Смерть — это тринадцать лилий

      Лунный свет льётся в гостиную через высокие окна и молочными озерцами расплывается по отблёскивающему паркету, мягко ложится на диваны, мерцает на серебряных подсвечниках на каминной полке и светлым невесомым плащом облекает незнакомца.       Мишель взволнованно сопит в ухо Астольфо, и он обнимает её одной рукой, крепче прижимая к себе. Паркет холодит босые ноги, по полу тянет ветерком. Большой дом спит. В окно заглядывает круглая луна, такая же удивлённая, как сам Астольфо.       Кто этот человек в гостиной? Он не похож на грабителя. И он так спокойно смотрит! Грабитель бы испугался, сбежал, попытался бы напасть…       Мишель молчит, потому что молчит Астольфо. Если он закричит, то закричит и она. Если он побежит, то побежит и она. Она вообще всё за ним повторяет.       А ещё она не смогла дотерпеть до завтрашнего дня и ввалилась в спальню Астольфо, требуя спуститься вместе с ней в гостиную и посмотреть на подарки, которые приготовили ей на день рождения.       А в гостиной оказался незнакомец.       Он смотрит на них и улыбается. Он молод, у него красивое лицо, бледное и ласковое, как у святого с иконы. Белокурые волосы мягкой волной лежат надо лбом, большие глаза будто светятся изнутри, а края светлого шарфа напоминают крылья. Луна сияет над его головой, будто нимб, и весь он похож на ангела, а вовсе не на бандита.       Поэтому Астольфо не кричит и не зовёт на помощь, а останавливается в нерешительности, обнимая сестру.       Незнакомец поднимает изящную руку и прижимает палец со странно длинным ногтем к тонким губам:       — Тс-с-с…              

***

      У кованой решётки Института судебной медицины на набережной де ла Рапе Роланд остановился, нерешительно поправил кепку на золотистых кудрях, потом сунул руки в карманы светлого плаща и с деланной небрежностью поинтересовался:       — Может, покурим, бригадир?..       Оливье видел его насквозь: Роланд курил изредка и только за компанию, а сейчас просто не хотел идти в морг, потому что за столько лет работы в полиции всё ещё не приобрёл равнодушия к мёртвым телам, продолжая видеть в них людей, а не очередное дело. Но какой смысл тянуть? Спускаться к покойнику всё равно придётся.       — Пошли уже. Раньше войдём — раньше выйдем, — бросил он, толкая калитку. За спиной раздался тяжкий вздох.       Служащий за окошком приветливо кивнул, узнав двух инспекторов, и пропустил в зал ожидания, выложенный светлой кафельной плиткой. Через полукруглое окошко видны были голые деревья, чётко выделявшиеся на фоне яркого синего неба, и кусочек Сены, поднявшейся от весеннего половодья. По воде спешил, издавая сердитые гудки, маленький буксир, волоча за собой огромную грузную баржу.       Оливье повернулся на звук открывающейся двери и увидел Миру в халате и шапочке, с маской под подбородком:       — Привет, мальчики, — кокетливо поздоровалась она, оглядывая их из-под огромных очков. — На свидание к тому парню? Ну, заходите, он вас уже заждался!       Они вошли в прохладный зал с матовыми стёклами, где по стенам тянулись длинные металлические ящики. Роланд поёжился, на глазах бледнея.       На каталке лежало тело, но Мира не спешила приподнимать простыню.       — Сначала шутка!       «Самое время и место для шуток», — подумал Оливье, но промолчал, зная, что только оттянет неизбежное: она ведь всё равно пошутит.       И она пошутила, заговорщицки глядя на них:       — Что мужчина больше всего боится услышать от женщины?       Оливье надеялся, что Роланд хотя бы тут не будет ей подыгрывать — всё же тот, входя в морг, терял примерно половину от обычного жизнелюбия — но зря: тот заулыбался и вступил в беседу:       — «Я беременна»?       — Нет! «У меня есть пенис»! — Мира счастливо расхохоталась и продемонстрировала банку, в которой плавало что-то, похожее на гриб.       — Смешно, — ледяным тоном отозвался Оливье, тогда как на лице Роланда отразились и шок, и отвращение, и даже жалость — всё то, чего не испытал сам Оливье, чувствовавший только лёгкое раздражение от того, что Мира не переходит к делу.       — Погодите, — Мира отставила банку, — ещё одна... — она зажмурилась, словно в её лохматой голове происходил активный мысленный процесс, кристаллизовавший очередную ужасную шутку в идеально-отвратительную форму. — Вот: снесла курочка яичко... начисто!       И она наконец подняла простыню, открывая мёртвое тело их взглядам.       Мертвеца нашли в узком грязном переулке неподалёку от моста Мари. Старуха-зеленщица шла к набережной со своей тележкой, решила сократить путь и поскользнулась в луже крови, которую в предутренних сумерках ещё и не сразу разглядела. Приглядевшись, едва не упала в обморок и начала кричать, потому что кровь была повсюду — и на стенах домов, и на мусорных баках.       При убитом не нашлось документов, однако ни кошелёк, ни часы не тронули, и это было плохо — это означало, что либо тут месть, либо разборки банд.       Оливье и Роланд склонились над убитым, вглядываясь в бледное лицо, заросшее клочковатой неопрятной щетиной. Полуседые, плохо подстриженные волосы; рябое лицо, которому сросшиеся брови придавали свирепое выражение, сохранившееся даже после смерти. Широкая волосатая грудь, на которой слева зияла глубокая рана, покрыта была тюремными татуировками: три точки — символ бунта против тюремных надзирателей; рука с кинжалом — скорее всего, в тюрьме сидел за убийство; голые женщины со всеми анатомическими подробностями — просто потому, что проносить порнографию в тюрьму нельзя, а на голых женщин посмотреть хочется.       На рану между ног Оливье старался не смотреть: каким бы ко всему привыкшим он ни был, всё-таки мужчин с начисто отрезанными членами ему пока видеть не доводилось.       Он вгляделся в лицо покойника: может, оно ему знакомо? В этом не было бы ничего удивительного: проработав в Уголовной полиции без малого шесть лет, он узнавал многих «отпетых», как и его коллеги. Не говоря уж о комиссаре Брадаманте, которая, услышав об очередном преступлении, сходу говорила: «А загляните-ка к Жаку-Ножницы», или «Кажется, Анри-Солдатик снова за своё взялся», или «Проведайте Жана-Кулака» — и ни разу ещё не ошиблась.       Но этот тип был ему незнаком. Оливье поднял взгляд на Роланда:       — Ты его знаешь?       Роланд буквально мгновение колебался, прежде чем тихо ответить:       — Кажется, нет.       Потом поднял глаза к потолку, под которым тускло светили лампочки, и пробормотал:       — Господи, прими эту грешную душу в ладони Свои…       Мира ухмыльнулась, но на этот раз удержалась от комментариев. Впрочем, её шуточки против религиозных чувств Роланда были бы примерно так же эффективны, как нож в перестрелке.       — Насмотрелись? — спросила она, снова накрывая тело простынёй. — Ну, пойдёмте в кабинет.       На выходе она махнула рукой одному из служителей в серой спецовке, который надел перчатки и пошёл убирать тело в ящик.       Кабинет Миры был не самым жизнерадостным местом на свете — маленький, выложенный белым кафелем, с заваленным документами столом — и всё-таки Роланд расцвёл, видимо, не чувствуя больше близости смерти.       Оливье оперся плечом на шкаф и сунул руки в карманы, глядя в окно на яркое весеннее небо. Мира сняла униформу, оставшись в длинной юбке и блузке, потом подошла к раковине и принялась тщательно, по локоть, мыть руки.       — Не возражаете, если перекушу? — поинтересовалась она, оглядываясь через плечо. — С утра ничего не ела, возилась с этим вашим… евнухом…       Она вынула из ящика сэндвич, судя по запаху, с ветчиной, и с аппетитом откусила. Оливье поёжился и подумал, что в ближайшее время уж точно не захочет есть ничего с ветчиной. Или сосиски. Или колбасу…       — Так вот, — заговорила Мира с набитым ртом, — считайте, что ваше преступление уже раскрыто. Вы мне должны по поцелую каждый, можете — одновременно…       — Обойдёшься выпивкой, — сумрачно ответил Оливье, и Мира ухмыльнулась, поворачиваясь к Роланду:       — Скажи ему, чтоб не делал такое лицо. Зануда!       — У него всегда такое лицо, — ответил Роланд. — Так расскажи нам о своих выводах, а мы придумаем, как с тобой расплатиться!       — Это подружка его, — пробубнила Мира, с трудом прожевав большой кусок и роняя крошки на юбку. — Кастрируют мужиков всегда подружки.       — Или мафия, — пожал плечами Оливье.       Мира запихнула остатки бутерброда в рот и вскочила, подходя поближе:       — Ага. Только вот удар нанесён кем-то примерно вот такого роста, — и она коснулась рукой его плеча. — Поэтому я и говорю: подружка, — продолжала она, не отходя и глядя снизу вверх. Её пышная грудь почти коснулась груди Оливье, и он с трудом удержался, чтобы не начать пятиться, уворачиваясь от неё по всему кабинету — ещё не хватало развлекать и её, и Роланда, который следил за ними с искренним интересом в огромных, искрящихся весельем зелёных глазах.       — Слушай, — говорила Мира, поглаживая его по плечу, — стоит он, справляет нужду в переулке. Тут подходит его подружка с…       — Да, с чем? Чем можно так пробить грудную клетку? — вмешался Роланд.       Мира на мгновение задумалась, нахмурившись. Прядь чёрных вьющихся волос выбилась из неряшливого хвоста и упала ей на лоб; она машинально сдула её и торжествующе ответила:       — С копьём!       Роланд фыркнул, и даже Оливье помимо воли улыбнулся, представляя подружку уголовника, которая разгуливает по ночным улицам с копьём наперевес.       — Так вот. Он оборачивается и получает удар в паховую область. Пенис сразу снесён начисто.       — Одним ударом? — уточнил Оливье, сосредоточенно хмурясь.       — Одним ударом! — восторженно подтвердила Мира. — Наш пока ещё не мертвячок истекает кровью ещё некоторое время, судя по следам на стенах. Возможно, подружка в это время читает прощальную речь. «Будешь знать, как путаться с этой шлюхой Жужу», и всё в таком роде. А потом будущий покойник получает удар в грудь длинным предметом с острым наконечником и наконец становится моим клиентом.       — И женщина могла бы нанести такой удар? — с сомнением поинтересовался Оливье. У него не было сомнений в том, что если вручить копьё комиссару Брадаманте, то она получше многих мужчин сможет пробить кому-нибудь грудную клетку, но всё же большая часть женщин, которых он знал, были куда слабее.       Мира уставилась на него и уперла руки в бока:       — Вы там в Канн-Эклюз учились вообще? Или целыми днями на пляже лежали? Курса физики у вас не было?! Это ж колющее оружие с длинной рукояткой — тут скорость и острота кончика важнее силы! Конечно, женщина могла бы нанести такой удар — даже ребёнок смог бы!       Она негодующе фыркнула и ткнула Оливье пальцем в живот:       — Найдите его подружку. А потом приходите и подарите мне заслуженный поцелуй. Оба!       Через десять минут они уже шагали плечом к плечу по набережной Сен-Бернар, где у воды сидели задумчивые рыбаки, а неподалёку возвышалась на фоне яркого неба громада Нотр-Дама. Оливье закурил, и запах табачного дыма смешался с запахами реки и влажной земли. Мартовское солнце пригревало затылок и плечи.       Он повертел в голове те немногие сведения об убитом, которые они успели получить от Миры. Около пятидесяти лет, физически сильный мужчина, злоупотреблял алкоголем, есть несколько давних шрамов, в том числе шрам от пули на груди. Отпечатки его пальцев уже направили в Отдел идентификации личности, осталось только подождать, пока найдётся соответствие в картотеке — а в том, что оно найдётся, можно было не сомневаться, если вспомнить тюремные татуировки.       