Смерть — это тринадцать лилий

      Он старался. Он очень старался. Он знал, что нужно делать, быстро понял, что не нравится Тому Человеку — а ему не нравилось, если он плакал или пытался вырваться.       — Ты же хочешь, чтобы я отпустил твою сестричку?       Он хотел. Он бы всё сделал, чтобы спасти Мишель.       И он старался, но получалось не всегда.       Один раз его стошнило.       Ещё пару раз им как будто овладевали демоны, и он начинал кричать не своим голосом, пинаться и кусаться — он не хотел, правда не хотел, он ничего не мог с собой поделать! Но в ушах у него всё ещё стояли крики матери и отца; он всё ещё видел перед собой их мёртвые тела, и когда этих криков становилось слишком много, приходили демоны. И тогда его били и запирали, а потом Тот Человек говорил, как плохо Астольфо себя вёл и как теперь плачет его сестричка, и он был готов на всё, чтобы только Мишель не плакала, чтобы спасти хотя бы её, ведь больше никого не осталось, и он должен был быть сильным, должен был всё вытерпеть, только бы её спасти...       

***

      Роланд доехал до больницы только через несколько дней: раньше всё никак времени не находилось, слишком много отчётов им пришлось написать и слишком много разговоров со следователями из Магистратуры выдержать, раз за разом повторяя все подробности. Но в ту пятницу, выйдя из Дворца правосудия, он купил конфет и спустился в метро, чтобы доехать до Монтрё и наконец навестить спасённого мальчика.       — Астольфо Гранатум? — повторила пожилая медсестра на ресепшн, не поднимая глаза от журнала, в котором что-то писала. — Вы там ещё не поняли, что ничего от него не добьётесь?       — Простите, я не знаю, о чём вы! — держа в руках форменную фуражку, Роланд улыбнулся, но на сухом строгом лице не появилось даже намёка на ответную улыбку:       — Приходили уже двое ваших, а что толку? Только то, что он откуда-то достал ножницы и попытался себе в шею воткнуть после их визита.       Если б она дала Роланду пощёчину — и то не ошеломила бы его так.       — Ч… что?..       Она раздражённо вздохнула, откладывая ручку и поднимая взгляд недобрых серых глаз:       — У меня нет времени с вами болтать. Если хотите мальчика увидеть — идите в кабинет доктора, второй этаж и налево.       Роланд повернулся было уходить, но вернулся к стойке и попытался ещё раз улыбнуться, несмотря на то, что на сердце легла ледяная глыба — он всё не мог осмыслить слов «пытался воткнуть ножницы себе в шею»:       — А ещё кто-нибудь к нему приходил? Родственники, друзья семьи…       — Только соцработница, — сухо ответила медсестра. — Сказала, что дальняя родня живёт в Италии, и с ними пока не смогли связаться.       Роланд развернулся и машинально побрёл в сторону лестницы, по которой уже однажды поднимался с Астольфо на руках.       Один! Бедняга остался совсем один после всего, что с ним было!       И попытался покончить с собой.       На глаза навернулись слёзы, и Роланд быстро вытер их рукавом, прежде чем постучаться в кабинет врача. Дождавшись раздражённого «Войдите!», он толкнул дверь и увидел темноволосого усатого мужчину небольшого роста, который рылся в письменном столе. При виде Роланда в полицейской форме он с шумом захлопнул ящик и выпрямился:       — Что ещё?..       Через минуту он уже шёл по коридору, пыхтя, как маленький паровоз:       — Не знаю, чего вы от меня хотите. Ну, смотрите, — он остановился перед палатой и отдёрнул занавеску, прикрывавшую окошко в двери. Роланд взглянул и увидел маленькую полутёмную комнатку, в которой помещались только тумбочка и узкая кровать, на которой…       Руки сами собой сжались в кулаки:       — Почему он связан?!       — Не кричите на меня, молодой человек! — круглое лицо доктора быстро налилось краской. — От снотворного его тошнит, без снотворного он то орёт во сне, то на себя руки наложить пытается… Мы и так его в отдельную палату положили, чтоб других детей не пугал!       — Вы… — процедил Роланд сквозь зубы, делая к доктору шаг. Тот вдруг попятился, хотя пугливым не выглядел.       — Что вы от меня хотите?! — выкрикнул он. — У меня три этажа!.. Медсестёр в два раза меньше, чем надо!       Роланд заставил себя выдохнуть и разжать кулаки.       — Я ещё к вам загляну, — пообещал он и вошёл в палату. Освещал её только закрашенный белой краской ночной светильник над дверью, а за окном уже стемнело, поэтому Роланд щёлкнул выключателем.       — Привет, Астольфо, — сказал он ласково, отгоняя от себя злость, чтобы даже призрак её не слышался в голосе. Подошёл и сел рядом на край кровати, осторожно отлепил пластырь и снял повязку, закрывающую рот мальчика. Заткнули, чтобы не кричал?..       Огромные глаза, окружённые тёмными кругами, открылись, и Роланд вздрогнул — настолько пустым был взгляд. Когда он только вытащил Астольфо, тот смотрел с ужасом, с отчаянием, с призраком надежды — но не так.       — Сейчас я тебя развяжу… Что это они ещё придумали, а? Я им больше не позволю так делать… — говорил он успокаивающим тоном. — Вот и всё!       Астольфо даже не пошевелился. Выглядел он едва ли не хуже, чем сразу после спасения: растрёпанные спутанные волосы, сухие губы, забинтованная шея, нездорово бледная кожа.       — Может, ты хочешь пить? Я помогу тебе напиться…       И снова никакой реакции, снова этот пустой, ничего не выражающий взгляд. Так он смотрел на инспекторов, которые пришли его допрашивать? Или тогда он ещё надеялся, что кто-то из его семьи остался в живых, а вот когда услышал, что все погибли, припрятал забытые медсестрой ножницы?       — Ты меня помнишь? — спросил Роланд.       На этот раз бледные губы шевельнулись и раздался тихий голос:       — Мсье полицейский… это вы…       — Да! Меня зовут Роланд. Можно на «ты», — он улыбнулся, но улыбка сама сползла с губ при одном взгляде на исхудавшее замученное личико. Теперь, в ярком свете, Роланд заметил на щеке едва видимый обвод синяка, и в душе снова полыхнуло: это след ещё с прошлых мучений — или уже в больнице чья-то жёсткая рука хлестнула?!       Нет, злиться он будет потом. Сейчас нужно сделать хоть что-то. Найти слова. Или действия. В детстве, когда у него случалось горе, мама всегда его обнимала, прижимала к себе, и в её надёжных объятиях он забывал обо всём, что расстроило. Конечно, его детские горести не сравнимы с тем, что пришлось пережить Астольфо, но, может, и с ним сработает?       — Можно я тебя обниму?       Он хотел взять его за руку, но ответом было тихое:       — Нет.       Роланд оставил руки при себе. Наверное, после того, что с ним делали…       Нет, это трусость — не называть вещи своими именами. После насилия. После насилия мальчик наверняка не хочет, чтобы его трогали.       Астольфо тем временем пошевелился и медленно, как тяжело раненый человек, сел в кровати. Роланд поспешил подсунуть подушки ему под спину, чтобы было удобнее.       — Вы меня арестуете?       — Что?.. Почему тебя?..       — Потому что это я виноват.       Он говорил тихо и монотонно, будто бы не испытывал никаких эмоций, и от этого было только хуже. Пусть бы плакал или кричал! Тогда Роланд бы понимал, что делать, и не чувствовал себя таким бесполезным и беспомощным.       — Послушай, Астольфо. Твои родители и твоя сестричка сейчас с Богом, в раю, и…       — Я больше не верю в бога.       Сколько ещё раз за сегодняшний день он будет настолько огорошен услышанным и увиденным, что не сразу найдётся с ответом? Роланд хотел было погладить Астольфо по голове — но тут же вспомнил его «нет».       — Я молил господа спасти моих родителей, а потом молился, чтобы он дал мне сил спасти сестру. Он не ответил. И теперь они все умерли, а я жив…       «Господи».       Нет, Роланд не должен опускать руки. Он должен что-то сказать. Что-то сделать, чтобы мальчик перестал смотреть таким пустым, равнодушным взглядом!       «Господь не регулировщик на перекрёстке и не спускается с небес, чтобы всех вас, олухов, направить куда надо», — говаривал острый на язык священник в его родном Руане, но Роланд не мог повторить того же самого отчаявшемуся ребёнку.       — Ты ни в чём не виноват.       — Я не спас сестру, — монотонно повторил Астольфо. — Тот человек говорил мне, что надо делать, чтобы её спасти. А я не мог. Поэтому теперь она умерла.       «Господи, наставь меня на путь истинный…»       — В мире есть плохие люди. Очень плохие, — медленно заговорил Роланд. — И есть те, чья работа — останавливать этих плохих людей. Это моя работа, Астольфо. И я с ней не справился.       Впервые страшная бездна в глазах мальчика отступила, в его взгляде мелькнуло что-то иное. Возможно, Роланд на верном пути.       — Я не остановил тех плохих людей, Астольфо. Не выполнил свой долг. Поэтому если и есть здесь чья-то вина, кроме тех негодяев, то моя.       — Нет, — сказал Астольфо почти без голоса. — Нет.       — Да. Это я виноват, не ты. Я надеюсь, ты сможешь себя простить, потому что… — «прощать тебе нечего», хотел он продолжить, но не смог, потому что Астольфо бросился к нему и вцепился в форменную куртку. Роланд прижал его к себе, одной рукой накрыл острые лопатки — Господи, какой же он маленький, хрупкий, беззащитный!.. Как можно было… Как?!       — Нет! Нет, я не… я не прощу!! Я не могу!! — его заколотило, и Роланд обнял крепче:       — Хорошо. Тогда я тебя прощаю. В чём бы ты ни считал себя виноватым. Что бы ты ни сделал. Я тебя прощаю.       Худенькое тело в его руках сотрясалось от страшных рыданий, куртка быстро насквозь промокла от слёз.       — Ты ни в чём не виноват, — шептал Роланд, гладя его по спине. — Ты ни в чём не виноват…       Он не знал, что ещё говорить: «всё будет хорошо»? Мальчику, над которым надругались и всю семью которого жестоко убили? Такие слова прозвучали бы кощунством.       Дверь распахнулась, на пороге показался доктор. Открыл было рот, но, видимо, взгляд, который Роланд послал поверх макушки Астольфо, был таким красноречивым, что не понадобилось даже ничего говорить вслух: доктор отступил, пробормотав:       — Делайте, что хотите! Мне слишком мало платят, чтоб я с вами разбирался!       И закрыл за собой дверь.       Мало помалу всхлипы становились всё реже, рыдания — всё тише. Не разжимая объятий, Роланд потянулся к тумбочке и взял стакан:       — Воды? Ну давай, пару глотков…       В этот раз Астольфо покорно дал себя напоить. Длинные ресницы слиплись от слёз, глаза покраснели, но теперь он хотя бы не казался настолько безучастным, настолько… мёртвым изнутри. Роланд погладил его по волосам, и голова обессилевшего ребёнка склонилась к нему на грудь, как тяжёлый цветок на слишком тонком стебле.       — Ты не уйдёшь? — прошептал Астольфо.       — Нет. Я останусь с тобой. Дай только свет выключу — я вижу, ты хочешь спать…       Ответом была мёртвая хватка на его куртке.       — Ну ладно.       Не выпуская его из рук, Роланд поднялся и выключил свет, а потом кое-как устроился боком на узкой кровати, обняв Астольфо одной рукой. Роланд слышал его прерывистое дыхание, в котором всё ещё звучал призвук слёз, и думал: как? Как может человек, видя кого-то настолько маленького, хрупкого и уязвимого, хотя бы подумать о том, чтобы причинить ему вред?..       Роланд подумал о самом сильном человеке, которого знал: о своём отце. Огромный, широкоплечий, с ладонями-лопатами, он выхаживал больных детёнышей животных и плакал, если они всё-таки умирали. Закрыв глаза, он увидел как наяву солнечный день, большой пыльный ботинок отца, на который взобрались любопытные цыплята. Отец наклонился к ним и аккуратно сгрёб, поднёс поближе к глазам. Цыплята нежно попискивали, высовываясь между его пальцев, а он внимательно разглядывал их клювики и лапки — не искривились ли, правильно ли развиваются, нет ли признаков болезни, которую нужно поймать на ранних стадиях...       Глаза у него слипались. Он положил голову на подушку; Астольфо крупно вздрогнул у него под рукой, и Роланд машинально погладил его, бормоча сквозь дремоту что-то успокаивающее. Перед глазами стоял отец в рубашке с закатанными рукавами, пёстрые куры, что разбрелись по двору и деловито копались в земле; он слышал их квохтание и попискивание цыплят…

