Шеллья из общежития

Вообще, в этом мире бартера и полунатурального хозяйства рабочие специальности значительно популярнее тех, которые требуют большого объёма теоретических знаний. Но не в нашем колледже. Зато руководитель практического машиностроения, в отличие от перегруженных преподавателей в других местах, превратился в настоящего мыслителя с функцией "умеет работать руками". Я это научился использовать. Во-первых, он так увлекается объяснением конкретного процесса, что выполняет почти всю работу сам, а руки у него, надо сказать, золотые. Во-вторых, у него полно свободного времени. В-третьих, он собрал коллекцию станков и инструментов, с помощью которых можно сделать практически всё, что угодно. Однако, на прошлом занятии, пока он возился с интересным проектом одного слесаря, я выяснил, что возможности его мастерской всё же ограничены. Я не смог найти подходящих по размеру алмазных инструментов для точной обработки конических поверхностей. Можно было изготовить нужной формы и размера конус из относительно твёрдой стали с помощью обычного токарного станка, но для своего проекта я взял сверхтвëрдую сталь. Хром, ванадий и азот в составе, кроме обычного углерода, превратили простенькие детальки в монстра, не поддающегося обработке. То есть грубую форму с припуском для дальнейшей работы, в конце концов, мне удалось придать, но дальше дело не пошло – резцы и фрезы сгорали раньше, чем на этой стали появлялись царапины. Поэтому в мастерскую я бежал рысцой, чтобы успеть первым. Моя тележка бренчала, зато лёгкая одышка избавила меня от тревоги и лишних мыслей. Преподаватель долго разглядывал матовые конусы со следами грубой обработки, потом покивал с умным видом и спросил совсем о другом: – Так ты решил отказаться от системы блоков для ускорения? – Да, она вынудила бы отказаться и от компактности или поменять форму изделия. – Ну можно было бы приделать ручки или вообще соорудить лафет... – Нет, там весь смысл в компактности и возможности использовать индивидуально. Преподаватель изобразил мудрую мину и стал разглядывать меня мутным взглядом. Потом снова спросил: – И выход?.. – Я использовал сверхмощную оружейную пружину. А Маннер обещал соорудить механизм зарядки. У той пружины усилие больше тонны. – Ахах. Это та самая? У которой ход короткий. И как ты решил осуществить передачу импульса? – С помощью шарика и графитной смазки. И обработки внутренней поверхности цилиндра. – Теоретически неплохо. Но импульс шарика будет частично съеден деформацией... – Я учёл это. Отчасти поэтому мне нужен ваш совет... – Глаза преподавателя загорелись, и я чуть было не потëр руки, потому что уже выучил его реакции на происходящее. Технологические задачки заменяли ему алкоголь. – Шарик из платиново-иридиевого сплава. Почти не деформируется. Масса почти в два раза больше массы наконечника. Поэтому передача импульса будет с высоким КПД производиться... Да... У меня проблема в другом: сталь слишком жëсткая для обработки. Твёрдая и вязкая. А мне очень точно нужно обработать остриë... – Ага. А какой угол ты выбрал? – Тридцать семь и двадцать две. – Уверен? – Да, я не зря в олимпиаде по стереохимии участвовал. – Ну верю. Но это даже не проблема, – он снова отстранённо посмотрел куда-то в потолок, – метод притирки трёх деталей. – Э... Ну формально... Могу представить... Он встал. – Пойдём, покажу. Орун, ты, конечно, умный и деятельный. Но иногда надо быть просто упёртым. Видел мою коллекцию каменных топоров? Преподаватель усмехнулся. Я тоже. Его периодически можно было застать с тряпочкой в руках, натирающего кусок гранита. Ни разу я не видел, чтобы камень, который он шоркал мелким песочком, становился похожим на топор, но коллекция иногда пополнялась новым блестящим изделием. Подойдя к допотопному токарному станку, преподаватель стал крутить ручки настройки, которые смещали ось станины относительно оси шпинделя вбок. – А, – я догадался, что он имел в виду, – один наконечник здесь, другой здесь, и они друг друга сами обрабатывают? – Ну вот сам и продолжай. Я же говорю, что это просто. Только три детали по очереди с постепенным увеличением качества обработки. Можешь обычный песочек в качестве абразива использовать. Обычно я не люблю нудную однообразную работу, но в этот раз, почуяв близость завершения проекта, не заметил, как пролетели четыре часа. Детали приходилось периодически менять местами и охлаждать, но они, по крайней мере, стали походить на те