По мосту Сен-Мишель они перешли на остров Сите, свернули в арку и поднялись по ступенькам здания Уголовной полиции на набережной Орфевр. В комнате инспекторов дым стоял столбом; гудели голоса, трещали телефоны, стучали клавиши печатных машинок. Молоденькая, недавно получившая звание инспектора блондинка — Мария, вспомнил Оливье — едва не налетела на них и покраснела, когда Роланд придержал её за локоть. На подоконнике у открытого окна расселся Ринальдо в окружении нескольких товарищей и разглагольствовал:       — Всех полицейских можно типировать по фильмам про полицейских! Вот бригадир Оливье — персонаж нуарного детектива и стоит, выделяясь гордым профилем, на фоне рассвета, посадив в тюрьму роковую красотку, которая пыталась его обмануть. Роланд — деревенский полицейский из комедии, эдакий добродушный увалень, который старушек через дорогу переводит…       Брадаманта обнаружилась у себя в кабинете — небольшом закутке за дверью с матовым стеклом. Она говорила по телефону и мотнула рыжей головой в сторону стульев: садитесь, мол. В открытое окно за её спиной вливался свежий весенний воздух и солнечный свет, в котором плясали пылинки.       — Что у нас по утреннему покойнику? — спросила Брадаманта, положив трубку. Выслушав пересказ предварительного заключения Миры, она задумчиво почесала щёку со шрамом:       — И что мы об этом думаем?       Оливье собрался с мыслями:       — Это не случайная жертва. Убить хотели именно его: на это указывает и выбор оружия, и способ убийства.       — Наши действия?       — Дождёмся вестей из Отдела идентификации, поспрашиваем осведомителей, не слышал ли кто чего. Если это разборки банд, то кто-нибудь что-нибудь да знает.       Брадаманта одобрительно кивнула:       — Хорошо. Одно дополнение: позвони им и скажи, чтобы совпадения в первую очередь искали по картотеке насильников.       Оливье вскинул взгляд на Роланда и увидел в его глазах отражение собственного удивления. Брадаманта, заметив их переглядки, усмехнулась:       — Если это месть, то скорее за изнасилование, чем за измену — больно уж всё кроваво и окончательно. Держите меня в курсе этого дела, журналистам пока ни слова — ну да не мне вас учить.       Они вышли в коридор, и Роланд восхищённо вздохнул:       — Она такая умная! Но ты тоже умный, — радостно заверил он Оливье и попытался обнять его за плечи. Оливье раздражённо отвёл его руку: он размышлял, кому из инспекторов что поручить, и думал, что им очень повезёт, если найденный мертвец не повлечёт за собой серию других.       Лучше уж подружка с копьём, чем война банд.

***

Домой на улицу Беранже Роланд возвращался в сумерках. К вечеру похолодало, улицы окутал сизый туман, оседавший мелкими каплями в волосах и на одежде; фонари в нём плавали, как медузы в океане. Окна домов уютно светились, кое-где можно было разглядеть силуэты людей, сидевших за семейным ужином, и хотя Роланда в его мансарде никто не ждал, он всё равно улыбался при виде мирных картин обычной жизни и думал, что ему есть за что благодарить Господа.       Поднимаясь по чёрной лестнице на последний этаж, куда через парадный вход было и не попасть, он думал: вот например, всего пять лет назад, работая в Дорожно-патрульной службе, он тоже арендовал комнатку под самой крышей, но какую! Крошечную, жаркую летом и промозгло-холодную зимой — впрочем, он и в этом находил плюсы: не скучаешь по дому во время ночных патрулей!       Тогда он каждое утро спускался к колонке во дворе, чтобы набрать воды, потому что водопровода в мансарде не было. А потом бегал по лестнице с полными вёдрами ещё несколько раз, потому что по соседству с ним жили трое молодых швей — разве мог он допустить, чтобы девчонки сами таскали воду? Да ещё семья с детьми в мансарде с другой стороны — им он тоже носил воду, благодаря Господа за то, что тот дал возможность и доброе дело сделать, и себя в форме держать.       А нынче у него была и отдельная крошечная ванная, и закуток под кухню — разве не чудо? У скольких несчастных нет крыши над головой! А у Роланда была его мансарда с массивными балками, напоминавшими о родительском деревенском доме. Кровать, накрытая лоскутным одеялом бабушкиной работы, стояла прямо под окном, и с утра его будили лучи солнца, поэтому он всегда просыпался бодрый и весёлый. На одной скошенной стене он развесил семейные фотографии, а на другой повесил старинное резное распятье — наследство от покойного прадеда. Лучшей квартиры и пожелать было нельзя.       