Смерть — это тринадцать лилий

      Дверь в комнату инспекторов распахнулась, появилась Мария — тяжело дыша и прижимая к груди жёлтую папку, она остановилась на пороге, ища кого-то взглядом. Неужто бежала с самого чердака Дворца правосудия, не останавливаясь? Вот это пыл и рвение! Оливье усмехнулся и хотел было её окликнуть, но Роланд его опередил: с радостным возгласом подскочил, взял её за локоть и собственноручно довёл до стола бригадира, по пути заботливо расспрашивая:       — Они не обижали тебя? Ну, ребята в Архиве?       — Нет! — Мария мотнула коротко стриженной головой, торжественно выкладывая папку перед Оливье. — Ной очень милый. Он объяснял мне, как ищут нужные отпечатки, рассказал про разные типы отпечатков и как их классифицируют, чтобы можно было быстрее найти, и даже дал посмотреть, как выглядит совпадение!       — А, ну если там Ной был, то я спокоен. — Роланд улыбнулся ей.       С утра он выглядел странно — будто лишился части обычной своей жизнерадостности. Что-то у него было на душе, но у Оливье пока не нашлось времени расспросить, он ждал вечера. Скорее всего, Роланд сам ему всё выложит, а пока их ждёт работа. Он поднялся и постучал в кабинет Брадаманты. Та сама к ним вышла, не стала приглашать к себе. Села в лучах солнца, падающего из высокого окна, и потянулась, как большая кошка. Её рыжие волосы на свету пылали огнём.       — Тут у вас уютнее, — добродушно сказала, закидывая руку на спинку стула Оливье. — Ну, почитай-ка нам вслух, — кивнула она Марии, и та открыла папку с делом.       Брадаманта не ошиблась, когда предложила искать совпадения по картотеке насильников. Их, как выразилась Мира, «покойничек» впервые загремел в тюрьму задолго до войны именно за изнасилование. А после попал под подозрение ещё раз — тут ему грозила уже смертная казнь, но доказать его вину в изнасиловании и двойном убийстве не удалось.       — Д-две девочки… — голос Марии задрожал. — Одной десять лет, а… — на страницу дела капнула слеза, Брадаманта, которая до того прищурилась, греясь на солнце, открыла глаза и поглядела на Марию. Роланд подвинул свой стул и обнял её за плечи, мягко отодвигая папку с делом в сторону:       — Ну-ну… Девочки теперь в раю, и Господь за ними присматривает… Мы можем помолиться за их души.       Мария закаменела, на скулах у неё медленно проступил румянец. Роланд, такой чуткий, когда кому-то рядом требуется поддержка и помощь, был удивительно слеп к некоторым другим вещам.       Брадаманта подтянула папку к себе, пролистала, покачала головой и цокнула языком:       — Н-да, изнасилование, грабёж, пьяные драки…       — Тот, кто его убил… — заговорила Мария, слегка придя в себя, — …оказал миру услугу! — её щёки всё ещё пылали: то ли от негодования, то ли от того, что ладонь Роланда всё ещё лежала у неё на плече.       — Нравится нам убитый или нет, мы всё равно должны искать убийцу, — спокойно ответила Брадаманта. — Оливье? Какие идеи?       — Попробуем найти его подельников — в деле есть пара имён. Ещё поспрашиваем осведомителей, раз мы теперь знаем, кто он такой… — он прервался, потому что Роланд, судя по его виду, собирался что-то сказать. Оливье посмотрел на него вопросительно, но тот покачал головой:       — Нет, нет, я… Я просто слушаю.       Но он не «просто слушал», и вечером, когда они вышли по широкой лестнице из здания Уголовной полиции и пошли по набережной, он наконец-то поделился тем, что его беспокоило:       — Он связан с делом Гранатумов. Это тот самый тип, в которого я стрелял первым. И шрам у него от моей пули.       Оливье глянул на него — в багряном вечернем свете Роланд казался непривычно серьёзным и печальным.       — Да брось. Это католическое чувство вины в тебе говорит, — сказал Оливье, сам себе не веря.       