наконечники, которые я видел в воображении. Во время очередной смены конусов меня окликнул Маннер, про существование которого я на время забыл: – Эй, Орун, тебя девушка кличет. Он крутил на пальце ужасающего вида зубчатое колесо, которое стрельнуло светом прямо мне в глаза. Я поморщился. – Какая девушка? – Как какая? Твоя девушка. Маннер потерял ко мне интерес, потому что заметил какую-то воображаемую царапину на идеальной поверхности колеса и принялся тереть его замшевой тряпочкой. Вообще, у него золотые руки, но его способность полностью погружаться в работу делает его асоциальным. Странно, что он запомнил, кто такая Ригнья. Она ждала меня в зале испытательного стенда и с опаской разглядывала лампочки и переключатели, старательно пряча руки за спиной. Зная о еë неуклюжести в быту, я как-то рассказал о несчастных случаях на производстве, и Ригнья старалась вообще не заходить ко мне в мастерские. – Орун! – она подбежала ко мне и повисла на шее. – Ты обещал пойти на игру! – А! Я заработался. Прости. Пойдём тогда. Я ещё переодеться хочу. Уже сидя в игровом зале, я осознал, что так толком и не поел за целый день. Кстати, из-за Ригньи. До начала игры я развлекался, представляя поочерëдно сытный ужин и наказание, которое должна понести моя девушка. Ужин побеждал, потому что я прекрасно осознавал, что второй вариант снова отвлечёт меня от приëма пищи. В конце концов я решил, что как бы Ригнья не сопротивлялась, ей придётся сегодня пойти со мной в коттедж. Потом на площадку вышли команды. Наши поприветствовали соперников, потом девочки разошлись на позиции. Я вспомнил, как учил правила "мяч-доска" после того, как снова научился ходить, и как тогда одновременно болели поясница и мозг. Ходить я, кстати, научился быстрее. Ригнья стояла, как обычно, в последней линии обороны. На неё было приятно смотреть. На неё всегда приятно смотреть, но, совершая какую-то сложную физическую работу, она преображается. В повседневных делах Ригнья часто бывает неуклюжей, говорит невпопад, краснеет и заикается, но в танцах или на игровой площадке она совершенна. Соперницы начинали первыми. Рослая и подвижная нападающая сделала финт, приняв мяч от пухлой полузащитницы, и неожиданно бросила его с дальней дистанции. Первая наша защитница промахнулась, зато Ригнья снесла мяч ударом нагайки. Упругий диск мяча впечатался в стену над головами болельщиков и, шурша, съехал вниз. Раньше меня смешила форма мяча. А когда я пытался сам его метать в цель – бесила. Но понаблюдав за играми, я зауважал нападающих и полузащитников. Диск мяча при малейшем отклонении от вертикальной плоскости при отскоке начинал вырисовывать спирали в воздухе, и предсказать его траекторию было почти невозможно, однако наши девочки справлялись. Средняя линия удачно распасовывала, но у нападающих не ладилось с дальними бросками, поэтому достаточно долго доски соперниц не опрокидывались. Эти доски, в отличие от запутанных правил, сложных в управлении нагаек и борзого плоского мяча, были понятны: мяч попадал с определённой силой – доска опрокидывалась. Первыми нашу доску опрокинули соперницы. Видимо, та, которая совершила первую попытку, специализировалась на дальних бросках, потому что они стали применять похожую комбинацию: вторая нападающая пыталась прорваться вперёд, связывая полузащитниц, а потом пасовала назад, первая девушка пристрелялась, и к перерыву соперницы вели четыре два. Я с интересом наблюдал за тем, как тренер – пожилая и очень активная профессор Дамаяна, которая кроме физкультуры преподавала химсинтез и минералогию, – пыталась разъяснить нашим тактику. Она была очень маленького роста, поэтому девочки, в основном рослые, наклонялись к ней, в результате трикотажные шортики обтягивали выпуклые спортивные ягодицы. Зрелище было завораживающим, и я запомнил только резкую фразу профессора, которую она произнесла, когда судья уже вызывал девочек на площадку: – Вяжите в центре и не бросайте. Шеллья, делай проход! Имя Шеллья вывело меня из ягодичной медитации, но кто из них Шеллья, я так и не понял, видимо, одна из нападающих. Второй тайм сразу принёс нашим балл, полузащитницы протаранили центр соперниц, а бросок высокой девочки с рыжими кудрями, убранными в хвостик, опрокинул доску. Потом наши откатились и нападающие перешли в оборону. Девочки полузащитницы выталкивали руками нападающих вверх, когда соперницы бросали мяч для перехвата, а потом снова таранили центр плотной массой. Счёт