Закончив с делами, Роланд, как и во всякий вечер, который проводил дома, опустился перед распятьем на колени и закрыл глаза, испытывая свою совесть. Сделал ли он сегодня всё, что предписывает ему христианский долг? Помог ли всем, кому мог помочь?       — Благодарю Тебя, Господи, за все благодеяния сегодняшнего дня…       Помнил ли он сегодня о смерти? Да, помнил, ибо в очередной раз поглядел ей в лицо.       — Вечный покой даруй усопшим, Господи… — негромко проговорил он, вспоминая мертвеца на каталке в морге. И вдруг осёкся и открыл глаза.       Свирепое, заросшее щетиной лицо явилось перед ним, как живое.       Подумать только! Он забыл.       Шрам от пулевого ранения на груди, сказала Мира. Ну разумеется!       Он не забыл дело Гранатумов. Он не забыл Астольфо и каждый день вспоминал его в своих молитвах — но забыл лицо первого человека, в которого выстрелил, и вспомнил его только сейчас.       Роланд вновь поднял взгляд на распятье. Может ли он искренне попросить Господа позаботиться об убитом сегодня человеке?       Позаботиться об одном из тех, кто мучил Астольфо?       Нет. Не может. И не будет даже произносить этих слов, потому что Господь зрит в самое сердце и знает, что Роланд не искренен.       Он невнимательно закончил молитву, потому что мыслями был уже далеко — в ту самую ночь пять лет назад, когда он впервые выстрелил в человека и впервые встретил мальчика, которого так подвёл, что до сих пор не мог себе этого простить.

***

Крутящиеся мигалки на полицейских автомобилях выхватывали из темноты то цветущую ветку магнолии, то чёрный ствол дерева; бросали отблески на одутловатое грязное лицо бездомной, которая стояла, ухватившись за кованую решётку и слегка покачиваясь.       — Я звонила, я! Уехали они, уехали! — говорила она резким пропитым голосом. — Чёрная машина такая… Чёрная. Номер, уж извини, не разглядела… — и она закашлялась, колотя себя кулаком в грудь.       Роланд знал не так уж много: только то, что около трёх недель назад в богатом пригородном особняке жестоко убили семейную пару и нескольких слуг, а двоих детей похитили. О происшествии писали во всех газетах, поэтому звонков с сообщениями о том, что кто-то ведёт себя подозрительно или где-то видели детей (обычно совершенно не соответствующих описанию пропавших), было много, но пока ни один не оказался стоящим. Сегодня поступил очередной такой звонок с указанием на дом в Монтрё, куда направили две полицейские машины.       — …А я говорю: там несколько мужиков живёт, и это странно, да? Ну, когда мужиков несколько… — втолковывала бездомная бригадиру Бушердону. Тот нетерпеливо махнул на неё рукой:       — Понял я, понял! Отойди. Ребята, заходим. Будьте начеку.       Монтрё — округ бедный, полицию местные жители — в основном эмигранты из Алжира и Марокко — не любят, поэтому предупреждение было нелишним. Даже если в доме не засели похитители детей, то жители могут нервно отреагировать на вторжение полицейских. Возможно, опять придётся прибегнуть к крайним мерам, как несколько дней назад, когда Роланд и Оливье, патрулируя этот район, разнимали драку подростков — те не успокоились, пока Оливье не вытащил пистолет и не пальнул в воздух…       На первом этаже двухэтажного дома горел свет, через прозрачную занавесь просматривалась просторная гостиная с мягкой мебелью, но никакого движения не было заметно. Бушердон сделал знак Анатолю и Берте, показывая им, чтобы обогнули дом, а сам застучал в дверь:       — Откройте, полиция! Дом окружён!       С «окружён» бригадир, конечно, перегнул: их было всего пятеро.       — Может, стоит вызвать подкрепление, — пробормотал Оливье, получше перевязывая длинные волосы, чтоб не мешали и не лезли в глаза. Роланд переглянулся с ним; в свете, падавшем из окна первого этажа, тот казался бледным и сосредоточенным.       — Подкрепление?! — а вот Бушердон, тоже повернувшийся к нему, наоборот весь покраснел, и его полное усатое лицо, обычно такое добродушное, пылало гневом. — Ты понимаешь, что там могут быть дети?! Пока мы ждём подкрепле… — он не закончил и забарабанил в дверь с удвоенной силой.       