Дело Гранатумов больно ударило по ним по всем. Бушердон вышел в отставку, уехал в глухую деревню на границе со Швейцарией и занялся разведением овец. Оливье до сих пор иногда видел кошмары. У Роланда была своя история с мальчиком — с Астольфо — о которой он не мог вспоминать без слёз.       Но беда была не только в трупах, крови и стрельбе. Беда была ещё и в том, как быстро рассыпалось дело. Чуть ли не десяток трупов, похищение и убийство детей — а по итогу пшик, зацепок нет, никто не виноват.       Дело Гранатумов стало одной из причин того, что Оливье и Роланд поступили в школу инспекторов Уголовной полиции в Канн-Эклюз. Они никогда об этом не говорили вслух, но Оливье знал, что так оно и есть.       Он положил руку на плечо Роланду, и тот обернулся к нему с извиняющейся улыбкой, которая появлялась у него всегда, когда он лишался своей привычной жизнерадостности. Как будто извинялся за то, что на этот раз не он кого-то поддерживает, а сам нуждается в поддержке.       — Пойдём выпьем? — предложил Оливье. — Только соревноваться с тобой я не буду, учти!       На этот раз Роланд улыбнулся широко и весело:       — Я и не предлагаю! Тут ты мне не ровня!       — Нашёл чем гордиться, — огрызнулся Оливье и легонько наподдал по светлому кудрявому затылку.       

***

      Первые пару недель дело Гранатумов не сходило с газетных страниц: журналисты смаковали кровавые подробности, строили теории, всюду пытались пролезть. Роланд лично поймал одного пронырливого щелкопера в коридорах больницы и минут пятнадцать проникновенно убеждал его, как нехорошо беспокоить ребёнка, который только что потерял всю семью. Потом интерес подогрело ещё одно происшествие: тот самый тип, которого подстрелил Роланд, ухитрился сбежать при перевозке из больницы в тюрьму, и газеты смаковали сообщение о том, что тот пересёк Ла-Манш: всем понравилось предположение, что негодяй — не из французов, а из англичан. Но уже на третью неделю все переключились на скандальную вечеринку у дочери министра иностранных дел, а бойня в особняке Гранатумов отошла на задний план: обсуждать откровенные наряды парижского бомонда публике было куда интереснее.       С одной стороны, это было неплохо — Роланд меньше беспокоился, что в палату Астольфо снова попытается пробраться жадный до сенсаций журналист. С другой — теперь он вовсе не знал, как продвигается расследование.       Именно поэтому в свой выходной он надел форму и отправился в здание Уголовной полиции на набережной Орфевр. В последний раз он тут был, когда показания давали они с Оливье — двое усталых инспекторов, сменяя друг друга, задавали одни и те же вопросы по кругу, и Роланду хотелось сказать — почему вы не ищете тех негодяев, которые поступили так с Гранатумами, почему вы пытаетесь меня поймать на нестыковках? Но ничего подобного он не сказал и только повторял одни и те же ответы раз за разом, пока его наконец не отпустили.       «Может, когда-нибудь и я тут буду работать», — думал он, поднимаясь по широкой лестнице.       В комнате инспекторов, куда его направил дежурный, на него никто не обратил внимания: все были заняты своими делами, кто-то печатал на машинке, один полицейский, без пиджака, в одной расстёгнутой рубашке, штанах и подтяжках, разговаривал по телефону, сидя боком на столе. В воздухе витал сигаретный дым.       Роланд поймал за локоть пробегавшего мимо инспектора и спросил, с кем можно поговорить о деле Гранатумов. Пойманный мотнул подбородком в сторону окна и умчался.       