***

вернулись, борясь с силой, которая, кажется, намеревалась оттолкнуть Чую.       — Прости, что я боюсь, — прошептал Чуя. Его голос задрожал.       — Ты ни в чëм не виноват, Чуя…       О, как сильно этот ответ ранит своей правдивостью.       — Я понимаю…       Как это несправедливо в своей искренности.       — …Тебе не обязательно это делать, — уверял Дазай. — Всë нормально.       — Нет, — быстро сказал Чуя. — Я… — Он сглотнул. Единственная слеза скатилась по его щеке, но не от страха…       Это слеза полна сожаления о чувствах, которые он не смог контролировать. Чувствах, которые не может контролировать.       — Прости, что я напуган, но… — Он крепко держал Дазая, его голос дрожал, но Чуя не колебался. Больше нет, — я хочу остаться.       Нелегко бороться со своими инстинктами, но Чуя смог, наклоняясь ближе и сплетая их губы в нежном поцелуе. Это всего лишь мягкий недолговечный жест, потому что Чуя отстранился, чтобы ясно сказать…       — Я всë ещё хочу тебя.       Он хотел уже давно и всегда будет хотеть.       Дазай всмотрелся в его лицо. Он видел малейшую дрожь, мельчайшие тени страха, танцующие по фигуре юноши.       — …Я могу всë скрыть, — Он слабо улыбнулся Чуе. Дазаю это не причинит вреда, он просто спрячется. — Тебе будет легче…       — Нет, — Он перебил.       Чуя приблизился. Его дыхание коснулось холодной кожи, и когда Дазай закрыл глаза…       Он почувствовал его губы, прижатые к его правому веку. Поцелуй такой нежный и продолжительный, дольше самой вечности.       — Я хочу, чтобы ты обнял меня, Осаму.