поменялся: шесть-пять в нашу пользу. Соперницы атаковали очень жëстко, сбили одну из нападающих, но вторая воспользовалась сумятицей, подхватила мяч, сделала пас на Ригнью и рванулась вперëд. Ригнья послала кручëный, прямо такой, из-за которых у меня ломался мозг. Мяч отскочил под углом и, описав сложную спираль, какую-то асимптоту, влетел в зону соперниц, пересекая траекторию движения нападающей. Та, пользуясь правилом одного касания в зоне соперника, ладонью вдавила мяч прямо в доску. Какой-то двигательный гений. Описать это невозможно, но зрелище потрясающее – мгновение совершенства. Девочки шумно радовались победе, тренеры что-то обсуждали – вроде то, что соперницы выросли, мол, ещё годик, и нам будет совсем хреново. Учитывая, что наша женская команда – лидер дивизиона, это весьма высокая оценка. – Орун. Ура, ура, пошли в общежитие, – ко мне подбежала Ригнья. – Нет уж. Я есть хочу. Я из-за тебя целый день не ел. Кстати, поздравляю с победой. Заодно я и тебя хорошо покормлю... – Эй, мне помыться надо!... – У меня помоешься. – А, точно, ты в коттедже живёшь... Я узнал голос. Девочка, которая подошла к нам, была та самая, которая вчера работала арбитром в споре многомужниц и однолюбок. Яркие губы и пресс, вызывающий зависть. – Вот, знакомьтесь, – улыбнулась Ригнья, – Шеллья, это Орун. Орун, это Шеллья. В результате в коттедж мы пришли втроëм. Шеллья помогла мне конвоировать мою девушку, которая упиралась и предпринимала попытки сбежать. И если раньше я не настаивал, предоставляя право Ригнье самой решать, как сходить с ума, сейчас я был глух к еë протестам, ибо хотел есть. Точнее жрать. Поэтому в коттедже сразу направился на кухню, просто ткнув девушкам пальцем в направлении ванны. Честно, если бы не голод, я бы задумался о том, чтобы немного понаблюдать за Ригньей в душе. В общежитии в принципе не было такой возможности, а тут она у меня. Но основной инстинкт – желание наконец-то поесть – пересилил. Кое-как покрошив помидоры и сыр, я засыпал их специями и полил маслом. Порезал хлеб. Девушки всё не шли. Я поставил сковороду на плиту. Подождал, пока она нагреется, и полил маслом. Девушки не шли. Тогда я приготовил гигантскую порцию для себя любимого и съел прямо со сковородки. Девушки не шли. Помыв сковородку, я поставил еë на минимальный огонь просушиться и пошёл посмотреть, чем так долго занимаются Ригнья и Шеллья. Они болтали. Сидели в ванне с пеной и лениво обсуждали игру. - А, Орун, мы сейчас выйдем. Шеллья радостно помахала растопыренными пальцами. От этого пена уплыла от девушки, и я увидел её грудь. Эти последовательницы Синьи почти все эксгибиционистки. Возможно, на их представления о Синье влияют многочисленные изображения, сохранившиеся от прошлой эпохи. Синья знала, как управлять телом, мимикой, умела работать на публику и не стеснялась выставить напоказ свои прелести. Она могла бы быть прекрасной парой для Кирана – соблазнительная тонкая красотка с лукавым взглядом и безупречный блондинчик-атлет, но их взгляды слишком уж были разнонаправленными. По-пародийному разнонаправленными. Киран хотел брать всё лучшее себе, остальные, мол, просто должны следовать его примеру, Синья же копалась в ошмётках старой культуры, чтобы выудить оттуда смысл жизни и подарить его окружающим. Девушки всё же пришли на ужин. Ригнья утопала в моей футболке, Шеллья же обернулась грубым полотенцем, которое явно было маловато для еë рвущейся наружу красоты. Впрочем, я всë ещё ощущал голод, поэтому не особо пялился. Еда может усмирить инстинкт размножения. Присутствие девушки, с которой у тебя отношения, тоже. Но еда справляется с этим лучше. После ужина Ригнья предложила переместиться в какое-нибудь более уютное помещение, видно, избыток пространства в обеденном зале еë напрягал. В результате мы оказались в моей спальне – самом маленьком помещении коттеджа. Ригнья тут же успокоилась. Тесное помещение, занятое огромным пышным матрасом, напоминало конуру, но спать в нём действительно было комфортно. Ригнья и уснула почти сразу. Она легла на бок, положила голову на бедро Шелльи и отключилась. Шеллья изобразила комичную гримасу, мол, смешная девочка эта Ригнья Карак, потом расслабленно откинулась на подушку, как будто спальня принадлежала ей самой, а не мне и неожиданно спросила: – Орун, ты хороший кузнец? Я задумался. Нет, ответ был ясен: я неплохой кузнец, конечно не профессионал, но кое-что умею. Я попытался определить своë отношение к Шеллье. Она