За столом у окна молодой полицейский с забранными в хвост светло-русыми волосами допрашивал девушку, чьи запястья были скованы наручниками. Таких девушек Роланд не раз видел во время ночных патрулей и мог сходу сказать, чем занимается эта бедная заблудшая душа, которую наверняка с самых юных лет затянули в бездну порока: короткая узкая юбка, полурасстёгнутая блузка, туфли на высоких каблуках с ремешком, охватывающим лодыжку, не скрытую чулком…       Подойдя поближе, он услышал, что заблудшая душа поливает инспектора такой отборной руганью, что за двумя соседними столами аж заслушались. Он и сам услышал пару новых выражений.       Молодой инспектор тем временем поднял на него светлые глаза и утомлённо вздохнул, сделав плавный жест в сторону своей собеседницы:       — Перерезала горло своему дружку, а теперь полюбуйся на неё…       — Сначала докажи, грязная обезьяна! — зарычала девушка, сверкая чёрными глазами.       — Её поймали с бритвой над его телом. А ты… — инспектор прищурился, глядя на Роланда, будто вспоминая что-то. — Я тебя помню. Роланд Фортис? Дело Гранатумов?       — Да, но если я не вовремя… — Роланд покосился на девушку.       — Ну почему же. Пойдём отойдём, — он отодвинул стул и встал, — а Бриджит — спорим, это не настоящее её имя? — пока подумает над своим поведением…       — Членосос! — выплюнула Бриджит и попыталась пнуть его, но он неожиданно ловко увернулся.       Они отошли и встали у открытого окна, за которым шелестели листвой деревья и виднелась Сена, блестящая под майским солнцем, как полоса металла. Инспектор раскрыл блокнот и взглянул на Роланда, щурясь от света.       — Я Ожье, — представился он, но даже не попытался протянуть руку для пожатия. Двигался он медленно и лениво, и так же говорил, слегка растягивая звуки. — Ты хочешь что-то добавить к тому, что уже сказал?       Он раскрыл блокнот и выжидательно уставился на Роланда, который переминался с ноги на ногу и чувствовал себя неловко: отвлекает занятых людей от работы, тогда как сказать ему нечего…       — Да нет, я только хотел спросить, как дело продвигается, — смущённо объяснил он.       — М-м-м…       Ожье захлопнул блокнот, сунул ручку в нагрудный карман и оперся поясницей на подоконник, сонно прикрыв глаза:       — Когда один свидетель сбежал… А два других, — тут он глянул на Роланда из-под ресниц и слегка улыбнулся, как будто намекая, что он знает, что произошло на самом деле, — убиты в перестрелке… Попробуй тут что-то расследовать. Зацепок нет.       — Но должны же быть улики?! Отпечатки пальцев, что там ещё…       — Документы затерялись, — неохотно протянул Ожье и зевнул, не открывая рта.       — Да как так?! — растерянно выпалил Роланд. — Разве так бывает?!       — Чего только не бывает, — последовал философский ответ.       — Но… Там же бойня была! И ты хочешь сказать, что теперь виновных…       Роланд осёкся и уставился на человека перед ним, внезапно поняв: да ему всё равно! Вот ему — человеку, едва ли старше самого Роланда — абсолютно плевать на трупы, на замученную шестилетнюю девочку, на чудом выжившего мальчика. Пожалуй, он ещё и рад, что с его плеч свалилась такая тягомотина, как расследование тяжёлого преступления, к которому приковано внимание прессы! Точнее, было бы приковано, если б с момента побега свидетеля произошло что-то новое, и расследование хоть как-то продвинулось вперёд!       — Послушай, Роланд… — снова заговорил Ожье, который до того индифферентно разглядывал собственные отполированные до блеска и очень аккуратные ногти, — …я слышал, ты принимаешь участие в судьбе этого мальчика, как его… Эс… Эсту…       — Астольфо.       — А, да, Астольфо Гранатум. Может, тебе удалось от него чего-нибудь добиться?       На мгновение показалось, что почти томный взгляд из-под ресниц сверкнул неожиданной сабельной остротой, но, наверное, только показалось — Ожье оставался всё таким же сонным и расслабленным.       