Наверное, отец четверых маленьких дочек, да хранит их Господь, переживал куда сильнее, чем все они.       Дом хранил безмолвие. Бушердон отошёл и ударил ногой в район замка, дверь с треском распахнулась и закачалась на петлях.       Грохнул выстрел, но ещё раньше Роланд прыгнул вперёд, повалив Бушердона на пол и закрыв его своим телом. Сбоку рявкнул «Вальтер» Оливье. Роланд скатился с бригадира, рванул из кобуры собственный «МАБ», опираясь локтями на пол. Время на мгновение будто замерло, он в деталях разглядел человека — немолодого, крупного, заросшего тёмными курчавыми волосами; грудь такая широкая, что промахнуться сложно — и нажал на спусковой крючок. Бам! Человек взмахнул руками, выронил револьвер и попятился, а потом упал спиной в окно. Зазвенели осколки, затрещали кусты; послышался стон и ругательства.       Роланд быстро огляделся кругом: больше никого не видно. Тот тип был здесь один?..       Оливье, который до того отступил под прикрытие стены, вошёл в дом, цепко оглядел Роланда с ног до головы — видимо, искал ранения. Роланд растерянно улыбнулся ему, показывая, что всё в порядке.       Вдвоём они поставили тучного Бушердона на ноги.       — Целы, бригадир?       Тот выглядел ошарашенным.       — Да. Да. Надо тут всё осмотреть, обыскать…       В разбитом окне показалось бледное лицо Берты:       — Этот тип жив и пытался сбежать, мы его задержали. Что делать, шеф?       — Вызывай подкрепление и врачей… — остаток фразы Бушердона заглушил выстрел, и все трое бросились в разные стороны. Роланд нырнул в гостиную и нашёл укрытие за мягким креслом, Бушердон и Оливье отступили в коридор и встали по обе стороны от дверного проёма, скрывшись за стеной. Стреляли с лестницы, ведущей на второй этаж. Очередной выстрел, и от косяка полетели щепки.       Со своего места Роланд видел Оливье, который прижался к стене, держа пистолет наготове. Поймав его взгляд, Роланд жестом показал: прикройте, а я выйду и сниму их.       Губы Оливье сжались в одну тонкую линию, он яростно замотал головой и провёл ребром ладони по горлу, то ли показывая, что это самоубийство, то ли обещая лично Роланда прикончить за такие предложения.       Что ж, значит, надо начинать, не ожидая одобрения: Оливье с Бушердоном сами втянутся. Бушердон прав: если дети здесь, то каждая минута на счету, надо их выручать.       Он снял «МАБ» с предохранителя, вручил свою душу в руки Господа и выкатился из-за кресла, очутившись прямо напротив лестницы. Над его головой загрохотали выстрелы: Оливье с Бушердоном всё же открыли огонь, двое с лестницы принялись палить в ответ. Всё грохотало, свистело и рявкало; но Роланд видел только цель: тёмный силуэт наверху, между балясинами. Он выстрелил раз, другой — раздался короткий вскрик и человек перевалился через перила и упал прямо на спинку дивана в гостиной. Второй выстрелил ещё раз, а потом затих. Патроны, у него кончились патроны! Роланд бросился наверх, прыгая через три ступеньки, налетел, ударил с разбега, свалил с ног. Навалился, перевернул носом в пол, прижал коленом, застёгивая на смуглых запястьях наручники — только теперь заметил, что парень молод, черноволос, курчав и ругается по-французски с акцентом. Алжирец или марокканец.       — Сколько вас тут ещё?! — зарычал Роланд, встряхивая его. Парень ответил нецензурщиной. Роланд отпустил его, быстро огляделся, пинком открыл одну дверь на площадке — за ней оказался маленький санузел, тут не спрячешься. Вторую — там спальня с большой кроватью, камином, шкафом. Не выпуская алжирца из виду и держа пистолет наготове, Роланд открыл дверь шкафа: пусто. Заглянул под кровать: никого.       Перевёл дыхание и выпрямился. Сердце колотилось где-то в горле, все чувства были напряжены до предела. Это ещё не всё. Он знал, что ещё не всё.       Он рывком поставил парня на ноги — смуглый, кривоносый, тот кривился от боли, по лицу текла кровь.       — Пошёл, — Роланд пихнул его, заставляя спуститься по лестнице.       Оливье надевал наручники на того, кто упал на диван — тот вяло отбивался и дёргался, отмахиваясь окровавленными руками. По крайней мере, Роланд его не убил.       — На втором этаже чисто, — сказал он. — Никого.       — Дети?       Роланд покачал головой.       — А где… — начал было он, но тут откуда-то из дома послышался вопль. Оба узнали голос Бушердона, а в следующий момент тот показался откуда-то из коридора — бледный, с горящими глазами, и кто бы мог подумать, что его добродушное, пухлое лицо может принимать такое выражение?..       — Ублюдки! Ублюдки! — орал он. Потом с воплем, мало напоминавшим человеческий, выхватил пистолет…       Роланд не успел среагировать, а Оливье успел только отвернуться и закрыть лицо, прежде чем в него полетели кровавые ошмётки.       Бушердон сам бросил пистолет и упал в кресло, закрыв лицо руками.       — Я не могу! — рыдал он. — Не могу! Я пойду на гильотину, но я не могу, чтобы эти… эти твари…       Роланд широко открытыми глазами смотрел на два тела, распростёртых на полу гостиной. Когда-то этот пол покрывал пушистый светлый ковёр, а теперь он пропитался кровью насквозь. В открытое окно задувал ветер, бродил по комнате, вздувая занавески.       В кресле плакал взрослый мужчина, бригадир, их начальник, который должен был отдавать приказы.       Что он увидел?       Как сомнамбула, Роланд вышел в коридор, оглянулся. Заглянул на кухню, отметил элегантный гарнитур и белоснежную скатерть на столе. Словно в соседней комнате и не было бойни.       Ванная. Оставалась ванная.       Он не хотел туда заглядывать, но всё же заглянул — и тут же отвернулся, зажав рот рукой. Даже той картины, что он успел увидеть, ему хватило, чтобы понять: этого зрелища он не забудет до самой смерти. И на смертном одре ему будут являться потёки крови на кафеле, окровавленная пила и маленькая, похожая на кукольную детская рука.       Он пришёл в себя, когда Оливье крепко взял его за локоть. Роланд заморгал и посмотрел на друга, осознавая, что стоит в коридоре, прислонившись спиной к стене, а по лицу у него текут слёзы.       Оливье никогда не отличался румянцем, а теперь так и вовсе мог играть вампира без грима.       — Я заглянул, — сказал он бесцветным голосом. — Это девочка. Она одна. Мальчик… мальчика там нет. Роланд… Ты меня слышишь?       Пальцы так впились в его локоть, что стало больно. В голове слегка прояснилось. Светлые глаза Оливье сверкали, как у сумасшедшего, когда он прошептал:       — Я снял наручники с тех двоих. Они… они нас атаковали, так?       Роланд не сразу, но понял, что тот пытается сказать.       — Так, — ответил он тоже шёпотом. Из гостиной всё ещё доносились всхлипывания Бушердона.       У бригадира четыре маленьких дочки. Последнее, что им нужно, — это отец, которого арестуют за расстрел уже обезвреженных и скованных преступников. Может, его и не казнили бы, учитывая все обстоятельства, но расследования не избежать.       — Они погибли в перестрелке, — подтвердил Роланд, и Оливье кивнул:       — Спасибо.       Потом на мгновение прижался своим лбом к его, и только тут Роланд понял, каково ему — тот никогда раньше не делал ничего подобного и хорошо если не отпихивал раздражённо, если попытаться его обнять.       Отпустив его, Оливье сказал уже чуть более обычным голосом:       — Надо срочно передать всем постам: пусть останавливают все чёрные машины. Если мальчика нет здесь, значит, они увезли его с собой.       — Нет.       — Что значит «нет»? — а это уже прозвучало почти совсем привычно-раздражённо.       — Он здесь. Я просто… я просто знаю.       Оливье иногда говорил, что у Роланда бывают «божественные озарения». Сам Роланд не называл это никак, но иногда он просто знал.       Он пока ещё ни разу не ошибался.       И сейчас он знал, что мальчик здесь.       Оливье нахмурился, потом пробормотал:       — Если они оставили этих троих, чтобы избавиться от тела… то почему они были в разных местах? И почему троих? Хватило бы одного… Может, ты и прав!       — И значит, мальчика надо искать наверху. Наверху были двое.       Они посмотрели друг на друга, а потом бросились обратно в гостиную и вверх по лестнице.       