С двенадцати до пяти

Разочарование — первая вещь, которой учится любой автор. Разочарование в людях, в своем творчестве, в самом себе — у этого чувства множество названий, но суть его одна и та же, язвительная и беспощадная. Мастер скомкал лист бумаги, исчерканный неудачными абзацами, и отбросил его в сторону. Еще одна искра для негаснущего камина, осколок личности, сожженный в порыве отчаяния и презрения, виток истории, которому не суждено родиться. Вино пролилось из бокала, пачкая бумагу, и только тогда мастер заметил, как дрожат его руки. — Пожалуй, вам достаточно возлияний на сегодня, — раздался мягкий голос за его спиной, и рука в черной перчатке отставила подальше сперва бокал, а затем бутылку. — Трезвый ум не способен вынести того, что я хочу написать, — ответил мастер и обернулся. Его слова звучали с большой претензией, будто к концу ночи из-под его пера планировал выйти эпохальный труд, однако мастер искренне верил в ценность и в то же время огромную опасность будущего романа. — Пьянеть можно не только из-за вина, — ответил Воланд и, склонившись над мастером, поцеловал того в висок. Губы медленно скользнули по чувствительному уху, перешли к скуле, щеке, гладковыбритому подбородку, задержавшись около острого выступа нижней челюсти. По спине мастера пробежались мурашки, и внутренности затопила волна мучительного жара, мгновенно смешавшись с алкоголем. — Сразу переходите к делу? — мастер взглянул на Воланда снизу вверх, высматривая на дьявольски красивом лице намек на то, что это лишь игра, очередная вольная шутка от заграничного профессора. — Как и всегда, — улыбнулся Воланд. — Никаких полумер, мой дорогой писатель. Его пальцы коснулись нежной кожи шеи, задели дрогнувший кадык, перешли к укромной ложбинке между ключицами, и только тогда мастер наконец опомнился. — Довольно, герр профессор, — произнес он, чувствуя, как неловко звучит в интимной обстановке подобное официальное обращение. Здесь требовалось нечто более мягкое и ласкающее слух, однако подходящее слово никак не шло мастеру на ум. — Иначе я не ручаюсь за последствия вашего успешного соблазнения. — Какой изящный выбор слов, — рассмеялся Воланд, и этот тихий урчащий звук глубоко резонировал с чем-то в душе мастера. — Одновременно комплимент и попытка снять с себя ответственность, в которой всё же проглядывает желание продолжить. Мастер ничего не сказал в ответ, лишь протянул руки к Воланду и обхватил ладонями его лицо, притягивая к себе для поцелуя. Противоречия раздирали нутро, искреннее намерение отказаться от приглашения и жажда забрать всё предложенное спутывались в единый ком эмоций, и влияния алкоголя на самом деле здесь было не так уж много. Мастер горячо выдохнул в губы Воланда, еще несколько секунд смакуя воспоминания об их вкусе. Это было что-то терпкое и горчащее на языке, словно первый глоток вина после долгого перерыва, однако, увы, никакая поэтичность описаний не могла передать настоящую суть: мастер чувствовал себя ужасно голодным до прикосновений и поцелуев. Возможность касаться Воланда, быть рядом с ним, наслаждаться его вниманием казалась случайной поблажкой, скоротечным разрешением творить любую вольность, пока роман не будет дописан и представлен требовательному читательскому взгляду. Искренность в обмен на искренность, вот что в этом видел мастер, еженощно (с двенадцати до пяти, как по расписанию) обнажавший перед собственным дьяволом душу на испачканных чернилами страницах. Что видел в этом Воланд, оставалось скрыто от людских глаз и не поддавалось осознанию. Изогнутые уголки губ, смешливые морщинки около глаз, выбившаяся из идеальной прически прядь — как много это могло бы сказать о человеке, но был ли Воланд настоящим человеком? Не фантомом, игрой лунного света на