Роланд честно пытался разговорить Астольфо. Он помнил, что сказала медсестра у входа, а потом ещё и Мелисса, которая в тот день дежурила: полицейские ушли ни с чем. Он решил, что сможет помочь — ведь мальчик ему доверяет! Но стоило ему, пусть даже издалека и осторожно, завести разговор на тему того, что происходило в особняке Гранатумов, а потом и в доме в Монтрё, как Астольфо замыкался, его руки бессознательно тянулись к меткам, глаза делались такими пустыми и страшными, словно он сейчас был не здесь.       Однажды ночью, разбудив его от очередного кошмара и включив ночник, Роланд спросил: «Может, если расскажешь мне, что видишь во сне, кошмар уйдёт?».       Астольфо в ответ посмотрел с таким страхом, что Роланду показалось — он в одночасье разрушил всё то хрупкое доверие, что выстраивал в течение этих недель — а потом вдруг резко ответил: «Я никогда тебе этого не расскажу».       — Нет, — неохотно ответил Роланд. — Он ничего не говорит.       — М-м-м. Бедное дитя. Не представляю, как он будет жить дальше с такими воспоминаниями… — Ожье покачал головой, и у Роланда вдруг вспыхнуло перед глазами воспоминание: Мелисса рассказывает о визите инспекторов к Астольфо.       «Один — высокий такой, чернявый, сердитый с виду — прямо кричал на него. Говорит, ты не хочешь, что ли, чтобы убийц твоей семьи наказали?! Всю твою семью убили, а ты молчишь?! А второй — тот посимпатичнее, молчал, вроде как жалел даже… И вот как они ушли — так Астольфо ножницами и попытался… Откуда только их взял?!»       «Как он будет жить дальше с такими воспоминаниями…»       Он сам не заметил как, но уже держал Ожье за отвороты пиджака, подтащив его к себе:       — Это ты?! Это ты подсунул ему ножницы?!       Откуда-то сзади злорадно захохотала Бриджит:       — Врежь ему, красавчик, врежь! — заорала она.       Ожье не сделал ни единой попытки вырваться, выражение его лица не изменилось, взгляд светлых, как вода в горном ручье, глаз оставался таким же прохладным.       — Понятия не имею, о чём ты, — сказал он и улыбнулся. Роланд встряхнул его, но тут сзади донёсся резкий, как крик хищной птицы, голос:       — Что тут происходит?!       Отпустив Ожье, который принялся как-то по-кошачьи отряхиваться и поправлять одежду, Роланд повернулся и увидел высокого широкоплечего мужчину в тёмном костюме. Короткие кудрявые волосы и лицо, напоминающее об изображениях дьявола — он соответствовал описанию Мелиссы. Это он кричал на Астольфо.       — Тот самый Фортис, — услужливо подсказал Ожье из-за плеча Роланда.       — Да хоть сам апостол, мать его, Пётр! — рявкнул чернявый. — Ты пришёл показания давать?       — Нет, но…       — Тогда какого чёрта патрульный делает в Уголовной полиции?! Мешаешь моим инспекторам работать, нападаешь на них?!       — Не было никакого нападения, бригадир Гано, — Ожье вклинился между ними. — Лёгкое недопонимание, я всё улажу… Присмотри пока за моей подружкой Бриджит. Идём, Фортис.       Гано провожал их насмешливым взглядом, который ощущался почти физически.       В коридоре Роланд сбросил руку Ожье, который чуть ли не тащил его за рукав:       — Что вообще…       — Тише. Пойдём проветримся. Не обращай внимания на Гано — он… темпераментный, — и Ожье ухмыльнулся какой-то одному ему понятной шутке.       Спускаясь вслед за ним по широкой лестнице, Роланд приходил к выводам, которые тут же сбивчиво и яростно высказывал.       Свидетель сбежал? Документы потерялись? Это халатность, если не что-то похуже. Что, если сговор? Что, если в дело замешана банда? Влиятельная банда со связями в полиции! И если вспомнить, как быстро бандиты убрались, едва в полицию поступил звонок с наводкой на дом в Монтрё, то дело становится ещё подозрительнее!       И кто лучше всего подходит на роль людей, помогающих банде, если не…       Они вышли из арки, окунувшись в уличный шум — шуршали шины машин, гудел пароход с Сены, зазвенел велосипедный звонок — и Ожье повернулся к Роланду всё с той же ленивой улыбкой:       — Не хотелось бы цитировать мою убийственную подружку Бриджит, но — где твои доказательства? Грязной обезьяной обзывать не буду, ты довольно… чистенький.       