Спальня. Теперь Роланд осматривал её куда более тщательно. Большая пышная кровать со множеством подушек и оборок. Вот только капли крови на простыне портят картину. На подушке вмятина.       — Он был здесь, — прошептал Роланд, касаясь её. — Мальчик был здесь. А потом он услышал что-то… Может, услышал, что эти люди начали собираться в спешке. Ему было страшно. Он понял, что это его шанс. И он спрятался…       Роланд обвёл спальню взглядом, а в следующий момент уже стоял на коленях перед камином, запустив руки в дымоходное отверстие.       Да. Здесь.       Обдирая руки о трубу, Роланд ухватил ребёнка, потянул и вытащил наружу — перепачканного сажей и бездыханного.       — Нет-нет-нет… Нет…       Но тут на почерневшем от гари худом личике открылись огромные глаза, ребёнок рвано вдохнул, захлёбываясь воздухом, и закашлялся.       Живой! Хвала Господу, он жив!       — Всё хорошо, — бормотал Роланд, сбрасывая с себя форменную куртку и кутая в неё мальчика, — всё хорошо… Ты в безопасности…       — Мсье полицейский… — хриплый, еле слышный шёпот; перепачканная рука вцепилась Роланду в воротник. — Моя сестра… всё равно, что со мной, но сестра… спасите её…       Крошечная детская рука и потёки крови по всей ванной.       Роланд поднял взгляд на Оливье и увидел в его глазах отражение собственного отчаяния.       — Ни о чём не беспокойся, — твёрдо сказал он, поднимаясь и прижимая мальчика к себе.       — Вы о ней позаботитесь?.. — голос у него был настолько тихий, что казалось — ветер за окном шепчет, а не ребёнок говорит.       — Я… обо всём позабочусь.       Мальчик закрыл глаза, будто ждал только этого момента, чтобы снова отключиться.       По потолку проехали лучи фар, на стене появились синие отблески — наверное, прибыло подкрепление.       — Я с ним в больницу. Ты тут разберёшься?       Оливье кивнул.       Уже в машине, которая с мигалкой неслась в ближайшую больницу, Роланд бережно протёр лицо и шею ребёнка влажным носовым платком и разглядел на плече нечто странное: недавнюю рану странной формы. Лилия?! Кому пришло в голову вырезать на плече десятилетнего мальчика символ, которым когда-то клеймили проституток?       Рядом, на шее, темнел синяк. Роланду казалось, что на сегодня он потерял возможность испытывать хоть что-то, но при виде этого следа ему показалось, что горло сдавила ледяная рука.       Это ведь след от хватки, верно? Кто-то просто грубо схватил бедняжку. Это не…       Конечно, нет. Это было бы уже слишком.       До больницы они доехали минут за двадцать, и Роланд передал мальчика на попечение врачей, а потом расхаживал по длинному коридору, освещённому тусклыми лампами-колбами, и ждал, не в силах ни присесть на кушетку, ни уйти прочь.       Наконец вышел ночной дежурный — молодой усталый доктор с рыжеватыми волосами — и Роланд узнал.       Что мальчик истощён.       Что лилий на его теле вырезано тринадцать.       И что синяк на шее был вовсе не следом от грубой хватки, потому что были и другие следы — красноречивые и недвусмысленные.       Когда он вышел на улицу, начало светать. Апрельский тёплый воздух пах цветами, в ветвях начинали возиться птицы, небо приобрело сиреневатый оттенок, предвещая скорый восход солнца, но Роланд впервые в жизни ослеп и оглох к красоте божьего мира.       У ворот больницы теперь стояло две полицейские машины, а на крыльце он заметил высокую фигуру человека, прислонившегося к колонне у входа. Воздух поднимался сигаретный дымок.       Оливье.       Роланд подошёл к нему и забрал сигарету, не спрашивая. Закашлялся, и Оливье вздохнул:       — Ты хоть бы не затягивался…       Не отвечая, Роланд снова поднёс сигарету к губам, наполняя лёгкие дымом.       Оливье положил руку ему на плечо и так оставил. Для такого как он это значило столько же, сколько для кого-нибудь другого — крепкие объятия. Роланд накрыл его руку своей и сжал, хотя бы так выражая благодарность.       «Господи, — думал он, чувствуя, как слёзы бегут по щекам. — Господи».