***

      Он проснулся, когда за окном защебетали птицы, а в палату заглянул первый луч солнца, яркими искрами отразившийся в стакане с водой. Всё тело затекло от неудобной позы, да и спал он плохо — полночи то боялся двинуться, чтобы не разбудить Астольфо, то наоборот, будил его от кошмаров — но парадоксально чувствовал он себя гораздо лучше.       Теперь он знал, что делать. Господь указал ему путь.       Едва он встал, как Астольфо вздрогнул и поднял голову от подушки, в его глазах плескалась тревога:       — Ты уходишь?.. — прошептал он, садясь и спуская ноги с постели.       — Да, мне пора на работу.       — Ты ещё придёшь?       — Обязательно. Послушай… — Роланд присел у кровати, глядя снизу вверх. — Я помню, что ты сказал насчёт веры в Бога, но всё-таки хочу тебе кое-что отдать.       Он выпростал из-под рубашки свой крестик:       — Пусть это будет залог, что я вернусь, ладно?       Астольфо нахмурился, между тонкими бровями залегла недетская складка. Но потом кивнул, наклонил голову, и Роланд надел крестик ему на шею. Потом посмотрел ему в глаза:       — И пообещай мне кое-что, — сказал со всей серьёзностью, на которую только был способен. — Пообещай, что больше не причинишь себе вреда.       Астольфо вздрогнул и опустил взгляд, одна его рука потянулась к шее, вторая — к боку, туда, где, как уже знал Роланд, была вырезана одна из лилий. Он перехватил обе детские руки и сжал в своих, пытаясь заглянуть Астольфо в глаза, но тот так наклонил голову, что за волосами лица не было видно.       — Пообещай, — повторил Роланд с нажимом. — А то я так и буду сидеть у твоей кровати, как дурак.       Астольфо даже не улыбнулся в ответ, но Роланд и не шутил.       Воцарилась тишина. Где-то вдалеке зазвучали колёса тележки и забряцала посуда; женский голос крикнул: «Завтрак!». Солнечный луч слегка передвинулся и теперь пятнышком лежал на белой стене.       Наконец Астольфо поднял голову и посмотрел на Роланда. Видно было, что он поразмышлял и принял какое-то решение.       — Хорошо.       — Обещаешь?! — обрадовался Роланд.       — Обещаю, — ответил Астольфо серьёзно и тихо. Роланд расплылся в улыбке:       — Я знал, что ты не подведёшь! Ну… — и он поднялся на ноги. — Мне пора, но я обязательно ещё приду!       Перед уходом он завернул в кабинет доктора, который раздражительно крикнул:       — Ну что?! Не тратьте моё время, я иду на утренний обход!       — Не связывайте его больше, — сказал Роланд, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной.       Доктор так быстро налился краской, будто его осветили изнутри красной лампой.       — Я не знаю, что вы там себе думаете, молодой человек, но я уж лучше велю связать этого несчастного ребёнка, чем он тут у меня зарежется! Кто за ним следить будет — вы, что ли?!       В следующий момент доктор несолидно взвизгнул, потому что Роланд метнулся к нему и схватил за руки, улыбаясь во весь рот:       — Доктор! — воскликнул он, не в силах совладать с восторгом. — Вы — Божий человек, и я от всей души прошу прощения, если чем-то вас задел! Вы высказали такую прекрасную идею!!       — Что?! Да отпустите меня, сумасшедший вы человек!! — закричал доктор, делаясь опасно-лиловатого цвета.       — Я буду следить за ним! Я буду приходить сюда и с Божьей помощью присматривать за этим бедным ребёнком! А вы — вы дадите мне разрешение, чтобы я мог спокойно приходить, когда захочу!       — Я?!       — Разумеется! — ответил Роланд, сияя от счастья: ведь он не только сам мог сделать доброе дело, но и помочь другому человеку стать немного лучше и добрее!       