Он даже не отрицает! Роланд уставился на него, сжимая и разжимая кулаки. Парадокс, но вместо гнева он всё больше чувствовал растерянность. Что делать дальше? Ударить его? Пойти к его начальству — к кому, к бригадиру Гано?! Выше, к комиссару? Да, наверное, можно так и сделать, но...       — В этом деле, — сказал Ожье, подходя ближе и доверительно понижая голос, — вообще много странностей, например баллистическая экспертиза — мне довелось на неё взглянуть до того, как документы пропали — пришла к интересным выводам по поводу положения тел двоих ценных свидетелей. Кажется, в них стреляли чуть ли не в упор… Странные раны для перестрелки.       По позвоночнику пробежал холодок. Роланд уставился в глаза Ожье, тот посмотрел в ответ так отрешённо и незаинтересованно, будто самым его большим желанием было прямо сейчас лечь где-нибудь поспать, а вовсе не ворошить кровавые тайны.       — И этот мальчик ещё. Бедняга, — Ожье снял невидимую пушинку с форменной куртки Роланда и улыбнулся. — Что, если он жив только потому, что так ничего и не сказал?       — Что?! Ты угрожаешь ребёнку?! — Роланд отступил на шаг. Теперь он ни на йоту не верил в этот образ — сонный, ленивый, вялый; в памяти всплыло то, как мгновенно Ожье увернулся от острого каблука, нацеленного ему в лодыжку.       — Я?! — в голосе зазвучало искреннее изумление. — Да я ведь просто гипотетически говорю! Господь с тобой, Роланд Фортис! — Ожье попытался похлопать его по плечу, но Роланд оттолкнул его руку.       Ожье перестал улыбаться и посмотрел на него в упор. Он больше не казался расслабленным и томным.       — Я всего лишь говорю — расставь приоритеты. Оцени силы здраво. Ты привязался к мальчику? Вот и займись мальчиком. Дружеский совет.       — Ты мне не друг, — бросил Роланд, отпихнул его от себя и быстро зашагал прочь вдоль набережной.       — Да?! А мне показалось, тут промелькнула какая-то искра! — крикнул вслед Ожье, но Роланд даже не обернулся.       

***

      Конечно, он обо всём рассказал Оливье, и они потом полночи просидели в кабаке, споря до хрипоты о том, что всё-таки на самом деле произошло и что теперь делать. Оливье, жестикулируя рукой с зажатой в ней сигаретой, утверждал, что не верит ни в какого влиятельного преступника и прогнившую насквозь полицию; Роланд же отказывался верить в простую халатность. Вокруг сменялись компании, люди приходили и уходили, смеялись женщины, играла музыка, но веселье шло только на фоне — им двоим было не до того: склонившись друг к другу, они тихо и мрачно шептались, оглядываясь по сторонам. В какой-то момент едва не поругались — Роланд сказал: «Ты мне не веришь и не хочешь мне помочь!», Оливье ответил: «Может, святой Роланд тогда конкретный план предложит вместо пустой болтовни о том, как надо ломать систему?!», и они уже начали злобно смотреть друг на друга, но потом Роланд отвёл взгляд.       — Прости, — сказал он, — я на самом деле злюсь не на тебя, а на свою беспомощность. Я как будто в стену бьюсь и не вижу выхода. Если мы поднимем шум, то подставим Бушердона, а может, подвергнем опасности Астольфо. А ничего не делать неправильно…       Оливье глубоко вздохнул и откинулся на спинку стула, раздавил очередную сигарету в пепельнице, уже полной окурков.       — Ну почему «ничего». Ты же заботишься о мальчике. Для тебя, наверное, в этом и ответ…       И тут Роланд понял, что надо делать. Как будто луч солнца озарил полутёмный прокуренный кабак.       — Ты гений, Оливье! Хвала Господу за твой светлый ум! — воскликнул он, хватая друга за руку обеими своими.       