стекле бокала, призраком в ночи, что исчезнет на рассвете, но полным страсти и огня любовником? Мягкие теплые губы вновь принялись изучать лицо мастера, не оставляя без внимания ни сантиметра кожи. Воланд прекрасно знал, как и куда стоило надавить, как сделать своего человека податливым и послушным, как вывести эту историю на новый уровень, оставаясь при этом в прежних рамках. Мастер выбросил из головы лишние мысли, отдаваясь на волю прикосновений, позволил увлечь себя на узкий диван, не мешал целовать везде, где его дьяволу бы этого хотелось. Образы накладывались друг на друга, рога высились на высоком лбу, и тени плясали на стенах в загадочном неповторимом танце. — Вы продолжаете грезить вслух, — сказал Воланд, а его пальцы скользнули под расстегнутую рубашку. Мастер тихо охнул, ощущая разбегающиеся по телу искры. — Рассуждаете о романе, забыв того, кто с вами рядом. Но, знаете, я восхищен вашей преданностью делу. Пальцы потерли чувствительный сосок, вызывая новый вздох, и двинулись вниз, старательно всё исследуя. Короткие ногти царапнули по животу, ладонь надавила на напряженный член, обхватывая горячую плоть сквозь ткань белья, и мастер понял, что через секунду ему не позволят больше сказать ни слова. — Я ведь пьян, — ответил он, задыхаясь от переполнявших нутро эмоций, и заглянул Воланду в глаза. Между строк угадывалось так много: жажда, упрямство в действиях и мыслях, намерение стоять на своем и в то же время — очевидное признание. Имена горели на губах, но мастер не смел упоминать их всуе. — Пьян вами, профессор. Мне позволено грезить. Воланд улыбнулся. Изысканная вязь слов доставляла ему неповторимое удовольствие, даже большее, чем плотская близость и прикосновение кожи к коже. Он мог одновременно читать мастера и видеть его, осязать, внимать ему, мог погрузиться в него так глубоко, как способен сделать только самый преданный читатель. — Мне нравится, как ловко вы находите ответ на любое мое предложение. Ваш язык восхитителен, — Воланд склонился над мастером, прижимаясь ртом ко рту, будто пытаясь на примере показать, насколько именно хорош язык, и двусмысленность слов здесь играла ему на руку. — Восхитителен, восхитителен, — повторил он, на мгновение отстраняясь, чтобы дать мастеру вздохнуть. Звук нового поцелуя утонул в треске догорающих дров в камине. Рука Воланда уже успела забраться под белье, поглаживая член мастера, и шум крови в ушах казался оглушительным. Они не стали заходить слишком далеко, оставляя лучшее воображению, но даже так мастер едва мог связно думать. Пальцы, ласкавшие его, не давали сосредоточиться ни на чем другом, заставляли фокусировать всё внимание на безраздельном удовольствии, в котором тонуло и плавилось тело. Огонь этот был везде, охватывал диван, книги на полу, потолок и стены, отблески слепили глаза, искры дрожали в воздухе, и марево пожара, горевшего внутри и снаружи, оставляло мастера дрожать и задыхаться. А в центре пылающей бури возвышался дьявол — других слов для Воланда мастер подобрать не мог, выгибаясь в оргазме под его прикосновениями. Дьявол, сущий дьявол, кричало что-то внутри него и требовало немедленно обратиться в бегство. Мастер закрыл глаза, позволяя себе пережить последние судороги наслаждения, а когда открыл их, то всё опять вернулось на круги своя, без пожаров, рогов и чернеющих перьев. Воланд неторопливо вытер испачканную руку о платок и улыбнулся. — Часы бьют пять, — его губы, мгновение назад обжигавшие поцелуями, теперь казались так далеко, что мастер за всю жизнь не сумел бы до них дотянуться. — Луне пора уступить место солнцу. Но, помните, — тут Воланд сделал паузу, и в сердце мастера на мгновение поселилась отчаянная надежда, — помните, мой дорогой писатель, луна остается на небе даже днем.