И конечно, доктор, будучи добрым и Божьим человеком, в конце концов согласился. Согласие звучало скорее как «…только бы вы отсюда ушли», но какая разница? Главное, что Роланд получил письменное разрешение. С печатью!       Выходя из кабинета, он увидел санитарку с тележкой, а рядом — молодую медсестру в форме — синем платье с воротничком и манжетами, белоснежном фартуке и наколке, из-под которой выбивались непокорные чёрные кудри. Роланд замедлил шаг: у неё такое красивое и доброе лицо! Может, она согласится лишний раз заглядывать к Астольфо?       — Привет! — заговорил он, нагоняя её. — Как вас зовут? У меня к вам просьба…       Её звали Мелисса, и она ему не отказала.       Роланд вышел на улицу и глубоко вздохнул, оглядываясь по сторонам. Вот теперь он оценил и лучи раннего солнца, и цветущие деревья, и щебет птиц.       «Господи, убереги этого мальчика от всех дальнейших бед… Мне не дано знать Твои планы, но Ты ведь знаешь, сколько он страдал — так будь к нему милосерден, а если нужно, ниспошли отведённую ему чашу страданий мне — я готов вынести столько, сколько потребуется».

***

      Косые розоватые лучи утреннего солнца освещали проспект Пастёр, путались в ветвях лип, бликовали в окнах домов. Мимо проехал на велосипеде дворник, насвистывая под нос модную песенку. Вдоль кованого забора мэрии прохаживались голуби, раздувая друг перед другом грудь и утробно курлыкая. На углу бульвара Поль Вайан тучный усатый мужчина в рубашке с закатанными рукавами, брюках на подтяжках и фуражке расставлял стулья у круглых красных столиков, зажав в зубах короткую трубку.       — Жан-Пьер! — крикнул Роланд ещё издалека и помахал рукой. Мужчина махнул ему в ответ.       Они с Оливье часто завтракали у Жан-Пьера и его жены после ночных патрулей. Роланд любил эти моменты — раннее утро, город только-только просыпается, воздух ещё такой чистый и прозрачный, что кажется, его пить можно! Его даже в сон пока ещё не клонило, так хотелось в полной мере насладиться утренней благодатью.       Они сели за столик, и Жан Пьер крикнул в сторону ярко-голубой двери своей забегаловки:       — Мари! Мари! У меня тут два голодных ажана!       — Спроси, будут они жареную картошку и яичницу с колбасками? — донеслось изнутри.       Роланд набрал побольше воздуха в грудь и гаркнул:       — Мы душу продадим за жареную картошку и яичницу с колбасками!       Из-под столов вспорхнула стайка испуганных воробьёв; мальчишка-газетчик с другой стороны улицы оглянулся, чуть не свалившись с велосипеда; Оливье спрятал лицо в ладонь, а Жан-Пьер ухмыльнулся.       — Ну пусть тогда подождут немного! — невозмутимо ответила невидимая Мари.       Роланд, улыбаясь, вытянул ноги и развалился как мог на стуле, глядя, как Оливье вытаскивает сигарету и закуривает.       — И всё-таки я иногда думаю… — начал он, слегка пихая друга ногой, чтобы обратить его внимание на себя. — …как это ты ешь простую еду и не скучаешь по какой-нибудь эдакой? Ну, знаешь. Что там графы едят?       Оливье тяжко вздохнул и убрал от лица длинную тёмную прядь:       — Ортоланов, например.       — А?! — Роланд подался вперёд, пылая энтузиазмом. — Это что?! Расскажи!       — Птичка такая маленькая. Её откармливают сначала, потом едят целиком со внутренностями, — Оливье стряхнул пепел и посмотрел на Роланда искоса. — Перед этим накрывают голову салфеткой, чтобы ни капли аромата не пропало.       — Хм, — Роланд посмотрел на него недоумённо. — И ты скучаешь по ортоланам?       — Нет, болван, — ласково ответил Оливье. — Это просто очередной пример бессмыслицы, которой одержима наша так называемая аристократия. Гоняться за несчастными птичками, которых потом убивают мучительной смертью, а потом сидеть с салфетками на голове… Представь, какое идиотское зрелище?       Роланд представил — и расплылся в улыбке.       — Кто-нибудь должен написать детектив о том, как графа убивают, пока все его гости едят ортолана! Никаких свидетелей — все под салфетками были!       — На роль графа предлагаю отца, — хмыкнул Оливье, и Роланд радостно закивал. Приятно было знать, что Оливье предпочитает есть картошку в его компании, а не ортоланов среди аристократов.       Из забегаловки тем временем вышла Мари, смуглая, коренастая, в клетчатом платье и синем холщовом фартуке. Когда она поставила перед ними тарелки, Роланд поймал её грубоватую мозолистую руку и поцеловал:       — Да не оскудеет рука дающего! — торжественно сказал он.       — Я замужняя женщина, негодник, а ты мне в сыновья годишься, — польщённо ответила та.       — Это почтительный поцелуй, — возразил Роланд. — Я ведь не в губы!       Мари захихикала, как девчонка, и её суровое скуластое лицо на мгновение преобразилось, осветившись улыбкой. Роланд удивился: и почему это цитирование Библии оказывает такой эффект? Он ведь от всей души несёт Божье слово!..       — Кофе вам налить? За счёт заведения, — сказала она и, увернувшись от Роланда, который хотел было в благодарность заключить её в объятия, скрылась в глубине забегаловки.       Оливье снова спрятал лицо в ладонь, его плечи вздрагивали.       — Эй, — Роланд, недоумевая, снова пихнул его ногой. — Ты чего? Ты же не плачешь?! — Оливье никогда не плакал, Роланд вообще сомневался, умеет ли он.       — Нет. Я не плачу, — Оливье отнял ладонь от лица и взялся за вилку с ножом. — Просто думаю о том, что ты таков, каким тебя сотворил бог.       — Это правда! — подтвердил Роланд, набрасываясь на восхитительно хрустящую картошку, истекающие соком колбаски и поджаристую яичницу. В два счёта расправился с едой и потянул вилку к тарелке Оливье, который как всегда ел гораздо медленнее, но стащить картошку не удалось — наступление встретило достойный отпор и было успешно отбито.       — Не наглей. И куда ты всегда так торопишься?..       — Ну-у-у, — протянул Роланд, зорко следя за ним и не теряя надежды всё-таки утянуть хотя бы один ломтик. — Сейчас вот — в больницу к Астольфо.       Оливье приподнял брови:       — Опять?.. Ты что, каждый день туда ходишь?       — Ага.       — Почему? Разве тебе не хочется… — он запнулся, не договорил; Роланд удивлённо смотрел на него: чего тут непонятного. Конечно, он ходит к Астольфо в больницу каждый день — не оставлять же его один на один с кошмарами?       — Ты свой долг уже выполнил, — сказал Оливье после паузы. Роланду показалось, что изначально он собирался произнести что-то другое, но потом передумал.       — А ты слышал когда-нибудь такое: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих».       — О нет, — застонал Оливье, — воскресная школа полезла! Роланд, это про любовь к богу! Про то, что надо горячо любить бога, вот и всё! Не знаю, как ты там это толкуешь…       — А как мы любим Бога? — спросил Роланд, надеясь наводящим вопросом задать его мыслям правильное направление. Он ободряюще смотрел на Оливье и улыбался. Тот ответил раздражённым взглядом:       — Что?..       — Ну, что такое любовь?       — Ты рехнулся — задавать мне философские вопросы после ночного дежурства?! Либо говори нормально, либо я тебя солонкой стукну! — заорал Оливье, не желая самостоятельно приходить к верным выводам. Роланд, пылая энтузиазмом, придвинулся к нему вместе со стулом и обнял за плечи, не обращая внимания на то, что друг отшатнулся с почти что испуганным видом:       — Вот смотри: если я кого-то люблю, неважно, Бога или человека, разве достаточно сказать: «я тебя люблю»? Конечно, нет! Любовь, — и Роланд хлопнул Оливье по груди для пущей наглядности, — это действия! Можно сто раз сказать, что любишь кого-то, но пока не подкрепишь поступками — это просто слова! Понимаешь теперь?!       Повисла пауза; Роланд с надеждой вглядывался в его лицо, но Оливье смотрел растерянно.       — Знаешь, — сказал он наконец, — иногда я тебя просто боюсь.       Теперь уже Роланд его не понял.       Он и впрямь ходил к Астольфо каждый день, вернее сказать — чаще по вечерам, потому что ночные дежурства им выпадали только несколько раз в месяц. Вспыльчивый доктор махнул на него рукой, второму — рыжему, тому, что помоложе — не было до него дела, и Роланд появлялся в больнице исправно, как на работе. Он нашёл верную союзницу в лице Мелиссы: та приняла живое участие в судьбе мальчика, присматривала за ним и даже принесла из дома настольную лампу, яркость которой можно было регулировать — чтобы можно было быстро и не вставая включить свет, если Астольфо снился кошмар.       Кошмары ему снились часто. Всякую ночь, порой и не по одному разу, Роланд просыпался от страшных стонов, от которых у него мурашки по коже шли; когда он будил Астольфо, тот кричал — «нет, нет, не надо, пожалуйста, хватит» — и узнавал его только тогда, когда зажигался яркий свет.       Роланд так и спал с ним в одной постели. Пробовал было притащить спальник и спать на полу, потому что места для двоих было мало, но от этой идеи пришлось отказаться после того, как, проснувшись среди ночи, он понял, что Астольфо лежит рядом, уткнувшись лбом и коленями ему в бок и стискивая в кулаке ткань спального мешка.       Вечерами Роланд просил его почитать вслух: заметил, что Астольфо куда больше вовлекается, если читает сам, а не слушает чужое чтение. Долго думал над выбором книги — сам он в этом возрасте обожал «Трёх мушкетёров», но, собравшись уже притащить эту книгу в больницу, вдруг вспомнил про историю Миледи.       Нет, Астольфо не стоило читать книгу, где шестнадцатилетнюю девушку повесил её собственный муж, увидев у неё клеймо в виде лилии на плече… В итоге остановил свой выбор на «Пятнадцатилетнем капитане», за приключениями которого они теперь вдвоём и следили. Роланд не был уверен, поможет ли всё это вывести Астольфо — ведь он только вынес его из того дома, но пока ещё не вывел оттуда — но глубоко веровал в то, что Господь поможет ему сделать благое дело и спасти мальчика.       Сегодня, закончив пить кофе и попрощавшись с Оливье, он прошёл знакомым путём — мимо пожарной станции, мимо ресторанчика под полосатой маркизой — и вошёл в больничный двор, по которому протянулись длинные тени платанов. Пожилая медсестра из регистратуры проводила его хмурым взглядом, на который Роланд ответил улыбкой и радостным приветствием: рано или поздно и её сердце растает, он был в этом уверен. Если людям улыбаться, однажды они улыбнутся тебе в ответ.       У палаты он столкнулся с Мелиссой, которая слегка покраснела от неожиданности при виде него.       — Как он? — спросил Роланд, поприветствовав её.       — Ты же знаешь, он без тебя совсем плохо спит… Захожу к нему ночью — лежит, крестик в руке сжимает и смотрит. Я с ним посидела немного, он вроде бы подремал.       — Ты ангел милосердия! — он даже прослезился от умиления, и Мелисса покраснела теперь уже сильнее, отвела взгляд — наверное, ей, как и Оливье, неловко было смотреть на его слёзы. Но Роланд ничего не мог с собой поделать, когда ему демонстрировали вершины человеческой добродетели.       Мелиссе пора было убегать к другим пациентам, и Роланд отпустил её, а сам вошёл в палату. Астольфо, который сидел, опираясь спиной на подушки и листал книгу — не ту, которую они читали вдвоём, другую, сказки графини де Сегюр с картинками — мигом обернулся с выражением тревоги на лице, которое тут же сменилось облегчением. Роланд ещё ни разу не видел, чтобы Астольфо улыбался, но по крайней мере, его лицо слегка просветлело.       — Интересная книга? — Роланд присел на край кровати.       — Для маленьких детей. — Астольфо нахмурился и захлопнул сказки.       — А ты взрослый?       — Я не маленький.       