Он не стал рассказывать, какая идея пришла ему в голову: решил, что и так станет понятно потом, если — когда! — всё получится. Как жаль, что не додумался раньше! Хотя раньше ещё была надежда на то, что откликнется дальняя родня Астольфо, но теперь, когда физически мальчик выздоровел, уже пошла речь о том, что его придётся поместить в приют хотя бы на время. Роланд считал, что в приюте ему не место — ну кому там будет до него дело? Кто будет утешать его после кошмаров, кто будет беречь его исстрадавшуюся душу? А другие дети, более жёсткие, видавшие виды, ещё и задразнят хрупкого, миловидного, домашнего мальчика!       Он решил, что выбросит из головы всё, что связано с расследованием, и займётся тем, на что сможет повлиять, поэтому в следующий же выходной сел на поезд до Руана, а потом на попутной машине доехал до фермы родителей.       Пока ехал — смотрел в окно на зелёные луга, на тучных сонных коров, флегматично провожающих машину взглядами, и всё больше утверждался в мысли, что прав. Город, со всей его суетой, машинами, огромными домами, стройками, толпами людей, — давит сам по себе. В деревне человек ближе к Богу. В деревне, под присмотром любящей и заботливой семьи, Астольфо будет гораздо лучше.       Осталось только убедить любящую и заботливую семью, в которой уже есть двое маленьких детей, взять к себе третьего — да ещё с таким багажом из прошлого.       Он появился в родительском доме в обеденный час и вызвал немалый переполох, потому что никого о своём приезде не предупредил. Братья радостно вопили и висли у него на шее, мама одновременно радовалась и возмущалась, что он не позвонил заранее, и она не приготовила его любимый пирог, а отец усмехался, сидя во главе стола, и отвечал добродушным ворчанием на все призывы «сделать что-нибудь с этим охламоном». Потом Роланда усадили обедать вместе со всеми, и право же, мама абсолютно зря переживала насчёт пирога, потому что на столе было и рагу из говядины с овощами под сметаной, и салат с ветчиной, и фаршированные яблоки — чего тут ещё желать?!       Прошло немало времени, прежде чем Натаниэля и Пьера отправили на веранду рассматривать книжку с картинками, так, чтобы их было видно в окно гостиной, а Роланд смог наконец рассказать, зачем приехал. Отец достал из шкафа бутылку шипучего сидра, разлил по бокалам, и родители устроились на диване, а Роланд принялся расхаживать по комнате, залитой тёплыми лучами послеполуденного солнца, и рассказывать печальную историю Астольфо. Он избавил родителей от кровавых и страшных подробностей; рассказал только, что мальчик лишился семьи, сильно пострадал, и теперь остался без единого родного человека рядом; описал то, как сам привязался к нему, как считает его своей ответственностью и как не может теперь оставить его на произвол судьбы.       — И я подумал: может, мы могли бы взять его в семью? Даже не так, — Роланд взъерошил собственные волосы и уставился на каминную полку, накрытую кружевной салфеткой, на которой выставлены были семейные фотографии бабушек, дедушек, тётушек, племянников и прочих. — Я прошу вас взять его к нам семью.       Он развернулся к родителям, пытаясь понять, как они отнесутся к его словам. Мама хмурилась, отец перестал улыбаться, его веснушчатое, загрубевшее от солнца лицо вместо привычной улыбки теперь выражало скорбь.       — Ну, два мальца или три мальца — разница не такая большая? — неуверенно пробормотал он, косясь на маму.       — Фортис! — сказала мама особенным голосом, и оба Фортиса непроизвольно выпрямились и припомнили все свои грехи за последние полгода. — Я уважаю твои мнения, но ты не думаешь, что тут решать мне?       — Конечно, тебе, милая, — виновато ответил отец.       — Я буду присылать деньги… — вмешался было Роланд, но мама подняла глаза — такие же зелёные, как у него самого — и он прикусил язык.       — Спасибо, дорогой мой сын, но кто сказал, что дело в деньгах? — отчеканила мадам Фортис. — Мы, хвала Господу, ни в чём не нуждаемся и можем прокормить ещё одного ребёнка, если Господь нам его пошлёт.       Она замолчала, глядя на свои руки, сложенные на коленях. Роланд тоже посмотрел на них: грубоватые, загорелые, с широкими ладонями. Мама красивая женщина, но хрупкой её не назвать, она сильная, крепко стоит на ногах, никому не даст спуска. Стоит ей поднять голову — вот как она это только что сделала — и посмотреть своими большими глазами, задрав подбородок и слегка прищурившись, как люди сразу понимали, кого тут стоит слушаться. Действовало на всех без исключения.       Конечно, дело было не в деньгах. Роланд знал её и понимал, о чём она сейчас думает. Это ведь она научила его каждый вечер строго спрашивать у собственной совести, жил ли он по заветам Божьим? Сделал ли всё, что должен был сделать?       Она сейчас спрашивала у себя, достанет ли ей сил, чтобы нести ответственность за мальчика. Ведь это она будет его воспитывать. Отец обожает детей и часто с ними возится, и со своими, и с чужими, но отец занимается делами фермы, а ещё его в любой момент могут дёрнуть на вызов, если у кого-нибудь заболеет животное: он лучший ветеринар во всей округе.       Отец тоже это понимал и молчал, поглядывая то на жену, то на сына.       Наконец она снова подняла взгляд и строго спросила:       — Какой он?       Роланд удержал радостную улыбку. Мама пока не согласилась, но что-то подсказывало ему, что она не откажет.       — Он… тихий. Но упрямый! Если что-то не получается, то будет пытаться снова и снова. — Роланд невольно улыбнулся: вспомнил, как Астольфо не смог с первого раза передёрнуть тугой пистолетный затвор и вдобавок прищемил кожу на ладони, но даже слушать не стал никаких «Ой, тебе больно? Давай что-нибудь холодное приложим?», а нахмурился, прикусил губу и с третьего раза всё-таки поставил затвор на задвижку. — Иногда рассуждает совсем как взрослый, а иногда кажется совсем ребёнком. Не любит, чтобы его считали малышом. Любит приключенческие книжки...       Роланд остановился и вздохнул. Наверное, главным было не это, а то, насколько Астольфо пострадал, но ему парадоксально не хотелось рассказывать о нём только как о жертве. Не хотелось, чтобы главным было то, что с ним сделали отвратительные преступники. Но об этом тоже нужно было сказать.       — Он… плохо спит. Ему снятся кошмары, и он так кричит, что слышно даже в соседних палатах. Он боится выходить на улицу, всё время оглядывается по сторонам и вздрагивает от резких звуков. Мало говорит. Не рассказывает ни о своей семье, ни о том, что с ним произошло. И не улыбается, — закончил Роланд и вытер слезу, побежавшую по щеке. Отец отвернулся и тоже поднял руку к глазам, а вот мама только кивнула, будто принимая его слова к сведению.       — Я ничего не обещаю. Но если можно — привози его сюда. Мы познакомимся, поговорим. Я посмотрю на него, он посмотрит на нас. А там видно будет.       — Мама!!       Роланд бросился к ней, подхватил на руки и закружил, потом расцеловал в обе щёки.       — Медведь, — сказала мама, с достоинством поправляя причёску, когда он её отпустил. — Я ничего тебе не обещала, — повторила она, но Роланд думал: да как она сможет отказаться от Астольфо, когда его увидит?! Она полюбит его с первого взгляда! Про отца и говорить нечего: его крупный, физически сильный отец с щемящей нежностью относился ко всем, кто не отличался такой статью, будто считал, что уже по самой своей природе должен защищать и оберегать всех, кто меньше и слабее него.       Роланд в тот же день поехал обратно, не забыв заглянуть в кондитерскую в Руане и купить там знаменитые макаруны. Одну коробочку он подсунул знакомой дежурной на входе и наконец-то увидел на её тонких сухих губах лёгкую улыбку.       — Что это должно значить? — спросила она почти кокетливо, принимая подарок.       — Что я очень рад вас снова видеть! — искренне ответил он, широко улыбаясь, а потом побежал по лестнице наверх, перепрыгивая через ступеньки.       Астольфо читал при свете настольной лампы под зелёным абажуром. Повязку с его шеи сняли, на месте раны теперь остались только тонкие розовые полоски, пересекавшие шрам в виде лилии, который Астольфо обычно старался прикрыть. Вот и сейчас, при виде Роланда, он почти автоматическим движением потянул ворот больничной пижамы. Роланд не понимал, что для него в этом, но спрашивать боялся — на всё, что связано с похищением, Астольфо реагировал болезненно.       — Привет-привет! — он улыбнулся ему и сел рядом, поставил на ночной столик коробку с пирожными: — Это передашь Мелиссе завтра в её смену, хорошо? Скажи, что от меня! А это… — и он открыл вторую коробку. — Для нас с тобой!       Он жестом фокусника извлёк из сумки термос с чаем.       — Это чай от моей мамы. Очень вкусный! И лучшие макаруны из Руана. Попробуй!       Он знал, что Астольфо ест без аппетита, но всё равно пытался принести ему что-нибудь вкусненькое. Астольфо вежливо взял пирожное и чай — он вообще никогда не отказывался, только видно было, что ест без удовольствия. Но Роланд не терял надежды.       — Послушай… — начал он, осторожно собирая крошки с простыни. — Как ты насчёт того, чтобы съездить в гости к моим родителям? Нам, конечно, придётся взять с собой мадам Ламбер, — упомянул он соцработницу, — но это же ничего?       Астольфо внимательно посмотрел на него, потом опустил длинные ресницы.       — Ты хочешь, чтобы твои родители взяли меня к себе? — тихо спросил он.       Конечно, он сразу понял, что в гости его зовут не просто так. Он быстро соображает. Роланд почувствовал такой прилив гордости, будто Астольфо уже был его братом. Он мгновение поколебался — что сказать? Мама ещё не приняла окончательного решения, хотя он практически не сомневался в благополучном исходе.       — А ты хочешь? — осторожно переспросил он.       Астольфо отставил в сторону стакан от термоса, снова потянул ворот пижамы повыше, не поднимая взгляд.       — Какие они?       — О! Мой папа — самый добрый человек на свете. А мама — самая заботливая… — он с воодушевлением принялся расписывать достоинства своих родителей, не забыв и про братцев. Упомянул и ферму, и лошадей, и море цветов, и зелёные поля, и говорил до тех пор, пока Астольфо не поднял на него полные слёз глаза. Тогда Роланд осёкся и замолчал.       Астольфо явно сдерживался при нём: не плакал, старался вести себя как взрослый. Ночью, когда он просыпался от кошмаров и задыхался от рыданий, эта маска слетала, но днём он пытался держать марку, и Роланду ужасно хотелось сказать ему, что не нужно этого делать, что плакать нормально… Но как объяснишь это десятилетнему мальчику, чтобы не ранить его гордость ещё больше? И вот теперь Астольфо смотрел на него блестящими влажными глазами, и Роланд протянул к нему руку, чтобы вытереть слезу, а Астольфо вдруг бросился к нему на шею и разрыдался так отчаянно, словно всё это время изо всех сил сдерживался и только сейчас наконец дал себе волю.       — Они хорошие? — спрашивал он, всхлипывая совсем по-детски. — Они добрые, скажи, они добрые?! Они возьмут меня к себе?!       Роланд сжал хрупкую фигурку в объятиях, как будто хотел оградить от всего плохого, что только есть на свете, прижался губами к его макушке. Только бы самому не заплакать и не напугать его!       — Да, — шептал он, укачивая его в объятиях. — Да, они самые лучшие, всё будет хорошо, ты будешь моим маленьким братцем… Я буду приезжать на все выходные! Всё будет хорошо, Астольфо, всё будет хорошо…