безудержно наглая и безупречно привлекательная. Такие люди меня обычно бесят. Например, Юнья Тарок, мой контракт, принёсший мне практически новую жизнь, была отвратительно совершенна. Как породистая лошадь. Как питомник идеальных растений, саженцев или сеянцев, как фрукт, нарисованный художником-гиперреалистом для рекламы идеального ресторана. Юнья вызывала отвращение, хотя кривые математических вероятностей прочили ей стать точкой отсчёта для чего-то великого. Шеллья же была стихийной и неупорядоченной, как заброшенный сад, позабывший садовника и живущий по своим правилам и законам. Великолепный сад. Отметающий желание упорядочить и способность анализировать. Я видел еë пару раз, слышал от неё несколько слов, но готов был есть у неё с рук, хотя это мне совсем не нравилось, но было понятно, что находиться рядом с ней – подобно прикосновению к потерянному раю. Это нечестно. По отношению ко мне. По отношению к Ригнье. – Ну?! Обаяние Шелльи бесило. Интересно, она сама осознаëт свою силу, или это как явление природы, то есть в буквальном смысле стихийно? Может быть, любые рассчёты вероятностей, которыми славился Атерак, дадут сбой при столкновении с этой стихией? Математика может найти любой ответ, но пока что-то не случится, он – лишь вероятность. Апостериори всем всё ясно и без математики. Атерак слеп, обращаясь к вероятному будущему. Так же, как и я. – Шеллья, я не люблю самодеятельность, – я повторил то, что раньше говорил заму, слово в слово. – Хм... Тебе придётся объяснить мне, что ты от меня хочешь. Оставь всякие приëмы, на меня они не действуют, говори прямо. Она приподняла брови. – Приëмы? Ну точно. Это не приëмы. Ей что-то нужно и она действует инстинктивно, естественно, так, как действовал бы опытный переговорщик, только у неё это от природы. – Я вижу, что тебе что-то нужно от меня. Должно быть, тебе это кажется важным. Ты включаешь всё своë обаяние... – Обаяние?.. Она реально удивилась. Это было понятно по мгновенной, на долю секунды, реакции зрачков – расширились и сузились. – Э. Хм. Шеллья. Если ты не понимаешь: ты всегда в центре внимания? Например, как вчера, когда девочки спорили, от кого нужно рожать детей? – В центре? Когда? Бессовестная честность и убойная наивность. Такое не может быть даром богов. Это искушение, ведущее ко греху. – Ладно. Поделись со мной своим гениальным планом. – А. Ага, – она нисколько не смутилась. – Понимаешь, если формальный бит во время выступления заменить на удары молота по наковальне. Понимаешь, ковать некое изделие, соответствующее теме выступления. И в конце демонстрировать его. Ещё и рисунок танца подстроить под это изделие, например, под звезду или цветок. Ага? – Ну, хорошо. Сколько длится выступление? – Минут пять. – Толковое изделие не выковать за такое время. – Ага, я думала... Можно сделать заготовку и только доводить еë до ума, а вокруг искры, пламя из горна... – Она только нагреется за четыре минуты. – Ну придумай что-нибудь! Ты же понял концепцию! – Можно ковать холодную медь или латунь, то есть по сути это будет чеканка, а горящий горн чисто для антуража... – Вот видишь! Действительно, я увидел... Увидел, что вовлëкся в обсуждение, которое Шеллья мне навязала. Синья была искуссна в этом. Шеллья безыскусна и этим опасна. Она сидела прямо посередине моего огромного матраса, я же скромно устроился на самом уголке. Я попытался сесть более вальяжно. Матрас сопротивлялся. Я посмотрел на Ригнью. Она пригрелась рядом с Шелльей и напоминала котëнка. Мне тоже захотелось стать котёнком, но я не посмел. Вместо этого я осторожно прилëг на краешек матраса и почти сразу провалился в сон. Проснувшись глубоко за полночь, я долго соображал, что происходит. Лежать на полу было холодно, несмотря на то, что пол во всём коттедже застелен толстым ковром. В маленькое окошко под потолком смотрела Луна. Все одеяла и подушки сгруппировались в центре, вокруг раскинувшейся в позе звезды невероятно привлекательной девушки. Звезда. Цветок. Изделие. Чеканка. Медь. Цвет волос Шелльи. Ригнья лежала у неё в ногах, свернувшись калачиком. Я встал и вытащил одно одеяло. Шеллья во сне нахмурилась, как будто я был плохим учеником, а она строгой учительницей. Она слишком красива. Настолько, что я готов забыть о Ригнье, которую... Люблю ли я Ригнью? Готов ли пожертвовать собой ради Ригньи – это проверочный вопрос. Любовь без готовности пожертвовать собой – всего лишь удовольствие. Я накрыл Ригнью одеялом.