Огромные яркие глаза глянули на Роланда в упор, рот сжался в тонкую линию — он уже успел выучить это выражение лица, оно значило, что спорить бесполезно. Если он и понял что-то о характере Астольфо за эти недели, так это то, что упрямства в нём больше, чем живого веса.       — Ладно, ладно, понял! — Роланд поднял руки, сдаваясь. — А гулять со мной пойдёшь?       Конечно, на прогулку надо спрашивать разрешение у доктора, но в прошлый раз, когда Роланд к нему заглянул, доктор налился пунцовым, замахал руками и закричал: «Делайте, что хотите! Вы же тут самый умный!». С последним утверждением Роланд собрался уже жарко спорить, ведь очевидно, что доктор, который так долго учился, куда умнее и ему следовало бы больше верить в себя — но перед ним уже захлопнули дверь. А вот разрешение делать что угодно было ему на руку.       Астольфо всерьёз задумался над предложением о прогулке, потом неуверенно кивнул, отбросил одеяло и поднялся на ноги.       Больничная пижама на нём висела. Он был слишком мал для своих десяти — ростом едва ли не ниже, чем восьмилетний младший брат Роланда — и уж точно более хрупкий, узкоплечий, тонкокостный, с длинными, чуть ли не до плеч волосами необычного яркого оттенка.       Ему было страшно. Он об этом молчал, но Роланд замечал испуганные взгляды, и то, как он вздрагивал от любого резкого звука. Говорят, страдания закаляют душу? Роланд готов был поспорить. Счастье и крепкий тыл — вот что делает душу смелой, готовой многое пережить, а страдания сделали эту детскую душу робкой и хрупкой. Ведь наверняка Астольфо когда-то был обычным мальчишкой; может, не таким бойким и горластым, как Натаниэль и Пьер, чуть более задумчивым и тихим, но уж точно не таким, как сейчас.       Роланд приобнял его за плечи, пока они шли по лестнице. Медсестра с ресепшн оживилась, увидев их:       — Куда это вы с мальчиком идёте?       — Мы только во двор ненадолго. Доктор разрешил! — и Роланд, лучезарно улыбнувшись, вывел Астольфо на улицу. Между платанами бродили, опираясь на костыли и палки, старички и старушки, облачённые в голубые больничные пижамы и халаты. Белела наколка медсестры, провожавшей под руку совсем уж немощную пожилую мадам, едва переставлявшую ноги.       Роланду пришла в голову ещё одна идея, и он, заведя Астольфо в дальний угол сада, вынул из кобуры пистолет:       — Хочешь подержать? Только без выстрелов, конечно: иначе напугаем бедных старичков.       В больших глазах мелькнуло что-то — но не интерес, которого ждал Роланд (потому что какой мальчишка откажется подержать в руках пистолет, пусть даже стрелять по-настоящему нельзя?) — и Астольфо кивнул. Роланд вытащил магазин, заглянул на всякий случай в патронник и, убедившись, что и там патронов нет, вручил ему оружие и принялся объяснять, что делать:       — Он тяжелее, чем кажется, обхвати одну руку другой… Ага, вот так. Ноги поставь на ширину плеч. Руки вытяни. Смотри вот сюда: это целик и мушка, мушку нужно навести на цель… Вначале нужно снять предохранитель. Спуск нажимается туго, дави на него сильнее…       Астольфо стоял, сжимая в руках пистолет и целясь в невидимую цель; губы его были плотно сжаты, глаза пылали, и у Роланда вдруг мурашки по коже побежали.       Раздался сухой щелчок, и Астольфо опустил оружие.       — У моего отца был пистолет, — сказал он, глядя в землю. — Он пытался научить меня стрелять, но я не хотел.       — Почему? — Роланд всё ещё пытался избавиться от странного неуютного ощущения, которое возникло у него при виде ребёнка с оружием.       — Боялся кому-нибудь навредить.       — Ты очень добрый…       — Нет, — Астольфо покачал головой и поднял мрачный, не по-детски тяжёлый взгляд на Роланда. — Глупый.       Роланд задумался было над этими словами, но решил, что проще будет порадоваться тому, что с пистолетом в руках Астольфо ожил — пусть у этого оживления и был мрачноватый оттенок. Какая бы сила ни заставляла его глаза загораться, она всё равно была лучше, чем тот потухший, безжизненный взгляд, который Роланд увидел при первом визите!